Я переспала с богом и теперь плачу алименты

— Ладно, — сказала я себе. — Ты справлялась и не с таким. Вспомни, как ты в прошлом году передвигала мебель в общежитии одна. И как ремонтировала кран, когда сантехник не пришёл. Ты сильная. Ты справишься.

Алтарь нашёлся не сразу. Это была низкая каменная платформа в дальнем конце зала, заваленная обломками колонн. Когда-то на ней, наверное, стояла статуя или горел огонь. Сейчас — только трещины, плесень и противный запах сырости.

Я подошла ближе. Провела рукой по поверхности — камень был шершавым, холодным, и на нём всё ещё можно было разглядеть какие-то символы. Те самые перевёрнутые восьмёрки, как на татуировках Азраила. Они слабо светились, когда я касалась их, но быстро гасли.

— Храм Хаоса, — пробормотала я. — Звучит как название дешёвого хоррора.

Я взяла кирку. Взвесила в руке. Инструмент был тяжёлым, неудобным, и ручка натирала ладонь.

— Надо было на фитнес ходить, — сказала я себе с горечью. — А не лежать на диване с чипсами.

Первый удар пришёлся по большому обломку, который лежал прямо на алтаре. Кирка звякнула, обломок даже не шелохнулся. Зато отдачей мне чуть не выбило плечо.

— Больно, — констатировала я. — Очень больно.

Второй удар. Третий. На четвёртом я сбила кожу на ладони — просто потому, что кирка скользнула. Показалась кровь — яркая, красная, на фоне серого камня она выглядела чужеродной, словно я испортила картину.

— Отлично, — сказала я. — Теперь ещё и рана. Бинтов нет. Антисептика нет. И бога, который мог бы залечить, — тоже нет. Потому что он, видите ли, наблюдает.

Я подняла голову к потолку. Там, где обрушилась крыша, виднелось фиолетовое небо. И в этом небе, на самом краю, я заметила силуэт. Большой, чёрный, с расправленными крыльями.

Азраил смотрел на меня. Не прятался. Просто сидел на балке, как ворон на заборе, и наблюдал.

— Помог бы, — крикнула я ему. — Ты же бог!

— Я бог хаоса, — донёсся его голос. — Хаос означает, что я не помогаю. Я наблюдаю. И иногда разрушаю.

— Полезный навык в семейной жизни, — буркнула я и снова взялась за кирку.

Я работала долго. Не знаю, сколько именно — времени здесь не было. Фиолетовое небо не меняло оттенка, солнце не садилось, и только усталость подсказывала, что прошло уже несколько часов.

Я расчистила алтарь от крупных обломков. Потом принялась за мелкие — их нужно было убрать руками, потому что лопата не влезала в щели. Камни были острыми, резали пальцы, и к концу этого этапа мои руки превратились в сплошную рану.

— Я похожа на пациента отделения травматологии, — сказала я вслух, разглядывая ладони. — Если вернусь домой, возьму кредит на лечение.

Алтарь был чист. Но не восстановлен. Потому что «восстановить» — это не просто убрать мусор. Это значит — вернуть ему былую форму. А для этого нужны были раствор, инструменты и хотя бы минимальные навыки каменщика.

У меня не было ничего.

Я села на пол, прислонившись к стене, и заплакала. Тихо, без всхлипов — просто слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью. Мне было жалко себя. И кота. И свою дырявую куртку, которая осталась в той квартире, которую я, наверное, уже никогда не увижу.

— Ты плачешь, — раздался голос над ухом.

Я подскочила. Азраил стоял рядом — бесшумный, как тень. Его крылья были сложены за спиной, но я видела, как они подрагивают, словно он готов взлететь в любой момент.

— А ты не подглядывай, — вытерла я слёзы грязной рукой, размазывая грязь по лицу. — Не видел, как девушки плачут?

— Видел, — ответил он спокойно. — Но те, кто плакал, обычно просили пощады. Или молили о смерти. А ты плачешь, потому что… у тебя нет раствора?

— Потому что у меня нет ничего, — сказала я. — Нет инструментов, нет материалов, нет рук, потому что я их поранила, и нет сил, потому что я не спала, не ела и вообще я не каменщик, а менеджер по рекламе, чёрт возьми!

Он наклонил голову. Его чёрный глаз — без зрачка — отражал моё лицо, искажённое злостью и усталостью.

— Но ты расчистила алтарь, — заметил он. — Это больше, чем делали другие.

— Другие? — переспросила я. — До меня были другие?

— Трое, — сказал Азраил. — Они призывали меня раньше. Двое умерли от страха, когда увидели меня. Третья попыталась сбежать и упала в бездну.

Я сглотнула.

— А я?

— Ты ругаешься. И требуешь пелёнки. — В его голосе промелькнуло что-то, похожее на уважение. — Ты другая.

— Спасибо, — буркнула я. — Но это не отменяет того факта, что я не могу восстановить алтарь без раствора.

Азраил помолчал. Потом присел на корточки передо мной. Так близко, что я снова почувствовала запах озона. Он взял мою руку — осторожно, как будто я была хрупкой — и провёл пальцем по ране.

Я вскрикнула от неожиданности. Но боль прошла так же быстро, как и появилась. Рана затянулась. Кожа стала розовой и гладкой, будто ничего и не было.

— Магия, — сказал он. — Ты просила научить. Начнём с малого. Заживление.

Я уставилась на свою ладонь. Потом на него.

— Ты мог сделать это раньше, — сказала я с укором.

— Ты не просила, — ответил он. — Ты требовала. А требования я выполняю только по контракту.

— Ты издеваешься?

— Я бог хаоса, — повторил он. — Издевательства — это моё второе имя.

Я открыла рот, чтобы ответить, но вдруг заметила, что его рука всё ещё держит мою. Пальцы у него были длинные, тёплые, с чёрными ногтями. И на них тоже пульсировали те самые перевёрнутые восьмёрки.

— Отпусти, — сказала я тихо.

Он отпустил.

— Ты расчистила алтарь, — повторил он, вставая. — Этого достаточно. Я подпишу контракт.

— Погоди, — я вскочила на ноги, чувствуя, как затекли колени. — То есть всё? Я победила?

— Ты доказала, что не сдаёшься. — Он смотрел сверху вниз, но в его взгляде не было высокомерия. — Для меня это важнее, чем раствор и кирпичи. Я могу поднять камень, расчистить руины и залечить трещины. Но вернуть храму право жить не могу без свободного свидетеля из мира смертных. Мне нужен не работник. Мне нужен тот, кто не сломается, когда рухнет последняя стена.

Я смотрела на него и не верила.

— То есть я прошла твой тест?

— Да.

— И теперь ты подпишешь брачный контракт, где будет прописано моё право на декрет и половину пелёнок?

Он поморщился, как от зубной боли.

— Да.

— И отправишь меня домой, если я передумаю?

— Если передумаешь — да. Но ты не передумаешь.

— Это почему же?

Он шагнул ко мне. Так близко, что я упёрлась спиной в стену. Его лицо — красивое, страшное, с разными глазами — нависло надо мной.

— Потому что ты уже здесь, — сказал он шёпотом. — Ты дышишь воздухом моего мира. Ты коснулась моего алтаря. И теперь ты часть меня. Хочешь ты этого или нет.

У меня перехватило дыхание. Не от страха. От чего-то другого — горячего, колючего, что разлилось по венам, как то дешёвое красное вино, только в сто раз сильнее.

— Это ты так флиртуешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Я так заявляю права, — ответил он. — Но если хочешь, можешь считать это флиртом.

Он отступил. Взмахнул рукой — и в воздухе появился свиток. Длинный, с золотыми печатями, он парил между нами, мерцая.

— Диктуй свой контракт, Полина Сергеевна, — сказал Азраил, и впервые его губы изогнулись в улыбке, которая не была ни насмешливой, ни угрожающей. Она была… почти нежной.

Я выдохнула.

— Пункт первый, — начала я, собираясь с мыслями. — Брачный контракт заключается на следующих условиях…

И мы начали торговаться.

Бог хаоса и менеджер по рекламе. В полуразрушенном пантеоне, под фиолетовым небом. Он диктовал условия, я торговалась. Я требовала золото, он предлагал души. Я настаивала на декрете, он спрашивал, что такое «выходные».

Мы проговорили, наверное, час. Или два. Или вечность — здесь всё равно не было времени.

К концу переговоров у меня болела голова, у него дёргалось крыло, а контракт исписали с обеих сторон.

— Я никогда не встречал такого упрямого существа, — сказал Азраил, ставя свою подпись — иероглиф, похожий на разорванную бесконечность.

— А я никогда не встречала бога, который не знает, что такое пелёнки, — ответила я, расписываясь. Имя было написано кириллицей, и на фоне золотых рун оно выглядело абсурдно. Но Азраил не возражал.

Свиток свернулся и исчез.

— Теперь ты моя жрица, — сказал он. — И моя… как это называется? Жена?

— Не жена. Контрагент по договору. — Я поправила джинсы. — И давай сразу договоримся: спальня у меня отдельная. Личная жизнь — только по взаимному согласию. И никаких «ты должна родить наследника прямо сейчас». Я хочу сначала обустроить быт.

— Что значит «обустроить быт»? — нахмурился он.

— Это значит — нормальная кровать, горячая вода, еда, посуда, туалетная бумага и сменное бельё. — Я загнула палец. — И отопление. Тут холодно, как в склепе.

Азраил посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Я зевнула. — Устала, замёрзла, хочу спать. Показывай, где моя комната.

Он молча развернулся и пошёл.

Я пошла за ним, глядя на его широкую спину, на складки рваной мантии, на крылья, которые волочились по каменному полу, оставляя тонкие царапины.

И думала о том, что, кажется, вляпалась по-крупному.

Но почему-то впервые за долгое время мне не было страшно.

Глава 3. Покои жрицы

Комната, которую Азраил выделил мне, оказалась бывшей кладовкой. Я поняла это по полкам, на которых когда-то хранились амфоры и мешки с крупой. Сейчас амфоры были разбиты, крупа рассыпана, а на полу валялись кости — то ли животных, то ли кого-то ещё. Я решила не уточнять.

— Это моя комната? — спросила я, стоя на пороге.

— Это покои жрицы, — невозмутимо ответил Азраил. — Ты просила отдельное пространство. Вот оно.

— Здесь нет кровати.

— Жрицы спали на циновках.

— Я не жрица. Я менеджер по рекламе. Мне нужен матрас. Ортопедический. И подушка.

Он вздохнул. Этот вздох начинал меня пугать — в нём была такая бездна усталости, будто я была не первой его проблемой, а тысячной.

— Что такое ортопедический матрас?

— Это такая штука, на которой не болит спина после сна. Я не хочу просыпаться с защемлением нерва. У меня и так жизнь — боль.

Азраил провёл рукой по лицу. Я заметила, что под ногтями у него чернота — не грязь, а какое-то свечение, будто он держал в руках угли.

— Хорошо, — сказал он. — Я создам тебе кровать. Но завтра. Сегодня я устал.

— Ты бог! — возмутилась я. — Боги не устают!

— Я бог хаоса, — терпеливо ответил он. — А хаос утомляет. Особенно когда его требует смертная в драных джинсах.

Я хотела огрызнуться, но вдруг заметила, что он действительно выглядит уставшим. Не так, как люди — с мешками под глазами и бледной кожей. А по-другому: его татуировки светились тускло, крылья обвисли, и даже разница в цвете глаз стала менее заметной.

— Ладно, — сдалась я. — Но циновку дай. И одеяло. И чай.

— Чай?

— Настой из трав. Горячий. Иначе я не усну.

Азраил щёлкнул пальцами. В углу комнаты появилась циновка — не пыльная, а новая, пахнущая чем-то травяным. Рядом — одеяло, толстое, шерстяное, и подушка, набитая, кажется, сушёными лепестками. А на полу — глиняная кружка с парящей жидкостью.

Я поднесла кружку к носу. Пахло мятой и мёдом. И ещё чем-то неуловимым — может быть, магией.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он кивнул и вышел, не оборачиваясь.

Я осталась одна в бывшей кладовке, под фиолетовым светом, который просачивался сквозь трещины в стенах. Сделала глоток чая — он оказался обжигающе горячим и невыносимо вкусным. Такой вкус бывает только во сне, когда все рецепторы работают на сто процентов, а реальность отступает.

— Что я здесь делаю? — спросила я у пустоты.

Пустота не ответила. Только где-то далеко завыл ветер, и мне показалось, что в этом вое слышится имя — моё или его, я не разобрала.

Я легла на циновку, укрылась одеялом и закрыла глаза. В голове крутились обрывки мыслей: кот, контракт, пелёнки, золотой глаз, чёрный глаз, храмы, руины, запах озона. И почему-то — его улыбка. Та, которая была почти нежной.

Я уснула, как провалилась.

Мне снился мой мир. Офис с серыми стенами, начальник, который кричал на меня за то, что я опоздала на пять минут. Кот, который царапал обои. Холодильник, который гудел и плакал. Всё серое, плоское, безвкусное. И среди этого — фиолетовая вспышка. И крылья. И голос, который сказал: «Ты часть меня».

Я проснулась от того, что кто-то дышал мне в затылок.

Медленно, очень медленно я повернулась.

Азраил сидел на полу рядом с циновкой. На коленях у него лежал кот. Мой кот. Лысеющий, вредный, с вечно недовольной мордой. И он мурлыкал.

— Как? — только и смогла спросить я.

— Я открыл не полноценный портал, а нитяное окно, — сказал Азраил. — После твоего призыва между мирами осталась тонкая связь. Через неё можно на несколько минут протянуть руку, голос, небольшую вещь — или очень упрямое животное, которое отказалось слезать с подоконника. Человека так не проведёшь. Тебя обратно — тем более. Для этого нужна устойчивая дверь. Но кота я забрал. Ты просила покормить. Я подумал, что ему будет спокойнее рядом с тобой.

— Ты украл моего кота?

— Я спас твоего кота, — поправил он. — В твоей квартире прорвало трубу. Соседи снизу залили всё. Твой кот сидел на подоконнике и орал. Я забрал его до того, как приехали спасатели.

Я села. Медленно, потому что голова кружилась.

— Прорвало трубу? — переспросила я.

— Да. Сейчас твоя квартира — бассейн. Но я заморозил воду. Когда вернёшься, разберёшься.

Я посмотрела на кота. Кот посмотрел на меня. В его глазах было столько укора, будто это я была виновата в прорыве трубы.

— Ты хоть паспорт ему взял? — спросила я.

— Паспорт?

— Документ. С печатью. Чтобы доказать, что это мой кот.

Азраил на миг задумался. Потом протянул мне маленький пергамент, на котором было написано: «Сие животное, именуемое Кот, принадлежит жрице Полине Сергеевне Тумановой. Подпись: Азраил, Владыка Хаоса».

Я прочитала. Перечитала. И засмеялась.

— Ты выдал ему божественную справку?

— Я выдал тебе доказательство права собственности, — сухо ответил он. — В моём мире это называется «печать крови». Ни один суд не оспорит.

Кот спрыгнул с его колен, подошёл ко мне, понюхал мою руку и лёг рядом, свернувшись клубком. Он был тёплым и пах домом — дешёвым кормом и старой мебелью.

— Спасибо, — сказала я во второй раз за сутки. Это было странно — благодарить бога хаоса за спасение кота. Но, наверное, такова была моя новая реальность.

Азраил встал. Его крылья расправились, и в тусклом свете они казались не чёрными, а тёмно-синими, как ночное небо перед грозой.

— Завтра начнём, — сказал он. — Я буду учить тебя магии. Ты будешь восстанавливать храмы. А вечером мы обсудим… пелёнки.

— Ты запомнил это слово? — удивилась я.

— Я запомнил всё, что ты сказала, — ответил он. — Я бог хаоса. Моя память — это хаос. В нём есть место для пелёнок.

Он вышел. Я осталась с котом.

— Ну что, — сказала я коту. — Похоже, мы вляпались.

Кот чихнул. И начал вылизывать лапу.

Я лежала на циновке, смотрела в потолок и думала. О том, что завтра начнётся что-то новое. Что у меня есть контракт, кот, бог, который, кажется, не собирается меня убивать. И что я, кажется, начинаю привыкать к фиолетовому небу.

Это было страшно. Но не настолько, чтобы не попробовать.

Глава 4. Первый урок хаоса

Утром (если можно назвать утром момент, когда фиолетовое небо стало чуть светлее) меня разбудил кот. Он сидел у меня на груди и требовательно мяукал, тыкая мокрым носом в подбородок.

— Да-да, корм, — пробормотала я, не открывая глаз. — Сейчас…

Я села. Вокруг были руины. Кот. И глиняная кружка с остывшим чаем.

Реальность ударила, как пощёчина.

— Это не сон, — сказала я коту. — Мы действительно в мире, где бог хаоса хочет, чтобы я родила ему ребёнка.

Кот мяукнул с таким видом, будто говорил: «Ну и что? Главное, чтобы кормили вовремя».

Я встала. Циновка была неудобной, но спать на ней оказалось лучше, чем на полу в общаге. Видимо, магия всё-таки работала.

Я вышла из бывшей кладовки в коридор. Фиолетовый свет лился сверху, и я увидела, что в светлом цикле пантеон выглядит иначе. Тени стали мягче, а в воздухе пахло не только сыростью, но и чем-то сладким — может быть, цветами, которые росли в трещинах.

Азраил ждал меня в тронном зале. Он стоял у разбитой статуи, которая изображала, кажется, его самого. У статуи не хватало головы и обеих рук, но даже так было понятно, что когда-то она была величественной.

— Ты опоздала, — сказал он, не оборачиваясь.

— У меня не было часов, — ответила я. — И будильника. И вообще, я не знаю, сколько времени. Тут солнце не встаёт.

— Здесь нет солнца, — согласился он. — Есть только свет Хаоса. Он не подчиняется дню и ночи так, как у вас, но всё же дышит циклами. Их можно научиться чувствовать. Закрой глаза.

Я закрыла.

— Сосредоточься на своём дыхании. Почувствуй, как воздух входит и выходит. Теперь представь, что каждый вдох — это один удар сердца. Сосчитай.

Я считала. Десять вдохов. Двадцать. Пятьдесят.

— Открой, — велел он.

Я открыла глаза.

— Ты насчитала пятьдесят три вдоха, — сказал он. — Это примерно час. Ты спишь по восемь часов. Ты проснулась, когда прошло ровно четыреста тридцать вдохов с момента, как я покинул твою комнату.

Я уставилась на него.

— Ты что, считал мои вдохи?

— Я бог хаоса, — терпеливо сказал он. — Хаос — это не беспорядок. Это альтернативный порядок. Я чувствую всё, что происходит в моём мире. Включая твоё дыхание.

— Это жутко, — сказала я.

— Это полезно, — ответил он. — Теперь иди умойся. Вода в бассейне за алтарём. Она холодная, но живая.

— Что значит «живая»?

— Она помнит всё, что видела. Иногда она шепчет.

Я решила, что не буду уточнять. Пошла умываться.

Бассейн оказался небольшим круглым водоёмом, выложенным чёрным камнем. Вода в нём была прозрачной, но на дне мерцали огоньки — как маленькие звёзды. Я наклонилась, зачерпнула ладонями. Вода была ледяной, но когда она коснулась лица, я почувствовала, как уходит усталость. И ещё — мне показалось, что я слышу шёпот. Не слова, а ощущения: кто-то грустил, кто-то ждал, кто-то надеялся.

— Ты слышишь? — спросил Азраил, появившись за моей спиной.

— Воду?

— Души, — поправил он. — Те, кто когда-то служили в этом храме. Они ушли, но частица их осталась в воде.

— Жутко, — повторила я.

— Это жизнь, — сказал он. — Идём.

Мы вернулись в тронный зал. Азраил указал мне на место в центре — на полу была выложена мозаика, изображающая разорванную восьмёрку.

— Сядь, — велел он.

Я села. Камень был холодным, и я пожалела, что не захватила подушку.

— Сегодня ты узнаешь, что такое хаос, — начал он, садясь напротив. — Не тот хаос, который ты видишь в руинах. А тот, который внутри. В каждом человеке есть искра первородного беспорядка. Это то, что заставляет тебя выбирать не ту дорогу, говорить не те слова, любить не того человека. Это свобода. И это проклятие.

— Звучит как описание моей жизни, — буркнула я.

— Возможно, — не стал спорить он. — Чтобы управлять хаосом, нужно сначала его почувствовать. Закрой глаза.

Я закрыла.

— Представь самую хаотичную ситуацию в твоей жизни.

Я представила. Экзамен, на который я опоздала, потому что сломала каблук, а потом оказалось, что я перепутала аудитории. Увольнение, когда меня выгнали за то, что я отказалась работать в выходные. Разрыв с парнем, который сказал, что я «слишком сложная». Всё это было хаосом. Бессмысленным, несправедливым, раздражающим.

— Вижу, — сказал Азраил. — Теперь представь, что этот хаос — не враг. А инструмент. Что ты можешь его согнуть, как ветку. И направить туда, куда хочешь.

— Как?

— Представь, что ты держишь в руках клубок ниток. Все нитки — это твои мысли, твои страхи, твои желания. Они перепутаны. Твоя задача — распутать. Но не разрывая. А находя начало.

Я сидела с закрытыми глазами и пыталась. Клубок был огромным. В нём были нитки чёрные — обиды. Красные — гнев. Синие — грусть. Жёлтые — надежда. Они сплелись так плотно, что я не видела, где начало.

— Я не могу, — сказала я.

— Можешь, — ответил он. — Ты уже делала это. Когда требовала контракт. Когда торговалась за пелёнки. Ты не дала хаосу поглотить тебя. Ты сама стала хаосом.

Я открыла глаза.

Азраил сидел напротив, и в его золотом глазу я увидела своё отражение. Не жалкое, не испуганное. А какое-то… сияющее.

— Что мне делать? — спросила я.

— Возьми камень, — сказал он и протянул мне небольшой чёрный голыш. — И скажи ему, чтобы он стал мягким.

— Что?

— Попробуй. Представь, что камень — это твоя проблема. И ты можешь её изменить. Не силой, а… желанием.

Я взяла камень. Он был холодным, твёрдым, с острыми краями. Я сжала его в кулаке.

— Стань мягким, — сказала я неуверенно.

Ничего не произошло.

— Увереннее, — сказал Азраил. — Ты не просишь. Ты требуешь.

— Стань мягким! — повторила я громче.

Камень нагрелся. Я испугалась и разжала ладонь — камень упал на пол, но не раскололся, а… сплющился. Как пластилин. Он стал мягким и податливым, будто глина.

— О, — сказала я.

— О, — повторил Азраил с довольной усмешкой. — У тебя есть дар.

— Я просто разозлилась.

— Хаос любит злость, — кивнул он. — Но злость быстро проходит. Нужно, чтобы твоя воля была ровной, как пламя свечи. Не как пожар.

Он поднял сплющенный камень. Подул на него — и камень снова стал твёрдым, но теперь он был похож на монету. Круглую, гладкую, с отпечатком моих пальцев.

— Это твой первый артефакт, — сказал он, протягивая мне монету. — Храни его. Когда будешь сомневаться, вспоминай, что ты можешь изменить даже камень.

Я взяла монету. Она была тёплой и приятно тяжёлой.

— А теперь, — сказал Азраил, вставая, — практика. Мы идём восстанавливать алтарь. Тот самый, который ты расчистила.

— Но я не умею строить!

— Ты не будешь строить. Ты будешь приказывать камням вернуться на свои места.

Я сглотнула.

— А если у меня не получится?

— Если не получится, — сказал он, — я буду менять пелёнки. Но сначала — ты.

Он развернулся и пошёл к восточному крылу. Я пошла за ним, сжимая в кулаке каменную монету и чувствуя, как внутри разгорается что-то новое. Не злость. Не страх. А что-то похожее на азарт.

И ещё — мне очень хотелось доказать ему, что я могу.

Не потому, что он бог. А потому, что он смотрел на меня так, будто я была не просто смертной, а кем-то большим.

Мы пришли в восточное крыло. Алтарь стоял чистый, но пустой. Вокруг валялись обломки — те самые, которые я вчера с таким трудом отодвигала.

— Встань перед алтарём, — велел Азраил.

Я встала.

— Закрой глаза. Почувствуй каждый камень. Где он лежал раньше? Куда упал? Каким был?

Я закрыла глаза. И вдруг увидела. Не глазами — памятью камней. Это было странное ощущение — будто я стала частью пола, стен, потолка. Я чувствовала, как обломки лежат, как они хотят вернуться на свои места, как им одиноко и холодно.

— Вернитесь, — прошептала я.

Ничего.

— Громче, — сказал Азраил.

— Вернитесь! — крикнула я.

И камни зашевелились.

Сначала медленно, будто просыпаясь. Потом быстрее. Они поднимались в воздух, поворачивались, находили свои места и укладывались обратно. Трещины затягивались, как раны. Сколы заполнялись светом.