Листая старую тетрадь

«Как здесь сыро и неуютно», — подумал Кирилл и ясно почувствовал запах прелой листвы и речной сырости. Такой запах был в погребе, когда он каждый раз увязывался идти вместе с кухаркой Марфой за соленьями и овощами. Там было темно, страшно, холодно и сыро. Кирилл сейчас ощутил все то же самое.

Этот шалаш стоял здесь уже много лет, пережив не одну весну и осень. Он видел, как менялась река от бурного весеннего половодья до спокойного летнего журчания, как мальчишки, ловившие рыбу с берега, росли и превращались в юношей. Стоял как молчаливый свидетель прошедших лет и хранил в своих ветхих стенах множество историй и тайн, одной из которых и станет тайна Кирилла и Вари.

Ветхое укрытие, в котором спрятался Кирилл, приняло на себя весь удар стихии. Откуда-то сверху полились холодные струйки проливного дождя.

«Ну, это лучше, чем ничего», — подумал молодой барин, осматриваясь в темноте. Вдруг его глаза встретились с еще одной, круглой от страха, парой глаз.

Кирилл присмотрелся. Это была молодая девушка, почти девчонка, промокшая и дрожащая как осиновый лист.

— Ты кто? — спросил Кирилл. — Как тебя зовут?

— Я — Варя, — еле слышно произнесла девушка. Но в этот момент раскат грома был такой силы, что заглушил ее ответ.

— Как зовут тебя, повтори, я не расслышал, — сказал Кирилл.

— Варя, — повторила она. И опять новый раскат грома заглушил ее ответ.

Он все равно не расслышал, но сказал:

— А меня Кирилл, — и опять раскат грома, не давший расслышать его имя уже девушке. Они оба засмеялись.

Он — глухим, немного хрипловатым смехом. А она — звонким, заливистым, как будто вдалеке колокольчик зазвенел.

— Так льет, как перед концом света, — сказал Кирилл.

— Скоро закончится. Такой дождь не бывает долгим, — со знанием дела ответила Варя.

Из-за сильного ветра, шума дождя и непрекращающихся раскатов грома им приходилось почти кричать. Некоторое время они стояли молча, любуясь буйством природы.

Их укрытие было так себе, почти ничего. Не спасало ни от дождя, ни от ветра, но все же они были в относительной безопасности.

Дождь закончился так же неожиданно, как и начался. Засияло солнце, ветер стих, и природа наслаждалась умиротворением и наступившем покоем. Кирилл и Варя вышли из своего убежища. Они были промокшими и дрожали от холода. Теперь барин смог рассмотреть девушку: темные брови, изящно изогнутые над огромными карими глазами, в которых плясали озорные искорки, длинные черные волосы, заплетенные в тугую косу, которые были настоящей гордостью Вари. Оказалось, что у девушки очень веселый и открытый характер, поэтому, рассказывая Кириллу свою историю, ее голос звучал мелодично, а звонкий смех, разносившийся по всей округе, вызывал ответную улыбку Кирилла.

«Наверняка у нее много трудностей в жизни, но она не унывает», — глядя на девушку, думал Кирилл.

— Ну что, красавица, теперь давай знакомиться по-настоящему, меня зовут Кирилл.

— Варя, — ответила девушка, и они опять засмеялись, вспоминая сцену знакомства в шалаше.

— Ты что здесь делала? — спросил Кирилл.

— Молоко приносила в панский дом. Да вот гроза застала, и я в шалаше спряталась. Говорят, что паныч должен приехать. Там, в панском доме, такое творится: бегают все, как угорелые, готовятся, парят, жарят — в общем, суетятся очень.

— А-а-а-а-а, так они у тебя молоко покупают? — спросил Кирилл.

— Да нет. У них молоко свое, да вот только там тако-о-о-ое приключилось, — сказала она и опять заливисто засмеялась.

Сам не зная почему, засмеялся и Кирилл. Видать, смех у нее был очень заразительный.

— Так что там случилось-то, расскажи, коли уже начала? — попросил он.

— Там… там… — Варя продолжалась смеяться и слова сказать не могла.

Кирилл смотрел на хохочущую девочку и вовсю смеялся вместе с ней, не зная даже причины. Наконец она немного успокоилась и начала рассказывать.

Подготовка к приезду паныча была в полном разгаре. Все бегали, суетились: кто красил, кто жарил, кто дорожки подметал. Кухарка, готовившая еду для молодого барина, которого все деревенские называли панычом, решила сделать для него острую брынзу, которую он любил, с пряностями и маслинами. Она всегда говорила, что у паныча вкус особенный, не как у наших простолюдинов деревенских, а изысканный. Паныч не только в Москве живет, но и в самом Париже бывал. Там, видать, вкус себе и изыскал особенный какой-то.

— Это как? — спросил с интересом Кирилл.

— Сие мне неведомо. Но говорят, что вкус какой-то не такой, не совсем нормальный, то ли неправильный какой. Вот если взять какую гадость, ну там сыр пропал, плесенью покрылся, смердит на всю округу. У нас такой сразу выбросят, а он, говорят, ест! Да еще и хвалит! Ну, или маслины. Тоже ведь диковинка. А он без них не может. Ну вот, маслины эти для него заблаговременно заказали и накануне привезли из города.

Кухарка Марфа для брынзы собрала утром самое жирное молоко и велела своей помощнице, мелкой девчонке, которая была у нее на подхвате, вынести его на улицу и поставить на солнце немного скиснуть. Сама же занялась приготовлением разных приправ: молола перец горошком, петрушку резала. Маслины в этот раз оказались сильно мелкими, но какие были.

— А зачем в брынзу маслины? Новый рецепт какой-то? — не унимался Кирилл.

— Да почем мне знать? Говорит же кухарка, вкус у барина какой-то не такой, как у всех. Видать, для него обычная брынза-то простовата, так вот маслины, видать, и нужны для усиления вкуса. Они хоть и мелкие, но дорогу-у-ущие, — протяжно сказала Варя, — а гадкие же какие, точно испортились сильно.

— А ты откуда знаешь? — спросил Кирилл Варю.

— Так я же одну, всего одну штучку, тайком попробовала, — тихо, по секрету, прошептала девушка.

— И как? Не понравилась? — тоже шепотом спросил Кирилл.

— Фу-у-у-у-у-у! — передернула плечами Варя. — Прямо ком горлу подошел, пока проглотила.

— Так зачем ты ее глотала, если невкусно? Взяла бы да выбросила.

— Так ведь она ж какая дорогая, разве можно? — искренне удивилась девушка. — Пока проглотила, то чуть не удавилась.

Ее ответ вызвал улыбку на лице Кирилла.

— Ну а дальше-то что было? — спросил он.

— А дальше… — она опять рассмеялась. — Дальше кухарка послала девчонку посмотреть, достаточно ли скисло молоко. Та и пошла на улицу. В это время коза Нюрка начала есть цветы с клумбы, которую Прошка только-только пограбил.

— Что сделал? — Кирилл уже хохотал.

— Ну, граблями пограбил. Для красоты, чтобы панычу смотреть приятно было. Так вот, эту шелудивую козу с клумбы Прошка как погнал по двору, а сам споткнулся и как грохнется! Господи, как он сильно упал, — весь лоб счесал, пока летел! А коза отбежала немного и остановилась. Смотрит Прошке в глаза, да как заблеет, точно смеется. Тогда Прошка схватил грабли да как запустил в нее. Коза от страха забежала за угол и притаилась, душа в пятки ушла. А дальше-то хода больше нет! — Варя смешно развела руками. — В этом закоулке и спряталась. Испугалась бедолага сильно, знает ведь, Прошка, если найдет, то, как пить дать, убьет! Он-то у нас бешеный, если что не по его, так не приведи Боже, — перекрестилась Варя. — Ну так получилось, что забежала Нюрка за угол, стоит и трясется со страху, а сзади нее, как назло, и стояло то ведро с молоком для брынзы. Когда из-за угла выскочил Прошка с грязной и разбитой мордой да в придачу с граблями в руках, она с перепугу в это ведро горошка-то своего и навалила, — Варя от смеха глотала по полслова. — Прошка, ясное дело, барской козе ничего не сделал, взял за рога, да и поволок в сарай. Пришла девчонка, помощница кухарки, проверить молоко, и глядь, молоко скисло, а на поверхности маслины плавают. Мелкие, черненькие, кругленькие. Она огляделась, не видит ли кто, возьми одну, да и попробуй ту маслину, — хохотала Варя, изображая гримасу ужаса девчонки. — Положила одну в рот, а это… Это… — далее были только обрывки слов, так как Варя хохотала до таких пор, что даже слезы выступили, но продолжала дальше. — Она это молоко быстро вылила, а сама ко мне тайком побежала. Моя бабуля так смеялась, когда девчонка с вытаращенными глазами рассказывала эту историю. — И вдруг Варя прикрыла рот руками и начала тихо и страшным голосом говорить: — А вот, упаси Бог, если бы паныч попробовал таку-у-у-у-ую дико-о-овинку, — и тут же снова перешла на веселый смех, — так у него бы глаза круглыми сами стали, как те козьи шарики, да повылазили бы от удовольствия и такого изысканного вкуса, небось понравилось бы, да еще и расхваливал бы: вот, дескать, такие блюда у Париже заграница кушает, не то что у нас, в Москве, — закончила она, давясь смехом.

— А если бы ты уже молоко продала и больше не было? Что девчонка бы говорила кухарке, куда молоко делось? — хохотал вместе с девушкой барин.

— Знамо дело, — важно сказала Варя, — сказала бы, что коза копытом ведро с молоком перевернула. А иначе бы несдобровать ей! Это ж надо, молоко для паныча перевернуть, шутка ли! Наказали бы, будь здоров как! — Варя покачала сочувственно головой.

— А что, паныч тот такой уже и страшный, — хохотал вместе с девушкой Кирилл.

— Да кто ж его знает. Я его отродясь не видела, он все в Москве. А когда тут жил, то я еще малехонькой была, — сказала она, вытирая слезы.

Кирилл в жизни еще так не смеялся! Немного успокоившись, Варя продолжила.

— И вот прибежала к нам девчонка, мы и продали ей наше молоко. Ну, а я пошла с ней, чтобы забрать бидон. А тут дождь. Я и спряталась в шалаше. А тут ты, как вскочил в шалаш, так у меня аж сердце в пятки ушло. Мало, что ли, лиходеев по округе шастает? — рассуждала Варя. — А ты как тут оказался? На речку, что ль, купаться шастал? Вона и полотенешка на тебе висит. Да и не видала я тебя раньше. Не из нашей деревни точно. Городской, что ли, будешь? Погостить приехал али как?

— А я и есть тот барчук, которому коза своим горохом хотела вкус усилить, чтобы уж наверняка у меня глаза от такого удовольствия вылезли, — сказал Кирилл и захохотал.

В отличие от него, Варя молчала и смотрела опять круглыми, как тогда, в шалаше, глазами.

— Ты и есть тот паныч? — охнула она и, прижав к себе пустой бидон, отступила немного назад.

— Тот самый, — сказал Кирилл и улыбнулся девушке.

В отличие от широко улыбающегося и довольного молодого барина, девушка дрожала как осиновый лист и стала белее снега.

— Простите, барин! Не признала вас, — тихо пролепетала она и неумело поклонилась.

— Да за что же тебя прощать? Как бы ты меня признала, коли никогда не видела? — удивился Кирилл и с сожалением заметил, что девчонка была настолько перепуганной, что у нее на белом, как полотно, лице, остались только огромные глаза.

— Не серчайте шибко, — прошептала Варя и опустила глаза.

— Да не сержусь я, а наоборот, очень рад, что встретил тебя, — улыбнулся барин. — Ты боишься меня, раз так дрожишь? Или я страшный такой, как злой и кровожадный волк и съем тебя? — он смешно щелкнул зубами, и Варя улыбнулась.

— Не, не страшный. Совсем наоборот, у вас глаза добрые, — смущение девушки выступило ярким румянцем на ее щеках, и Кирилл невольно залюбовался ею. Заметив пристальный, но добродушный взгляд молодого барина, Варя совсем растерялась.

— Мне надо бежать, — засуетилась девчонка.

Увидев, что девушка собирается убежать, Кирилл заволновался и робко спросил:

— Приходи завтра сюда, на это же место. Придешь? Не бойся. Так придешь?

— Барин, не серчайте, я завтра корову на пастбище погоню, на дальнее поле, а потом траву косить буду, чтобы заготавливать ей на зиму, — отвечала тихо Варя.

— А ты косить-то умеешь? — скептически поинтересовался Кирилл.

Варя округлила глаза: а что там уметь-то? Не больно мудреное это дело. Любой малец после семи годков сможет.

— Ну, так после покоса, приходи сюда, — с просьбой посмотрел в ее глаза молодой барин. Уж очень ему хотелось еще раз увидеться с такой веселой и задорной девушкой.

— Приду, коли прикажете, — тихо ответила Варя.

— Я приказывать тебе не смею. Я прошу тебя, Варя. Придешь?

— Приду, барин, — и, схватив свой бидон, девушка ловко побежала по дорожке, сверкая босыми ногами.

«Хорошая девчонка, искренняя и красавица знатная», — подумал про себя Кирилл и, подхватив полотенце, побежал по тропинке к своей усадьбе.

Влетев на кухню, как ураган, он подхватил старенькую кухарку Марфу, колдовавшую над обедом, и чмокнул в щеку. К старушке-кухарке у молодого барина было особое, очень трепетное отношение. Она его с малых лет знала да нянькам помогала растить малыша.

— А что, Марфуша, обед-то у тебя готов? Есть хочу, просто умираю, — Кирилл принялся поднимать все крышки на котелках и кастрюлях.

— Батюшки святы, — хлопала глазами Марфа, — где ж ты так успел аппетит-то нагулять? Небось, в городе-то ребенка не кормили? Не тронь ничего грязными руками, — шутливо замахнулась она кухонным полотенцем.

— Ты же знаешь, Марфуша, твою еду я всегда уплетаю за обе щеки. Я с детства помню, что еда вкуснее, когда грязными руками да прямо со сковородки!

— Мало я, видать, тебя гамселила по ручонкам-то, раз так и не вдолбила в твою белобрысую макитру, — она шутливо ткнула пальцем в лоб молодого барина, — что нельзя хватать грязными руками и совать в рот!

— А не ты ли мне отвечала, когда я делал тебе замечание, что поднимать и есть с пола упавший хлеб нельзя? Ты же, Марфуша, говорила: все полезно, что в рот полезло!

— Да то ж хлеб! Как Бог поругаем не бывает, так и хлеб никогда грязным не бывает, хоть с полу, хоть с земли. Запомни!

— Никто на свете не готовит лучше, чем ты! — благодарно прижался к ней Кирилл и, неожиданно схватил с тарелки только что приготовленную и нарезанную брынзу с маслинами. Запихнув в рот большой кусок, он сначала медленно начал жевать, а потом, распробовав, быстро проглотил. Марфа стояла и удовлетворенно наблюдала.

— Ну как, понравилась моя брынза? — предвкушая ответ, спросила ничего не подозревающая Марфа.

Но вместо того, чтобы рассыпаться в похвалах, Кирилл вдруг спросил ее:

— Марфуша, посмотри-ка, а что с моими глазами?

Совсем не поняв вопроса, Марфа была в недоумении:

— А что с ними может быть? Глаза как глаза.

— Обычные? Не повылазили, случайно? — спросил таинственным шепотом Кирилл и, как мог, выпучил и округлил глаза.

— Да Бог с тобой, Кирюша! Сидят на лбу, на своем месте, — Марфа уже начала подозревать недоброе. — Отчего бы это им повылазить вдруг? — спросила она и грозно подбоченилась.

— От удовольствия, Марфуша, от истинного удовольствия, которое испытал мой изысканный вкус, — весело отвечал барин.

— Кирюша, ты меня знаешь! Я ведь не посмотрю, что ты здоровый лоб, да как перетяну сейчас полотенцем по барским-то плечам! Ишь ты, шельмец! Над кем измываться вздумал? На кого глаза вылупляешь? Кому свои козьи морды корчишь, паршивец ты этакий? — лютовала Марфа. После слов про козьи морды Кирилл зашелся в приступе дикого хохота. Марфа в шутку замахнулась полотенцем. А ведь могла и треснуть барчука!

В доме Вяземских только ей разрешено было рукоприкладствовать по отношению к маленькому Кириллу. Ну, рукоприкладством считалось, когда Марфа могла тряпкой по рукам треснуть, когда мальчишка залетал, как ветер, к ней на кухню и грязными руками таскал пирожки с тарелки.

Марфа имела тайную власть над этим ребенком. Он ее всегда безоговорочно слушался. Только Марфа могла успокоить орущего маленького паныча. Услышав его плач, достигающий вселенской силы, она бросала свою стряпню и неслась к ребенку. Брала его на руки, уносила его то в сад, показывая цветы и рассказывая всякие интересности, то на кухню несла, где для него всегда хранила припрятанные сладости. Сказку расскажет, песенку споет. Ребенок у нее на руках тотчас затихал. Но сейчас Кирилл никак не мог угомониться и, хитро прищурив глаза, продолжал:

— Марфуша, а где, собственно, наша коза? Что она, вообще, ест целыми днями? Не голодает ли?

— Да на кой черт она тебе сдалась? Кирюша, ты, небось, перегрелся-то на речке. Пойди к себе в комнату, отдохни, книжку какую почитай, — беспокоилась Марфа.

— Так что, ты говоришь, коза у вас тут ест? — продолжал сбивать старушку с толку Кирилл.

— Да то же самое, что и у всех: траву разную, листья капустные; не морочь мне голову, — отвечала Марфа.

— Тогда нарви мне капустных листьев, а я пойду ее покормлю, — возбужденно радостным голосом тараторил Кирилл.

Марфа посмотрела ему в глаза и строгим, не подлежащим возражению голосом пригрозила:

— Кирюша, иди-ка ты… отдыхать! Видать, все же перегрелся. Если до утра не пройдет, я за лекарем пошлю, так и знай. Ишь ты, чего удумал! Козу ему подавай!

Кирилл в ответ послал ей воздушный поцелуй и, набрав гору капустных листьев, умчался кормить козу.

Весь вечер он вспоминал Варю и ждал новой встречи с ней. Как давно он не встречал человека, с которым было бы так легко и просто.

Кириллу было сложно найти себе достойного собеседника, так как все высшее общество он считал чванливым и скучным, и оно не вызывало уважения. Он пытался на эти темы разговаривать с отцом, но тот отвечал, что сын с жиру бесится, но все это со временем у него пройдет. Друзья без зазрения совести проматывали состояния, нажитые родителями. А Кирилл был другой. Он ощущал в себе одиночество непонятого человека, считая себя чужим в окружающем мире, где никто его не понимал. Молодой барин искал собственный путь вопреки общепринятым правилам.

Для него кухарка Марфа с самого раннего детства была не прислугой, а доброй тетушкой, мазавшей сбитые коленки соком подорожника, качающей на руках плачущего Кирюшку и всегда дающей ему леденец. Вот и сейчас, приехав через много лет, он обнял дорогую сердцу старушку Марфу. А она и вправду была добрейшей души человеком, не имеющая своей семьи, она любила маленького барчука как родное дитя. Да и кухаркой была тоже знатной! Он опять улыбнулся, вспомнив про козьи шарики.

Кирилл всегда, как мог, защищал прислугу, крестьянских детей, озорничавших вместе с ним, но наказанию почему-то подлежали только они. Он, дворянин по рождению, представитель знатного рода, образованный человек, получивший лучшее воспитание от любящих родителей, знавший этикет и имевший манеры, отточенные до совершенства, никогда не ставил себя выше другого человека. Люди для него делились на две группы: интересные, добропорядочные и все остальные. Кирилл с нетерпением ждал завтрашнего дня, чтобы еще раз встретиться с Варей.

Поднявшись утром ни свет ни заря, Кирилл прибежал на кухню к готовившей завтрак Марфе:

— Марфуша, а у нас коса есть? — с налета хватая первый пожаренный пирожок с картошкой и жуя на бегу, спросил Кирилл.

— Какая коса? — не поняла она и в тот же миг огрела тряпкой по рукам, схватившим пирожок.

— Которой траву косят, — Кирилл обиженно положил надкушенный пирожок обратно на тарелку.

— А зачем она тебе сдалась? Поди в сарае стоит, — ответила Марфа и подозрительно посмотрела на барина. — Кирюша, да на кой ляд она тебе?

— Пойду и накошу нам травы на дальнем поле, — спокойно отвечал Кирилл.

Марфа аж рот раскрыла.

— Батюшки, ты, видать, таки вчера перегрелся. А может, ударился обо что да не говоришь? Родители приедут, что я им скажу? — запричитала она.

— Марфуша, я скоро! — Кирилл опять схватил надкушенный пирожок и убежал в сарай искать косу.

Прибежав на поле, он увидел Варю. Одетая в простой холщовый сарафан, перевязав волосы алой лентой, она была восхитительна!

«Какая же она красавица», — глядя на нее тайком, любовался молодой барин. Затем, помахав ей рукой, он демонстративно, со знанием дела взял косу и, став рядом с девушкой, замахнулся посильнее и… полностью вогнал ее в землю! Как же Варя хохотала!

— Простите, барин. Да кто ж так косит? Косу надо держать вот так, а так, как вы держите, трава будет ложиться под косой, будто вы расчесывать ее будете, а не косить.

С трудом вытянув застрявшую в земле косу, Кирилл внимательно следил и повторял все движения Вари. К обеду стало получаться. На его плечах аж рубаха взмокла.

— Оказывается, это целая наука! А если со стороны смотреть, то кажется все очень просто — маши себе косой в разные стороны и всех делов-то! — удивлялся паныч.

— Вы же не Митька-болванчик, научитесь! — назидательно сказала Варя, но тут же спохватилась: — Не серчайте шибко, барин, не умею я с панычами говорить. Я все больше по-нашему, по-деревенски.

— А мне все нравится: и как ты говоришь, и как смеешься, и как ты траву косишь, — сказал Кирилл и улыбнулся. — А кто такой Митька болванчик?

— Да это наш деревенский дурачок. Говорят, что он таким уродился. Здоровенный, силы немерено, как говорят, густо, а в голове пусто. Но он очень добрый! Коли помощь нужна, то он завсегда. А так целыми днями с мальчишками бегает, собак дразнит да голубей гоняет. Но его никто не обижает. Все жалеют. Мать у него старенькая. Все помогают, кто чем может. А умрет она? Что тогда с Митькой будет? Но люди у нас добрые, не оставят, — успокоила Варя непонятно кого, то ли себя, то ли барина. Девушка немного смутилась от своей чрезмерной говорливости.

— Как же я проголодался! Волка бы съел, — мечтательно проговорил Кирилл.

— Не волка, а корову, — сказала девушка, затем достала крынку молока и два больших ломтя хлеба. Посмотрев на молоко, оба засмеялись, вспомнив вчерашнее приключение.

— Надеюсь, молоко обычное, не козье, без усиления вкуса? — шутливо спросил он девушку.

— Пейте и не бойтесь. У нас и козы-то дома нет, только старенькая корова, но очень дойная, — с гордостью произнесла Варя.

А Кирилл подумал: «Интересно, а у нас коровы очень дойные или не очень? Надо у Марфы спросить будет», — и принялся пить молоко.

Если честно, то Кирилл в жизни еще не ел ничего вкуснее этого черного хлеба с молоком.

Они сидели на свежескошенной траве и говорили. Обо всем на свете. У Кирилла на душе была такая легкость, словно он знал Варю много лет. Он рассказывал, где бывал, какие книги читал. Она слушала и плела веночек из полевых цветов, которые яркими островками были разбросаны среди луговых трав.

— А хочешь, я тебя читать научу? — неожиданно спросил молодой барин.

— А давайте я вас сначала венок научу плести, добро? — лукаво прищурила глаза Варя.

— Научи, авось пригодится, и мне на старости лет будет, чем руки занять. Буду сидеть на крылечке и вместо того, чтобы ворчать на внуков, научу их плести веночки, — широко улыбнулся барин.

Варя брала цветок, его длинным стеблем оплетала предыдущий и так получалась длинная витая цепочка. Затем она соединила два конца и связала их вместе тонким пучком травинок. Кирилл сосредоточенно наблюдал и запоминал весь процесс плетения.

— Готово, — сказала девушка и надела венок на голову.

— Лесная фея! — восторженно произнес Кирилл, засмущав девушку. — Ну теперь давай я буду создавать свой шедевр.

Он старательно выполнял все команды, но непослушные пальцы кочевряжились, и вместо венка получилась длинная плеть, с торчащими в разные стороны цветами. Он неумело связал травинками оба конца и, надев себе на голову эту пародию, развел руками:

— Руки мои крюки!

Варя улыбнулась:

— Дело-то житейское! До внуков обязательно научитесь, барин.

— Ну все, ты уже вдоволь поизмывалась надо мной, а теперь моя очередь.

Кирилл подошел к краю поля, там, где начиналась грунтовая дорога. Притоптал землю ногами, взял палку и стал чертить буквы на земле. Во время этого черчения его лицо было сосредоточенным, на лбу пролегла морщинка, так как он поднял вверх брови, губы беззвучно что-то шептали. Варя посмотрела на него и подумала: «Чисто деревенский мальчишка! Но такой вежливый и глаза добрые-добрые!»

Наконец он выровнялся во весь рост и победоносно произнес:

— Сударыня, добро пожаловать в мир неизведанного и прекрасного! Вот эти крючочки называются «буквы». А если сложить эти крючочки вместе, то получаются слова. Но для этого надо выучить весь алфавит. Я написал его от начала и до конца. Теперь смотри на каждую буковку и запоминай, — сказал он и начал палкой, словно указкой, показывать на каждую букву, называя ее: — Аз, буки, веди, глаголь, добро, есть… — и тут он увидел, как Варя смотрит на него и, вместо того чтобы учить буквы, просто стоит улыбается. — Так дело не пойдет. Ты на указку смотри, а не на меня, а то так ничего не выучишь! Это только поначалу страшно. Аз, буки…