Листая старую тетрадь

Старый и одинокий дед-пасечник всегда по-особенному относился к этой семье. Когда-то, в далекой молодости, он был влюблен в Килину и ушел на заработки, скопить денег на свадьбу да сватов засылать. А когда вернулся, то узнал, что Килину выдали замуж за звонаря. Звонарь был человеком не то чтобы зажиточным, но не бедствовал. Но с крутым нравом, да еще и выпить не дурак. Ревновал свою молодую жену, да и поколачивал частенько. Говорил, что и пьет оттого, что жена его не любит. Однажды пошел на зимнюю рыбалку, взяв из дома изрядно сивухи «для сугрева». Да возвращаясь обратно, и провалился под лед. Деревенские его вытащили, но он сильно заболел и через месяц умер. Килина вздохнула — хоть и тяжело одной с ребенком, да все лучше, чем с жестоким мужем-ревнивцем.

Пасечник к тому времени уже женился и имел деток. Все время сожалел, что не дал Бог ему жениться на Килине. Его дети выросли, да и разбрелись по свету, а жена умерла. Дед перебрался жить на пасеку.

Вот и сейчас прислал весточку Килине через деревенских мальчишек, чтобы за медом пришли. Яринка, схватив глиняный горшок, побежала через лес к пасечнику. Он встретил радостно, налил меда, а Яринка принесла ему молока и хлеба. Так, разговаривая, они сидели почти до вечера. Хорошо у него было, тихо. Только пчелки-труженицы жужжали в ульях. Яринка любила прибегать к доброму старику, а он, привыкший жить отшельником, всегда с радостью ее встречал. Когда солнце клонилось к закату, Яринка засобиралась домой. Вдруг на полянке, ведущей из леса, появился барин.

Это был отец Кирилла. Ему в ту пору было уже за пятьдесят. Высокий, грузный, с тяжелыми бакенбардами, он казался старше своих лет. Столкнувшись с ним, Яринка от неожиданности чуть не уронила горшочек с медом и с перепугу побежала, свернув не на ту тропинку. Пасечник кричал ей вслед, но она, убегая, ничего не слышала. Барин, приехавший поохотиться, сам немного заблудился в лесу, отстав от людей, и вышел на пасеку. Увидев убегающую девушку, он подкрутил свои усы и сказал встревоженному деду, что сам проведет девушку. Пасечник горько покачал головой.

Яринка вернулась домой глубокой ночью. Она пряталась в лесу, чтобы не видели люди ее порванной одежды. Боже правый, что же творил с ней старый барин! В разорванных дырах виднелось покрытое синяками и кровоподтеками худенькое тело, но яростно отбивающаяся Яринка только разжигала огонь в теле старого барина. Он был охотник, а она — добыча. Знал ведь, за такие забавы все равно ничего не будет. А людского суда не боялся — не убил же! Да если бы люди и начали роптать, то он знал способы, чтобы заставить молчать. И он, настигнув свою добычу, рвал ее тело, как зверь. Но оно не болело.

Болела душа Яринки! От бессилия, от надругательства, от безнаказанности. Килина поняла все сразу. Судорожно рыдая, девушка рассказала про барина и про то, что случилось в лесу. Килина, слушая, гладила внучку по голове, успокаивала, как могла, но уложив спать всхлипывающую Яринку, сама до утра неистово рыдала в сарае, проклиная бесправную крестьянскую жизнь.

Яринка разорвала помолвку с сыном кузнеца, который никак не мог понять причину. Вскоре стало известно, что у девушки будет ребенок. Когда стало заметно, то по селу поползли слухи и сплетни. Злые языки разное судачили, доводя девушку до слез. Кто-то жалел, а кто-то смаковал пересуды, добавляя каждый раз своих придумок.

Когда Варе исполнилось три месяца, Яринка, ставшая, как прокаженная для деревенских, собрала свои нехитрые пожитки в узелок и нанялась куда-то на время страды на работу. Да так больше и не вернулась. Подзаработав немного денег, она возвращалась домой. Да не суждено было увидеть бабку с дочкой, сгинула красавица Яринка… И говорили, что страшной смертью. Килина такого простить не могла.

— Вижу, вспомнил, пес ты шелудивый, что с девчонкой сотворил, — зловеще шипела бабка.

И вдруг она замерла, пораженная мыслью, подобной удару молнии: сын этого нелюдя является отцом ребенка Вари? Килина была на грани помешательства. Да неужели такое возможно? Старый барин — отец Вари! Это Килина всегда знала, а вот то, что внучка любовь крутит с молодым барином, даже не подозревала. Пресвятая Богородица! Спаси и помилуй! Ослепла она, что ли? Проглядела девчонку. Что теперь будет? Ведь Кирилл ей брат! Господи, что теперь делать?

Варя стала белее мела — брат? Кирилл ее родной брат? Мозг отказывался в это верить. Они совершили кровосмешение! Бог за это накажет! И Его наказание будет страшным! В висках у нее стучало: брат, брат, брат! Вдруг ее голову словно тисками сжало, будто обруч железный надели, и он сжимается все сильнее и сильнее, готовый раздавить ее голову, как орех.

Варя в ужасе выскочила на улицу. В голове была только одна мысль, которая пульсировала и била нещадными ударами кнута судьбы: «Брат! — еще удар, — брат! — Кнут заносится вверх и со свистом рассекает не только воздух, но и голову Вари еще ударом. — Брат!»

Она знала, что это не пройдет даром и наказание за кровосмешение еще впереди. Страшно! Господи, как страшно, темно и холодно внутри.

«Мама, где ты? Видишь ли свою дочку неразумную? — Варя подняла глаза и посмотрела на небо, оно было в тяжелых серых тучах, через которые проглядывало солнце. Но девушка хотела, чтобы была ночь, тьма, которая поможет спрятаться, скрывшись не от глаз людских, а от своей душевной боли и стыда. — Да неужели такое возможно? Что теперь будет? Господи, что теперь делать? Она должна все как-то осознать! Но как? Как такое можно осознать и не сойти с ума? Мама-а-а-а-а-а-а! Где ты? Я не знаю, что мне делать? Какие теперь могут быть оправдания? Любовь? Нет! Нет! Нет! А в висках, в унисон с сердцем, рвущимся из груди, стучало: брат, брат, брат! И этот стук, как набат колокола, звучавшего тогда, во время грозы, возле рыбацкого шалаша, предупреждавшего о грядущей беде, сейчас отдавался в каждой клеточке ее тела. А отец Кирилла, обесчестивший ее мать, стал причиной ее гибели? И теперь ко всему получается, что старый барин и есть ее отец? Как хочется убежать или закрыть глаза, чтобы ничего не видеть, не слышать, не осознавать, провалиться сквозь землю! Как теперь жить? Зачем?»

И вдруг железный обруч словно лопнул, и в голове стало ясно и спокойно. Да вот же оно, решение проблемы: не видеть, не слышать, убежать, а лучше вообще исчезнуть! Не быть! Не жить! Варя огляделась: лес шумел, поскрипывая еще голыми верхушками деревьев, словно хотел напомнить, что он все знает, все видел тогда с Яринкой. Нет, лес не виноват! Он видел не только ужасные события, но стал свидетелем большой и чистой любви. Варя не станет осквернять его еще одной болью. Она улыбнулась горькой улыбкой и вошла в сарай.

Кирилл, оставшийся в доме, тоже стоял ни живой ни мертвый. Как так случилось? Его отец, которого он считал добрым человеком, никогда не обижающим крестьян, на самом деле насильник и причина гибели Вариной матери? А он сам — отец ребенка своей сестры! Мир рухнул в одночасье! Кирилл пытался переварить все услышанное, но это было за гранью его понимания. Они с Варей согрешили. Страшно. Не ведая всего, но согрешили! Мысли путались в его голове.

Старый барин продолжал беспомощно хватать ртом воздух, истекая кровью. Кирилл держал голову отца, постепенно кровотечение остановилось, и он, оставив отца, вышел на улицу.

Он стоял и вдыхал холодный воздух, пытаясь хоть немного прийти в себя. Очень громко и как-то по-особенному страшно шумел лес. Даже не шумел, а будто стонал от надрывно завывающего в голых кронах ветра. Кирилл вспомнил, что со всеми этими событиями он так и не подошел к сыну, который сейчас надрывно плакал.

«Господи, — думал он, — а куда же убежала Варя? Бедная моя девочка! Сначала ее предал любимый человек, а потом вся правда о матери, но самое жестокое — узнать о кровосмешении. Что сейчас творится в ее сердечке? Какие мысли кружат в ее головке? Ягодка моя, что я наделал?»

Когда он увидел открытую в сарай дверь, у него холодок пробежал по спине от нехорошего предчувствия. Он внезапно все понял и уже знал, что он там увидит. На ватных ногах он вошел внутрь и остолбенел — Варя висела на перекладине. Черные волосы, словно змеи, струились по ее худеньким плечам.

Существовало поверье и обычай расплетать умирающей женщине волосы, как часть погребального обряда, чтобы символизировать свободу пути в иной мир, а коса, как символ жизненной силы и мирских привязанностей, расплеталась, чтобы душа быстро отделилась и улетела.

Значит, у Вари это было не спонтанное, а обдуманное решение. Она медленно расплетала тугую косу, готовя себе дорогу в иной мир. Что думала она в эти минуты, принимая роковое решение? Кирилл поднял свои глаза и посмотрел в ее лицо, на которое даже сама смерть не смогла наложить свою печать и сделать его менее прекрасным. Черные бархатные брови на белом лице словно удивленно приподняты. Что удивило ее в мгновение, которое перешло в вечность? Обескровленные губы застыли в последней муке. Кирилл закричал, как кричит смертельно раненный зверь. С надрывом, отчаянием и бессилием. Его девочка, его любовь, его боль, терпеливая, выносливая, маленькая, поверившая ему и отдавшая свою судьбу в его руки, пережившая предательство любимого, но не пережившая позора кровосмешения, наложила на себя руки.

Приковылявшая на крик Килина грузно осела возле дверей и беззвучно зашлась в рыданиях. Кирилл на руках занес холодное тело Вари в дом. Каким же хрупким и невесомым было оно. Эти руки, еще недавно качавшие их сына, теперь безжизненно покоились на груди, из которой даже сейчас вытекало материнское молоко, оставляя мокрые следы на белой рубахе, а губы, мурлыкающие колыбельную, застыли в вечном молчании.

Кирилл бережно положил Варю на лавку и вернулся за бабкой. Приведя ее в дом почти волоком, он опустился перед Варей на колени и горько, как в детстве, заплакал. Его душе не нужен был суд! Уже не нужен!

Сейчас его душа судила себя сама. Со всей строгостью. Называя вещи своими именами и не делая никаких поблажек. И не было в мире страшнее суда и наказания для израненной души, совершающей этот самосуд.

Он чувствовал, как его затягивает в какую-то воронку, и перед глазами возник круговорот событий: гроза, он в шалаше, с Варей. А вот он косит траву, а рядом смеется Варя. Он пытается корявыми пальцами сплести венок из луговых цветов, а рядом Варя. Он щурится от яркого солнца, прикрывает глаза руками, смотрит на виноградник и наблюдает, как сочные гроздья, впитавшие солнечные лучи и дышащие ароматом знойного лета, обещают сладость в каждой своей ягоде, и рядом смеющаяся, счастливая Варя складывает бережно их в корзинку.

А теперь ее нет. И уже никогда не будет. А теперь вообще ничего не будет! Кирилл просто выл. Как волк. Долго и протяжно. Потом он впал в ступор, из которого его вывело страшное шипение, доносившееся, казалось, из самой преисподней. Старая Килина каким-то чудом доползла и наклонилась над его отцом, и в бешеной ярости шипела в лицо старого барина:

— Будь ты проклят! Проклят! Сдохни, как собака! Врата Ада уже открыты для тебя и ждут. — И засмеявшись зловещим смехом, запрокинув седую растрепанную голову, продолжала: — Я хочу, чтобы кровь твоя раскаленным свинцом застряла в твоей поганой глотке, а руки-ноги твои плетями бесполезными висели, тело твое чуркой деревянной стало. Но голова, чтобы работала и думу думала только одну: скорее бы сдохнуть. Чтоб ты смерть молил прийти, да только она не торопилась. А когда придет, то не облегчение принесла, а муки вечные!

— А ты, — обратилась она к Кириллу, — если оставишь младенца, тоже будешь проклят, и не будет в мире силы, которая снимет это проклятие. Моя девочка любила тебя, подлеца. Запомни! Оставишь ребенка, накличешь беду на весь род свой! — и, повалившись набок, захрипела и умерла.

Услышав неистовые крики у своих соседей, тотчас прибежала старая кухарка Марфа. Остолбенев от ужаса увиденного, она пришла в себя только после того, как непрестанный крик уже охрипшего младенца вдруг стал похожим на бульканье или на жалобное мяуканье. Она быстро схватила малыша на руки и подняла столбиком. Его посиневшее личико стало розоветь. Передав малыша в руки Кирилла, она быстро нашла коровье молоко, развела его водой, вскипятила и, остудив, принялась кормить Андрюшку, который, причмокивая от удовольствия, наевшись, быстро уснул.

Дав с собой немного молока, Марфа настояла на том, чтобы Кирилл забрал малыша и отца и уехал в имение, чтобы срочно дал указание послать за лекарем, а сама осталась готовиться к похоронам Вари и Килины.

Кирилл возвращался домой в коляске, держа маленького Андрея на руках. Рядом лежал отец. У него отнялись ноги. Он не мог говорить, а только мычал, страшно ворочая глазами. Но Кириллу было все равно.

Лихорадочно думая, он перебирал в голове кучу вариантов дальнейшей жизни после всего случившегося. Вариантов было немного. А точнее, всего один — в монастырь. Отречься от этой грязной, жестокой жизни и посвятить остаток своих дней молитвам о прощении. Он будет молиться за себя, за Варю. Только не за отца. Когда Кирилл принял это решение, у него на душе стало спокойно.

Он четко все осознал: он трус! Он не смог защитить свою любовь! Правду сказала Килина, он подлец, бросивший девушку. Но зато сохранил честь семьи и уважил отца. Да кому теперь нужна честь его семьи? Он обесчещен в своих собственных глазах! И не было в мире силы, способной утолить его горе.

Приехав домой к матери, где отцу сразу вызвали лекаря, Кирилл все рассказал и заперся у себя в комнате с малышом, от которого не отходил ни на минуту. Его мать спешно велела привести кормилицу ребенку. Кирилл вынес ребенка покормить и объявил о своем решении развестись с женой и уйти в монастырь. Мать была просто потрясена, когда узнала о твердом решении сына.

Кирилл почти ничего не ел. В свою семью к жене он не возвращался. Его глаза блестели болезненным светом. В доме царил хаос. Мать боялась за душевное состояние сына. Просила священника поговорить с ним. После разговора батюшка сообщил о том, что Кирилл не изменит своего решения. Мать была взволнована не на шутку:

— Сынок, мы переживаем трудные времена. Твой отец очень болен. Ты оставил жену и уже больше недели ничего не ешь. Посмотри, ты из здорового и крепкого молодого человека превратился почти в седого старика с красными, воспаленными глазами.

— Девять дней, — задумчиво произнес Кирилл. — Сегодня девять дней, как умерла Варя. Девять дней, как я умер. Помянуть надо бы.

— Сынок, ты что такое говоришь? Бог с тобой! — мать была уже не взволнована, а находилась в состоянии острого беспокойства.

— Я молюсь день и ночь. Но ничего не меняется. Только отречься от всей этой мерзости и от всего земного. И молиться, молиться, молиться.

— Сынок, а как же твой ребенок? Ты уйдешь в монастырь, а его отдадут в чужие руки, — мать тщательно избегала слов «я отдам в чужие руки», — а так ты сможешь забрать его в свою семью. Все равно история уже подверглась огласке. Он будет расти рядом с тобой, — мать потихоньку старалась направить сына в нужное русло. И Кирилл вдруг встрепенулся: