Я переспала с богом и теперь плачу алименты

Я переспала с богом и теперь плачу алименты

Анастасия Дес

© Анастасия Дес, 2026

ISBN 978-5-0070-0535-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог. Сон, который не должен был сниться

Во сне меня целовали так, будто я была не случайностью, а выбором.

Я лежала на чёрном шёлке, тёплом, почти живом, и смотрела в потолок, которого не существовало. Надо мной медленно текло фиолетовое небо, будто кто-то разлил сумерки прямо по воздуху и забыл собрать. Чужая ладонь замерла у моей талии с такой уверенностью, словно давно знала каждый изгиб. Не жадно. Не грубо. Так, будто спрашивала — и уже заранее слышала согласие.

— Полина, — сказал мужской голос, низкий, хрипловатый, от которого у меня по спине пошла горячая дрожь.

Я не видела его лица полностью. Только подбородок, тень скулы, тёмные волосы, упавшие мне на плечо. Только рот — слишком красивый для сна, слишком настоящий для фантазии. Только запах — озон, горький миндаль и что-то ещё, от чего хотелось и прижаться ближе, и немедленно сбежать.

Он наклонился, коснулся губами моей шеи, и по спине прокатилась горячая дрожь. Не потому, что он делал что-то особенное. А потому, что во сне меня впервые за долгое время касались так, будто я достойна внимания.

Чужая рука поднялась выше. Пальцы задержались у воротника рубашки, медленно, почти насмешливо, как будто у меня ещё оставался шанс сказать «нет».

— Скажи, что хочешь этого, — тихо произнёс он.

Я хотела спросить, кто он. Хотела оттолкнуть. Хотела, как любая нормальная женщина, сначала узнать хотя бы имя мужчины, который так уверенно укладывает меня в свою тьму. Но вместо этого лишь сильнее впилась пальцами в шёлк и выдохнула:

— Хочу.

Он улыбнулся — я не увидела улыбку, а скорее почувствовала её кожей. Потом поцеловал. Медленно, неторопливо, как будто времени было столько, что им можно было накрыть нас обоих с головой.

Я ответила сразу. Жадно. Слишком жадно для женщины, которой так давно не было по-настоящему тепло рядом с кем-то. Его ладонь легла мне на бедро, и мир будто качнулся нам навстречу. Я подалась ближе, и он, кажется, тихо выругался — не зло, а так, как ругаются люди, когда получают слишком желаемое.

— Какая ты… — начал он и не договорил.

— Какая? — шепнула я.

Он поднял голову.

И я увидела глаза.

Один — золотой. Второй — чёрный, без зрачка, как будто в человеческое лицо кто-то вделал кусок живой ночи.

Меня будто окатило холодной водой.

— Кто ты?.. — выдохнула я.

Он провёл большим пальцем по моей нижней губе.

— Тот, кого тебе лучше было бы никогда не звать.

И в эту секунду мир распался.

Я проснулась с сухим ртом, глухо колотящимся сердцем и котом, который наступил мне лапой ровно туда, где у людей должна быть совесть.

— Кузя, чтоб тебя, — простонала я, открывая глаза.

Потолок был не фиолетовый. Обычный. В трещинах. За окном кто-то орал матом на парковке. Холодильник дребезжал так, будто собирался умереть и забрать меня с собой. Никакого шёлка. Никакого загадочного мужчины. Только продавленный диван, пакет из «Пятёрочки» на стуле и мой кот, который смотрел с выражением: «Проснулась? Отлично. Теперь корми».

Я села, прижала ладонь к лицу и тихо выругалась.

Мне двадцать три. У меня диплом по рекламе, работа в аутсорсинговом колл-центре, кредит за телефон и личная жизнь такой степени уныния, что мозг, видимо, решил поддержать меня эротическими спецэффектами. Причём не с соседом сверху, не с бывшим однокурсником и даже не с каким-нибудь актёром. Нет. С каким-то пугающе красивым демоном из сериала «Привет, у тебя проблемы с психикой».

Хуже всего было то, что мне этот сон понравился.

Очень.

Я добрела до кухни, налила воду из чайника в кружку с отколотой ручкой и поняла, что меня опять ждёт обычный день. Работа, крики клиентов, сообщения от хозяйки квартиры, напоминание от банка, что у меня есть обязательства, и молчание от мира, который давно перестал обещать чудо.

Именно в тот вечер я особенно остро почувствовала, что моя жизнь не идёт — она тянется.

В моей жизни ничего не происходило.

Я поняла это, когда уже сидела на полу своей однушки в съёмной хрущёвке, разложив перед собой колоду Таро. Не потому, что верила в магию. А потому, что в этой гребаной реальности больше не на что было надеяться.

Двадцать три года. Высшее образование по специальности «реклама и связи с общественностью». Работа, где я восемь часов в день принимаю на себя чужую ярость за чужие ошибки. Зарплата — смехотворная. Квартира — наполовину моя, наполовину коммунальный кошмар. Бывшая одногруппница, с которой я снимала жильё, уехала к парню и оставила мне посуду, коммуналку и стойкое ощущение, что даже люди умеют исчезать эффективнее, чем деньги.

Зато кот остался.

Старый, лысеющий, вредный. Лучший мужчина в моей жизни на тот момент.

— Ладно, — сказала я пустой комнате. — Если карты не врут, покажите мне хоть что-нибудь. Только не очередной сон про подозрительно горячего незнакомца. И без того неловко.

Я была слегка пьяна. Не в стельку. Ровно настолько, чтобы перестать чувствовать себя идиоткой.

Колода досталась мне от бабушки. Той самой, которая лечила травами, спорила с телевизором и утверждала, что пластиковые карты придумали бесы для удобства бухгалтерии. Перед моим отъездом в университет она сунула колоду мне в сумку и сказала: «Пригодится, когда перестанешь верить людям».

Тогда я посмеялась.

Теперь мне было не смешно.

В интернете я нашла простейший расклад — карта дня — и вытянула одну.

Башня.

— Спасибо, — пробормотала я. — Поддержали.

Вторая карта — Шут.

— Ну это уже хамство.

Я отпила вина прямо из бокала, потом перетасовала колоду и выложила карты на прошлое, настоящее и будущее. Луна. Повешенный. Колесо Фортуны.

На фоне моей жизни это выглядело как диагноз, приговор и издевательская открытка от судьбы.

Я бы, наверное, на этом и остановилась, если бы не конверт на дне шкатулки.

Он лежал там с тех пор, как умерла бабушка. Плотный, пожелтевший, с надписью её рукой: «Откроешь, когда будет совсем плохо. Но только если готова платить».

— Бабуль, — сказала я, разрывая бумагу, — у меня в наличии долги, нервный тик и кот. Платить особенно нечем.

Внутри была ещё одна карта.

Совсем не такая, как остальные. Чёрная. С серебряным рисунком, который будто дышал. Посреди — перевёрнутая восьмёрка, разорванная в центре. А под ней руны, которые я не знала и всё же почему-то поняла сразу.

«Хаос. Сущий. Тот, кто был до начала. Тот, кто вернётся после конца».

У меня по затылку пробежал холодок. Очень некстати вспомнился сон.

Те самые руки. Тот же запах грозы.

— Ну нет, — сказала я вслух. — Я не настолько несчастная, чтобы романтизировать собственный бред.

На обороте был бабушкин почерк:

«Чтобы призвать Сущего, коснись карты в полночь и произнеси: „Я открываю врата между мирами. Приди, тот, кто носит хаос в венах. Я стану твоей жрицей, а ты — моей судьбой“. Но помни: Сущий не терпит лжи. Он потребует плату. И эта плата — ты сама».

— Великолепно, — пробормотала я. — Бабушка оставила мне не наследство, а демонический сервис по вызову проблем на дом.

Часы показывали без пятнадцати полночь. За стеной сосед что-то сверлил, будто очень срочно хотел докопаться до центра Земли. Холодильник издавал предсмертные хрипы. Кузя сидел у миски и смотрел так, словно это я во всём виновата.

И вот тогда меня окончательно накрыло чувством, что терять мне особенно нечего.

— Ладно, — сказала я. — Что самое страшное может случиться?

Спойлер: почти всё.

Я коснулась карты и произнесла слова.

Сначала ничего не произошло. Я даже успела усмехнуться. Подумала, что утром будет стыдно, но хотя бы появится новый повод считать себя дурой. А потом карта вспыхнула серебром.

Пол исчез из-под ног.

Я не упала — меня вывернуло из реальности, как нитку из плохо зашитого шва. На одно короткое, чудовищное мгновение я увидела себя со стороны: хвост на макушке, растянутые джинсы, дешёвая футболка, приоткрытый рот. Очень героично. Очень достойно для женщины, которая, кажется, только что случайно вызвала неведомую дрянь.

Потом была темнота.

Не обычная. Живая. Настолько полная, что в ней не оставалось даже мысли о времени.

И в этой темноте я услышала голос.

— Ты посмела призвать меня, смертная?

Тот самый голос.

Из сна.

Голова у меня болела так, будто внутри кто-то пытался свернуть все извилины в одну трагическую спираль. Поэтому ответила я честно:

— А ты не ори. У меня и так день был дрянь.

Глава 1. Бог, которого я не звала

В себя я пришла на холодном камне с ощущением, что похмелье наконец-то решило меня добить.

Затылок пульсировал. Во рту пересохло. В висках стучало так, словно кто-то изнутри методично пытался выбить мне выход обратно в нормальную жизнь.

Первая мысль была простая: я отключилась дома и приложилась головой о плитку.

Вторая — куда менее приятная: у меня дома никогда не пахло древней пылью, сырой позолотой и грозой.

Я открыла глаза.

Надо мной уходил в темноту высокий свод. Вокруг поднимались колонны — треснувшие, осыпавшиеся, с остатками золота в прожилках. Руины были не киношные и не красивые. Настоящие. Сваленные статуи, каменные плиты, разбитые фрески, крошка под ладонями. Всё это выглядело так, будто кто-то однажды взял храм, сломал его о собственную ярость и больше не вернулся проверить последствия.

Небо над проломом в потолке было фиолетовым.

Не закатным. Не ночным. Просто фиолетовым, с тёмными прожилками, как старый синяк.

— Это сон, — сказала я вслух.

Голос дрогнул. Не от трепета перед чудом. От холода.

Я села, огляделась — и увидела его.

Сначала трон.

Чёрный, словно вырубленный из остывшей молнии. На спинке — крылья, каменные, тяжёлые, чужие. Потом силуэт мужчины, лениво откинувшегося назад, как будто всё вокруг действительно принадлежало ему по праву древней собственности.

И только потом — лицо.

Красивое той пугающей красотой, рядом с которой хочется немедленно проверить, где выход. Высокие скулы. Рот, созданный либо для приказов, либо для неприятностей. Длинные чёрные волосы. Шрамы. Тёмные татуировки на руке, напоминающие разорванные восьмёрки. И глаза.

Один — золотой.

Второй — чёрный.

Внутри у меня всё оборвалось.

Потому что я уже видела эти глаза.

Во сне.

Не целиком. Урывком. Достаточно, чтобы сейчас мне захотелось немедленно упасть обратно в обморок и сделать вид, что я вообще не просыпалась.

От него пахло ровно так же, как тогда: озоном, горьким миндалём и катастрофой, которую почему-то очень хочется потрогать руками.

— Ты, — сказал он.

И вот голос я узнала сразу. До мурашек. До стыда. До того унизительного факта, что моё тело вспомнило сон на долю секунды раньше, чем голова — опасность.

— Ты посмела призвать меня, смертная?

Я сглотнула, потом очень по-человечески поняла, что мне хочется в туалет, домой и никогда больше не пить красное полусладкое по акции.

— Я? — переспросила я. — Это ты меня сюда… выдернул? Перенёс? Украл? Как это у вас вообще называется?

Он чуть прищурился. Золотой глаз потемнел.

— Ты произнесла призыв. Я явился. Таков закон.

Злость пришла почти мгновенно. Старая добрая злость — единственное чувство, которое всегда включалось у меня раньше страха.

— Слушай, — сказала я, поднимаясь на ноги. — Я выпила вина, погадала на картах, поговорила с покойной бабушкой через конверт и, кажется, провалилась в нервный срыв. А теперь какой-то невероятно подозрительный мужик в рваной мантии рассказывает мне про закон. Ты вообще кто?

В тишине что-то зашевелилось под обломками. Где-то далеко капала вода.

Он поднялся.

Высокий. Слишком высокий. Когда он встал в полный рост, фиолетовый свет будто отступил, а у меня по спине пошёл холодный пот. Это было уже не «красивый мужчина». Это было существо, которое слишком давно привыкло, что мир уступает ему дорогу.

— Я — Хаос, — сказал он спокойно. — Сущий. Первородный. Тот, кто был до богов и останется после них. Меня зовут Азраил. Или Азарх. Или Владыка Разрушения. И все эти имена означают одно: я — конец всего.

— А я Полина Туманова, — сказала я. — У меня диплом, кот, кредит за телефон и нулевая готовность к мистическому беспределу. И я понятия не имею, как здесь очутилась.

Он подошёл ближе.

Чересчур близко.

Я отступила и тут же задела спиной край колонны. Больно. Отлично. Значит, не сон.

Азраил наклонился так, что я увидела собственное отражение в его чёрном глазу.

— Теперь ты моя, — сказал он.

Я отшатнулась. Ударилась спиной о колонну и взвыла от боли — камень был острым, словно его нарочно заточили.

— Моя? — заорала я. — Ты охренел, мужик? Я тебя первый раз в жизни вижу! Я не подписывала никаких контрактов! У меня нет ни печати, ни нотариуса, ни даже свидетелей! Какая, к чёрту, «моя»?

Он замер. Кажется, такого ответа он не ожидал.

Обычно смертные падали ниц. Или впадали в экстаз. Или начинали молиться. А эта — в драных джинсах и с красными от недосыпа глазами — кричит на него, как на базаре.

— Ты не понимаешь, — сказал он медленно, словно объяснял ребёнку. — Ты призвала Сущего. По древнему договору, призвавший становится жрицей. Жрица обязана восстановить храмы, принести жертвы и…

— И родить полубога, — закончила я за него. — Да, я прочитала мелкий шрифт. Но знаешь что? В моём мире такие договоры считаются недействительными, если одна из сторон была нетрезва. А я была пьяна. В стельку. Фактически — невменяема.

Он моргнул.

Оба глаза — золотой и чёрный — моргнули синхронно. И на миг мне показалось, что в чёрном появилась крошечная искра недоумения.

— Что значит «нетрезва»?

— Пьяная, — сказала я. — Бухая. В зюзю. Накачалась дешёвым алкоголем, потому что жизнь — говно. И если ты сейчас не отправишь меня обратно, я устрою здесь такой скандал, что твои разрушенные храмы покажутся тебе раем.

Азраил (или Азарх, или Владыка Разрушения) отступил на шаг.

Он смотрел на меня так, будто я была не человеком, а внезапно заговорившей табуреткой. В его глазах — обоих — читалось что-то новое. Не гнев. Не презрение. Кажется, удивление.

— Ты странная, — сказал он наконец.

— Я нормальная, — отрезала я. — Это у тебя потолок фиолетовый и трон в облезлой краске.

Он снова замолчал. А потом сделал то, от чего у меня отвисла челюсть.

Он улыбнулся.

Не зло. Не насмешливо. А так, будто увидел нечто забавное в первый раз за тысячелетия. Криво, с прищуром, но — искренне.

— Мне нравится твоя дерзость, смертная, — сказал он. — Давно никто не разговаривал со мной так.

— Это не дерзость, — устало ответила я. — Это усталость. Я так устала, что мне плевать, бог ты или сантехник. Отправь меня домой. У меня кот голодный.

— Кот?

— Кот. Животное. Маленькое, пушистое, с усами. Любит есть. Не ест — страдает. Я не хочу, чтобы мой кот страдал.

Азраил медленно обошёл меня. Я вертела головой, следя за ним, потому что не хотела, чтобы он зашёл со спины — вдруг ударит?

— Я не могу отправить тебя обратно, — сказал он, останавливаясь у меня за правым плечом. — Врата открываются раз в тысячу лет. Или когда сам Хаос пожелает. Я не желаю.

— То есть ты меня похитил? — возмутилась я. — Это похищение людей! Это статья! Уголовный кодекс, знаешь такой? Тюрьма, понятие?

— Здесь нет тюрем, — ответил он равнодушно. — Есть только бездна. И я.

Я закрыла глаза. Сосчитала до десяти. Потом до двадцати. Потом открыла и посмотрела на него уже без паники, а с холодным расчётом.

— Хорошо, — сказала я. — Допустим, я твоя пленница. Или жрица. Какая разница. Что ты от меня хочешь?

Он вернулся на трон. Сел, положив руки на подлокотники. Татуировки на его руках пульсировали ярче.

— Я хочу, — произнёс он медленно, — чтобы ты восстановила мои храмы. Вернула мне силу. И родила наследника, который сможет удержать хаос в равновесии, когда меня не станет.

— А когда тебя не станет? — уточнила я прагматично.

— Через десять тысяч лет. Примерно.

Я присвистнула.

— Слушай, — сказала я. — Давай по порядку. Я одна, без инструментов, без строительной бригады, без единой отвёртки, должна восстановить храмы в полуразрушенном мире, где, как я понимаю, нет даже Интернета?

— Нет, — подтвердил он.

— И за это ты хочешь, чтобы я ещё и ребёнка тебе родила?

— Да.

— И кто будет менять пелёнки?

Он замер. Снова. Кажется, слово «пелёнки» в его божественном лексиконе отсутствовало.

— Что такое пелёнки?

— Ткань, в которую заворачивают младенцев, чтобы они не обоссали всю кровать. Их нужно стирать, сушить, гладить и менять каждые два часа. Ночью — каждые четыре.

Молчание.

Очень долгое, очень тяжёлое молчание, в котором я услышала, как где-то в руинах упал камень.

— Я… не думал о пелёнках, — признался Азраил.

— Вот именно, — сказала я, складывая руки на груди. — Ты думал только о храмах и наследниках. А о быте — ноль. И знаешь что? Я не собираюсь вкалывать на дядю, даже если этот дядя — бог хаоса. У меня есть требования.

Он выпрямился на троне.

— Требования? Смертная смеет требовать от Сущего?

— Смертная, у которой нет ничего, кроме голодного кота, дырявой куртки и кредита за телефон, смеет. Потому что хуже, чем сейчас, уже не будет. Так что давай, Владыка Разрушения, садись и слушай. Я буду диктовать.

Я сделала шаг вперёд.

Он не отступил. Но в его золотом глазу что-то мелькнуло. То ли гнев. То ли интерес.

— Пункт первый, — сказала я. — Брачный контракт. Письменный, с подписями, свидетелями и печатью. В нём должно быть прописано моё право на личное пространство, право на отказ от интимной близости без моего согласия, право на декретный отпуск продолжительностью не менее трёх лет и право на возвращение в мой мир, если я передумаю.

— Три года декрета? — переспросил он.

— Минимально. За это время ребёнок подрастает, начинает ходить на горшок и перестаёт требовать круглосуточного внимания. Но пелёнки ты всё равно меняешь. Половину. Делим поровну.

Азраил молчал. Его татуировки пульсировали быстрее, но лицо оставалось непроницаемым.

— Пункт второй, — продолжила я. — Я не бесплатная рабочая сила. За восстановление храмов я получаю зарплату. В валюте, которая будет иметь ценность в моём мире, когда я вернусь. Золото, платина, магические артефакты — что у вас тут в ходу.

— В ходу — души, — сухо ответил он.

— Души не принимаю. Давай золото.

Он вздохнул. Я не знала, что боги умеют вздыхать, но этот вздох был очень человеческим — усталым, раздражённым, но беззлобным.

— Пункт третий, — сказала я, набирая воздуха. — Ты лично обучаешь меня магии, если она здесь существует. Без магии я не восстановлю ни один храм. Я менеджер по рекламе, а не прораб.

— Что такое менеджер по рекламе?

— Это человек, который продаёт то, что никому не нужно, тем, кто не хочет покупать. Поверь, если я умудрялась продавать клининг людям, которые и слышать об этом не хотели, то и твоих богов уговорю вернуться в храмы.

Азраил медленно провёл рукой по лицу. Жест был такой усталый, такой… обычный. Будто он был не богом, а менеджером среднего звена, которому очередной сотрудник принёс идиотский отчёт.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Спасибо, — ответила я. — Я стараюсь.

Он встал. Подошёл ко мне вплотную. Теперь между нами было меньше метра, и я снова почувствовала запах озона и горелого миндаля. Его глаза — золотой и чёрный — смотрели на меня без угрозы. С чем-то вроде оценки.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я согласен на контракт. Но при одном условии.

— Каком? — спросила я настороженно.

— Ты докажешь, что достойна быть моей жрицей. Не словами. Делом. — Он указал рукой на руины вокруг. — Восстанови один алтарь. Самый малый. Без магии, только своими руками. Если справишься — я подпишу любой твой контракт. Если нет…

Он не договорил. Но в его улыбке — той самой, кривой и пугающей — я прочитала приговор.

— Идёт, — сказала я, хотя внутри всё сжалось. — Но инструменты ты даёшь. И материалы. И горячую воду, потому что я замёрзла как собака.

Он кивнул.

— И ещё, — добавила я, уже уходя в сторону, где, кажется, виднелся проход. — Как там кота покормить? Он один дома.

Азраил посмотрел на меня так, будто я спросила, как погасить солнце.

— Кот… — начал он.

— Кот. Животное. Пушистое. Я уже говорила. Ты бог, в конце концов. Не можешь что ли открыть портал в мою кухню и насыпать корма?

Он прикрыл глаза. Когда открыл, в них было что-то новое. Что-то, что я не могла прочитать. Усталость? Обречённость? Или — нет, не может быть — восхищение?

— Ты первая, — сказал он тихо, — кто потребовал от меня покормить кота.

— Я не первая, — ответила я. — Я единственная. Потому что нормальные люди в такой ситуации молятся или падают в обморок. А я — реалистка. И я хочу, чтобы мой кот был сыт.

Он отвернулся. Взмахнул рукой — и в воздухе повисла серебряная нить, которая свернулась в кольцо, замерцала и исчезла.

— Корм насыпан, — сказал он сухо. — Воды налито. Игрушка брошена.

— Ты бросил игрушку? — уточнила я. — Какую?

— Мышку. Резиновую.

Я замерла. Он что, действительно заглянул в мою квартиру? Увидел кота? Мышь?

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он не ответил. Только указал на проход в руинах:

— Иди. Там найдёшь инструменты. Алтарь — в восточном крыле. Я буду наблюдать.

— Как мило, — буркнула я и пошла.

Ноги дрожали. Но я не обернулась. Потому что если бы я обернулась и увидела его — бога хаоса, стоящего посреди руин с таким лицом, будто он только что встретил единственное существо во всех мирах, которое его не боится, — я бы, кажется, сошла с ума.

Глава 2. Первый алтарь

Восточное крыло пантеона оказалось ещё более разрушенным, чем тронный зал.

Я шла по коридору, который когда-то был, наверное, главной аллеей храма. Сейчас это была просто груда обломков, кое-как расчищенная. Своды обвалились, колонны лежали на боку, и между ними пробивались странные растения — не зелёные, а синие, с листьями, похожими на стёкла.

Воздух здесь был другим. Не холодным, а каким-то… тягучим. Как желе. И в этом желе плавали искры — мелкие, золотистые, они вспыхивали и гасли, будто кто-то выдыхал их.

Я пыталась не думать о том, что произошло. О том, что меня выдернули из моей убогой, но привычной жизни, и бросили в мир, где небо фиолетовое, а бог хаоса требует, чтобы я родила ему наследника. Если бы кто-нибудь сказал мне об этом вчера, я бы предложила ему провериться у психиатра.

Но вот я здесь. Иду по руинам, в джинсах, облепленных каменной крошкой, и пытаюсь найти алтарь.

Инструменты, которые обещал Азраил, лежали у входа в восточное крыло. Я чуть не наступила на них, споткнувшись о кирку.

Кирку.

Средневековую, с деревянной ручкой и ржавым наконечником. Рядом — лопата, два ведра, моток верёвки и что-то, похожее на зубило.

— Серьёзно? — спросила я в пустоту. — Ты бог, а мог дать хотя бы перфоратор?

Никто не ответил. Но где-то высоко, над обломками, я почувствовала чей-то взгляд. Он был тяжёлым, как одеяло в тридцать градусов жары. Азраил наблюдал.