В тени Солнца. Том I

— Иными словами, если фокус виконта де Во действительно имеет шансы на воплощение, — вывод Людовика был встречен уверенной улыбкой, и маркиз довёл до конца свою мысль:

— Вы ничего не теряете при любом исходе дела. Когда-нибудь услуги принца могут понадобиться вам для осуществления ваших планов. В качестве короля Польши или же полководца, обязанного вам своим возвращением ко двору.

— Именно так, — кивнул Людовик и вздохнул, — неужели мы с вами взрослеем, маркиз? В двадцать два года я, вместо планов поохотиться в Фонтенбло, выслушиваю отчёт о похождениях иностранного князя и опального принца. Мне становится скучно от самого себя!

— Позвольте развлечь вас более ярким эпизодом того вечера? — предложил дю Плесси-Бельер и приготовился рассказать о других участниках маскарада, впрочем, не называя имён.

— Нет, — Людовик тронул его за руку и посмотрел в глаза, — приберегите весёлые истории до того дня, когда мне понадобится средство от скуки. Сейчас мне важно узнать обо всём, что касается дел, оставленных мне в наследство кардиналом. Что, кроме встречи моего кузена с Радзивиллом, побудило вас появиться на этом маскараде?

— А вот тут самое интересное! — Франсуа-Анри уже собрался выложить главный козырь, но последовавший вопрос Людовика стёр усмешку с его лица:

— К слову, а какую маску вы надели? Только не говорите, что снова явились в костюме Арлекино! Нет же? Ведь на маскараде не было других масок Комедии Дель Арте, чтобы составить вам пару?

Он не был готов к откровенной лжи, а по всему выходило, что именно это от него и требовалось, ведь ничего не подозревающий Людовик смотрел на него, ожидая услышать нечто крайне важное, что не имело никакого отношения к его личной жизни. И всё-таки Франсуа-Анри удалось убедить себя, что, если он не упомянет имени графини де Суассон, невольной героини разыгравшейся драмы, это не будет ложью.

— Я получил послание от герцогини де Монпансье, находясь в Кале. Её светлость пожелала встретиться со мной, но написала мне от имени нашей общей знакомой…

— Это кого же? — не удержался от уточнения Людовик. — Кто она, эта ваша новая пассия?

— О нет, эта особа вовсе не из числа моих побед. Я могу лишь считать себя удостоенным её дружбы.

— Вот как! — удивился Людовик. — Кроме графини де Суассон, есть ещё женщина, которая устояла перед вашей галантностью?

— Увы… — густо покрасневший признанный сердцеед вызвал у Людовика громкий смех и с низко опущенной головой принял его сочувственное пожатие руки.

— И вы не назовёте мне её имени? — сквозь смех спросил король.

— Эта дама — мадемуазель де Ланкло, — просто ответил маркиз.

— Да? — Людовик перестал смеяться, застыв с поднятой над плечом маркиза рукой. — Так Нинон де Ланкло и в самом деле решилась покинуть монастырь без разрешения на то королевы-матери?

— Не совсем так, — дю Плесси-Бельер улыбнулся в свою очередь и пояснил:

— Мадемуазель де Ланкло воспользовалась позволением Её величества вернуться в Париж для встречи со своим доктором.

— Так. А на самом деле? Что хотела от вас моя кузина, герцогиня де Монпансье?

— На маскараде она появилась в маске Дианы и предложила сыграть партию в карты. Ставкой было свидание с нею…

— О, конечно же, такой азартный игрок, как вы, не отказались?

— Безусловно! Тем более что я рассчитывал на свидание совсем с другой особой, — едва не проговорился Франсуа-Анри, но вовремя поймал себя и осёкся на полуслове.

— Вы встретились с моей кузиной Анной Марией де Монпансье наедине? — гневно сверкнув глазами, спросил Людовик, запоздало вспомнив о своей роли опекуна Великой Мадемуазель, которая после смерти отца, Гастона Орлеанского, стала наследницей огромного состояния и самой богатой невестой в Европе.

— Нет. Вместо вашей кузины я встретил вашего кузена, принца Конде. Однако я не пожелал иметь никаких дел с принцем у вас за спиной, а потому отказался от встречи и удалился из комнаты.

— Что же сделал Конде? Полагаю, он не принял вашего отказа?

— Не принял. Он вынудил меня самого примчаться к нему.

— Каким же образом? — спросил Людовик и ухмыльнулся, в душе восхищаясь предприимчивостью кузена.

— Пользуясь инкогнито на маскараде, вернее тем, что никто и виду не подал, что узнал его, принц ухаживал за одной особой, чьё лицо было всё время скрыто под полумаской с густой вуалью. И когда она бесследно исчезла, тот, с кем она приехала на маскарад, хватился её и заявил о похищении.

— Похищение? Может быть она не была против? На маскарадах появляются дамы полусвета, та же мадемуазель де Ланкло…

Дю Плесси-Бельер опустил голову, чтобы скрыть блеснувшее в глазах негодование, и глухо проговорил:

— Нет. Эта особа никогда не согласилась бы уехать с принцем. Она приехала в сопровождении…, — он чуть было не сказал: «своего брата», но Людовик договорил за него:

— Покровителя? Что ж, это объясняет его желание вернуть её. Хотя вопрос ещё, стал бы он ввязываться в ссору с принцем, если бы знал, кто он?

— Но я знал! И стал бы! — твёрдо заявил дю Плесси-Бельер. — И я сделал это.

— Что? Вы позволили себе поссориться с Конде из-за женщины? Назовите мне хотя бы её имя!

Молчание маркиза было столь красноречивым, что Людовик счёл за лучшее перевести разговор в другое русло. Если его друг по какой-то причине не хотел открывать ему имя той особы, то вывод напрашивался сам собой: наверняка он узнал её и дал слово не выдавать. Но безвозмездно ли? По лицу дю Плесси-Бельера трудно было понять, была ли спасённая от бесчестия особа благосклонна к нему или нет?

— Что ж, — подытожил Людовик, — занятная история. Хотя, как я понимаю, вы не сможете воспользоваться ею для салонных бесед. Однако вы сказали, что это была уловка со стороны принца, чтобы заставить вас встретиться с ним?

— Да. Так оно и было. Мы, то есть князь Радзивилл и я, вдвоём настигли принца и его людей далеко за пределами Парижа.

— С ним были его люди? — недовольно нахмурился Людовик.

— Разумеется, он явился в Париж не один.

— Всё-таки он так и остался мятежником…

— Он — Бурбон-Конде!

— Но это вовсе не оправдывает его! Что произошло дальше?

— К чести той особы, которую похитил принц, она не сдалась без боя, — заметив усмешку в глазах Людовика, маркиз счёл за необходимое пояснить. — Конде допустил промах, похитив её в той же карете, в которой она прибыла на маскарад. Воспользовавшись спрятанными в тайнике пистолетами, она пригрозила пустить их в ход, если ей не позволят вернуться в Париж. По сути, мы спасли не жертву похищения, а похитителя. Конде был рад избавиться от опасной добычи. Но прежде, чем распрощаться, он улучил минуту, чтобы поговорить со мной с глазу на глаз. И тогда сбросил маску.

— Ну, этого он мог бы и не делать… Кто не узнает знаменитый профиль де Бурбон-Конде! — тихо рассмеялся Людовик.

— Я говорю иносказательно. Он открылся мне.

— В чём же?

— Ему необходим посредник.

— Для переговоров с польскими магнатами?

— Нет. Для переговоров с вами.

— Вот как?

Людовик в задумчивости теребил снятую с руки перчатку. Его впечатлил поступок похищенной кузеном незнакомки: на такой отчаянный шаг могла решиться далеко не каждая, а вот дочь или супруга военного вполне. О, если бы он знал, насколько был близок к истине!

Уловив во взгляде короля догадку, мелькнувшую в его голове, дю Плесси-Бельер почувствовал опасность. Недоговаривая всего, он тем не менее не посмел бы открыто солгать королю, если бы тот потребовал объяснений. Франсуа-Анри скрыл тот факт, что он узнал Олимпию де Суассон, когда по дороге в Париж в карете она сняла свою маску.

Видимо графиня сочла, что ехавший с нею дворянин из свиты князя Радзивилла дремал утомлённый ночным приключением. В темноте она не разглядела под маской Баутой знакомое ей лицо маршала двора и понадеялась, что это приключение осталось её личным секретом. Ещё бы! Ведь сопровождавший её на маскараде Филипп де Невер не выдал бы её, не рискуя при этом своей репутацией. Князь Радзивилл встречал графиню мельком на вечерах в салоне свекрови, принцессы де Кариньян. Даже если он сумел разглядеть её лицо под маской, то, будучи дворянином до кончиков ногтей, он никогда не раскроет секрета дамы. Что же касается принца Конде, то этот спесивец никогда не признается в том, что был вынужден отступить под дулом пистолета в руках племянницы ненавистного кардинала Мазарини!

Решив окончательно поставить точку в приключении дамы в Алой маске, которая успела вскружить головы половине из присутствовавших на маскараде мужчин, Франсуа-Анри напомнил себе нерушимое правило вечеров в салоне Сюзанны де Брэ: «Что случилось на Королевской площади, остаётся на Королевской площади!»

Встряхнувшись от утренней прохлады, дю Плесси-Бельер прервал затянувшееся молчание:

— Конде выдвинул предложение, от которого вы не захотите отказаться.

— Что может предложить человек, который дважды предал моё доверие? — спросил Людовик, нехотя вернувшись к разговору о кузене.

— Искупление.

— Вы же знаете, маркиз, вина Конде гораздо больше, чем это можно оценить. Во времена Фронды он переметнулся на сторону тех, кто требовал смерти кардинала. А что же я? Я должен был стать марионеткой или умереть? Странно, что сейчас он обратился именно к вам. Ведь это вы предотвратили успех его последнего заговора. Разве после смерти кардинала он не должен ненавидеть вас больше всех?

— Это так, — согласился дю Плесси-Бельер, хотя и не считал своё участие в раскрытии заговора «Часа Купидона» значительным. — И тем не менее предложение принца связано с тем самым заговором.

— Каким образом? Напомните мне — это были поиски тайника?

— Да. И этот тайник связан с архивами Медичи.

— Что?

— Вы удивлены, Сир? Поверьте, я был удивлён не менее вашего. Прежде всего потому, что мне достоверно известно о том, что семь лет тому назад принцу не удалось найти тайник Гонди.

— А разве его не нашли в часах?

— Найти-то его нашли. Но тайник был пуст.

— Неужели архивы Марии Медичи у него в руках? — побледнев, спросил Людовик.

— Не совсем. У него лишь ключ от одной из трёх шкатулок. И он готов отдать его вам.

— В обмен, разумеется? Что он требует?

— Прощение.

— Оно было ему даровано. Официально — да. И кардинал лично составил документ с Большой королевской печатью.

— Нет. Конде просит о прощении в полном смысле: о том, чтобы ему было позволено вернуться ко двору.

— Вот как? — Людовик испытующе посмотрел в глаза дю Плесси-Бельера.

— Принц утверждает, что он далёк от политики. Он хочет лишь вновь пользоваться своими привилегиями первого принца крови.

— То есть быть первым принцем после Месье, моего брата?

— Да.

Такая спокойная реакция на эту ошеломительную новость удивила его самого, ведь раньше он представлял себе это событие совсем иначе. Мазарини готовил его к тому, что рано или поздно Конде наскучит сидеть в ссылке в своём замке в Шантильи и он будет искать способы напомнить о себе. Но ни сам кардинал, ни Людовик не предполагали, что гордый де Бурбон-Конде снизойдёт до того, чтобы просить о посреднической услуге человека, чьё положение и знатность были гораздо ниже его собственной. Не говоря уже о том, что именно по вине дю Плесси-Бельера принцу пришлось совершить позорный побег в корзине с грязным бельём после раскрытия заговора с целью завладеть архивом Марии Медичи, представляющим угрозу праву Людовика на трон, а также и его английского кузена — короля Карла.

— И каким образом он предлагает совершить обмен? Кстати, а какие гарантии он требует?

— Гарантией послужит личная встреча с вами. Но так, чтобы никто не узнал об условиях его возвращения ко двору. Тайно. И не в Лувре.

— Вдали от двора, стало быть? Хм… Это вообще как-то скверно попахивает.

— Вы можете поехать в сопровождении ваших мушкетёров. Возможно, под видом охоты?

— Охота? Тогда в Фонтенбло, но это слишком далеко. И у меня другие планы на Фонтенбло, вы же знаете, маркиз!

— Но в Версаль вы не собирались ехать до осени…

— Версаль? Хм… А вот это возможно, — подумав о затее, которую он придумал ещё до размолвки с Олимпией, Людовик улыбнулся и кивнул. — Да! Я встречусь с кузеном в Версале. Там будут только те, на чьё молчание я могу полностью положиться.

— В таком случае я дам знать герцогине де Монпансье.

— Почему же ей? — не понял его плана Людовик, который в этот момент отвлёкся на мысли о том, как он предложит Олимпии тайно уехать в Версаль для окончательного примирения.

— Потому что Её высочество состоит в постоянной переписке с принцем, и очередное письмо от кузины в корзинке с бутылками вина из принадлежащих ей виноградников в Божоле не привлечёт постороннего внимания.

Вместо ответа Людовик согласно кивнул и повернул назад. Уже на ходу, не оборачиваясь спросил:

— Как идут приготовления к свадебным торжествам?

— Вы можете быть уверены в том, что сорвать свадьбу герцога Орлеанского и принцессы Генриетты не удастся никому, — заверил дю Плесси-Бельер, и в этих словах Людовик почувствовал некую недосказанность.

— Однако же я слышу подвох. Скажите мне прямо, маркиз, есть ли повод для опасений? Что с тем голландцем, о котором писал ваш брат герцог де Руже? Где он сейчас?

— Этого ни я, ни герцог не знаем. Я буду лжецом, если скажу, что нам нечего опасаться. Да, у Ла Рейни повсюду в Париже есть глаза и уши, а я в курсе всего, что происходит при дворе, и тем не менее противника нельзя недооценивать.

— Я не требую от вас поручительства, маркиз. Но на карту поставлено многое. И речь идёт не только о свадьбе моего брата!

— Да. И тем не менее лучшее, что мы можем сделать — это следовать изначальному плану. Устроим шумные празднества и под завесой дыма от фейерверков схватим всех заговорщиков.

Они вернулись к конюшням, где уже во всю кипела утренняя рутина. Людовик прошёл в тень крытой колоннады и, оставаясь незаметным для слуг, выводящих лошадей на утреннюю выездку, оглядывал широкий внутренний двор. Подумав с минуту, словно взвешивая все за и против, он наконец произнёс:

— Итак, сегодня я объявлю о моём решении.

— Да, — дю Плесси-Бельер не сказал больше ничего, но этого и не требовалось — они прекрасно поняли друг друга.

Людовик направился ко входу во дворец, взмахом шляпы дав понять, что секретная аудиенция закончена. Они встретятся на церемонии представления ко двору принцессы Генриетты и её новой свиты. Но тогда уже Людовик будет играть роль монарха, готового внимать советам матери и опытных придворных, а дю Плесси-Бельер останется верен своему амплуа баловня судьбы и любимца женщин.

Глава 3. Представление ко двору

30 марта 1661 г. Париж, Лувр

— Вы готовы, Ваше высочество?

Раздражающий слух надрывно высокий голос миссис Уэссекс вызвал у Генриетты болезненную гримасу, словно она надкусила кислое яблоко. Облизнув пересохшие губы, с вымученной улыбкой она выдавила из себя:

— Да. Кажется, я готова.

Казалось, будто всё вокруг закружилось в стремительном вихре, и только настойчивое похлопывание по плечу вернуло её к действительности. Медленно, как во сне, Генриетта обернулась к стоящей у неё за спиной Катрин де Монако, которая протянула ей бокал с розоватой жидкостью.

— Выпейте, Анриэтт!

— Что это? Зачем? Я не хочу! — с ходу отказалась Генриетта.

— Пейте, моя дорогая, — Катрин мягко взяла её за руку и вложила бокал в липкие негнущиеся пальцы, — пейте смело. Я настаиваю!

Генриетта с недоумением посмотрела на подругу:

— А что это?

— Наш маленький секрет, — наклонив голову, шепнула Катрин и с лукавой улыбкой осторожно поднесла бокал к её губам. — Немного ягодного сока, смешанного с разогретым вином, два листочка мяты, палочка сушеной гвоздики и щепотка перца — всё по рецепту моей кормилицы.

— Хорошо! Так и быть, я попробую ваше зелье, — согласилась Генриетта и нерешительно пригубила напиток.

Сначала один глоток, а потом ещё и ещё. Сладковатый на вкус напиток оставил приятную свежесть. Выпив всего половину содержимого бокала, Генриетта ощутила, как по всему телу растекается тепло и появилось ощущение лёгкости, а слабое головокружение сменилось чувством эйфории и безотчётным желанием смеяться.

— Ну вот! — с удовлетворением отметила Катрин, продолжая поддерживать бокал в трясущихся руках принцессы. — Ваши щёчки порозовели, и вы улыбаетесь, а это хороший знак.

— Пора, Ваше высочество! Все уже собрались в Тронном зале. Ждут только выхода Их величеств. И вас, конечно же, — сделав особое ударение на последней фразе, предупредила миссис Уэссекс после того, как она выглянула за дверь и расспросила стоящего в коридоре пажа о том, что происходит в Тронном зале.

— Ой, нехорошо-то как! — возвела брови домиком Катрин, тогда как в её глазах плясали искорки смеха. — Если Людовик войдёт в зал, а нас там не будет — вот будет конфуз! Пересудов не оберёшься.

— А вы как будто мечтаете об этом? — нахмурилась Генриетта и легонько подтолкнула подругу под локоток. — Да вы и представить не можете, что скажет моя матушка! Не говоря уже о королеве Анне!

— Ой, подумаешь! — беспечно отозвалась Катрин, кружась на месте с игривой улыбкой. — Разговоров будет на целый месяц так или иначе! Ведь вы — героиня дня! А в случае опоздания вас будут обсуждать заслуженно, а не из-за пустяков.

— Но по заслугам ли? — усомнилась Генриетта. — Ох, Катрин, если бы вы знали, как я боюсь этой встречи! Мне кажется, что это ещё хуже, чем прощальная церемония, которую устроил мне братец Карл в Дувре. Я чувствую себя породистой лошадью, будто мне смотрины перед покупкой устраивают.

— Скажите на милость! Без пяти минут Мадам, супруга Дофина и невестка Его величества! — отмахнулась от потока жалоб Катрин и легонько потрясла Генриетту за руку. — Да что вы, в конце концов? Уж если кому и устраивают смотрины, так это бедняжкам из провинции, которым посчастливилось стать вашими фрейлинами. Не забывайте, сейчас состоится представление ко двору вашей новой свиты.

— И правда! Я ведь ещё не встречалась с ними, — спохватилась Генриетта. — И Филипп тоже.

— Ах да! И Филипп. Хотя он наверняка не может взять в толк, зачем ему знакомиться с девицами, — шутливо заметила Катрин и, легонько сжав пальчики принцессы, заставила её поднять бокал и сделать ещё один глоток.

— Всё, хватит! Я чувствую себя на взводе. Это ягодное вино такое крепкое.

Побоявшись неожиданного эффекта, которое мог произвести на неё этот напиток даже в разбавленном виде, Генриетта отдала бокал княгине и встала перед напольным зеркалом в массивной позолоченной раме.

— Тогда идём! — передав бокал служанке, скомандовала Катрин и сделала знак миссис Уэссекс.

Та выглянула в коридор и что-то шепнула пажу. Через минуту издалека послышались тяжёлые удары церемониального посоха и громкий голос обер-церемониймейстера королевского двора сеньора де Рода, который оповестил собравшуюся в Тронном зале публику о выходе Её высочества.

Генриетта глубоко вдохнула и подобрала подол роскошного платья, расшитого узорами из настоящих сапфиров в виде цветков лилий. Два пажа подхватили концы горностаевой мантии длиною в пять шагов — знак особой привилегии, дарованной принцессе как члену королевской семьи и принцессе крови. Это обстоятельство крайне стесняло Генриетту при ходьбе, но она настроилась на то, чтобы и виду не подать, будто её что-то угнетает.

— Её высочество принцесса Генриетта Анна Стюарт!

Оглушительно запели фанфары, по коридору и Тронному залу пронеслась волна громких аплодисментов. Генриетта внутренне сжалась от удушливой волны близкого к панике страха перед лицом неотвратимости всего происходящего с нею.

— Всё. Это конец, — тихо шептала она, во все глаза глядя перед собой из опасения оступиться прямо на глазах у всего двора, — я умру!

— Смелее! — шепнула Катрин, идя на шаг позади неё.

С гулким грохотом захлопнулись двери у неё за спиной, и Генриетта покачнулась на тонких каблучках новых, сшитых специально для этого события туфель.

— Ваше высочество!

Удивлённо моргая, она разглядывала возникшую из ниоткуда фигуру высокого юноши, а тот на несколько мгновений замер в почтительном поклоне.

На вид он был одних с нею лет — не старше семнадцати. Лёгкие, плавные движения выдавали в нём хорошего танцора, а уверенный взгляд говорил о том, что придворный церемониал был для него обычной рутиной. Любительница красивых нарядов, Генриетта не могла не отметить смелый фасон укороченной курточки из голубого атласа и коротких панталон из такой же ткани. Лишь спустя некоторое время, немного привыкнув к торжественности обстановки и разглядывая собравшихся в зале придворных, она заметила, что на многих молодых кавалерах были костюмы точно такого же фасона.

Юноша выпрямился и положил левую руку на украшенный золотом эфес шпаги, который выглядывал из-под пышного банта на белоснежном поясе из полупрозрачного шёлка.

— Добро пожаловать ко двору, Ваше высочество!

— Благодарю, — чуть слышно произнесла Генриетта, и на какой-то момент ей даже показалось, что всё это происходит на уроке танцев в детстве, а не на глазах у сотен зрителей.

— Я прошу позволения сопровождать вас, Ваше высочество!

Глядя в его лучистые голубые глаза, Генриетта невольно улыбнулась в ответ и не удержалась от радостного восклицания:

— Как же вы успели вырасти всего за год, Франсуа! Я бы ни за что не узнала вас издали.

— Поэтому я дерзнул подойти к вам и представиться первым, — озорно подмигнув, он галантно поклонился и подал руку.

Картинно развернувшись на каблуках узконосых туфель с огромными голубыми бантами на серебряных пряжках, маркиз с гордо поднятой головой повёл принцессу сквозь расступающуюся перед ними толпу.

В противоположном конце просторного зала у постамента, на котором высился трон короля и кресло пониже для королевы, их ждал, переминаясь с ноги на ноги и покусывая в волнении губы, Филипп Орлеанский.

— Ваше высочество!

Де Виллеруа обратился к нему, и Генриетта отметила про себя, что тембр его голоса тоже изменился с тех пор, как они виделись в последний раз. В нём звучали бархатные нотки юношеского тенора, совсем не похожие на тот звонкий фальцет мальчугана, над которым она посмеивалась вместе с подругами.

— Позвольте представить Вашему высочеству принцессу Генриетту Стюарт, сестру Его величества Карла Второго, короля Англии и Шотландии.

Генриетта ощутила неловкость, поймав себя на том, что не сводит глаз с Филиппа, который с отстранённым выражением лица разглядывал её платье. Со стороны могло показаться, что он превозмогает себя, настроившись на то, чтобы стойко выдержать мучительно долгую церемонию. Но, когда их глаза встретились, она с удивлением прочла в его взгляде сочувствие.

Как и де Виллеруа, Филипп заметно изменился за прошедший год, и Генриетта с удивлением отметила в нём нечто неуловимо знакомое и в то же время новое. Молодой человек, стоящий перед нею, не был похож на портрет, который был представлен на их помолвке в Уайтхолле. А может быть для портрета позировал кто-то другой? На мгновение Генриетта даже подумала, что перед ней стоит не сам Филипп, а его двойник, ведь такого тепла и интереса к себе она никогда не замечала в нём прежде.

Его большие красивые глаза смотрели на неё, и даже этот факт сам по себе менял сложившееся о нём впечатление. Кроме того, в уголках его чувственных губ играла улыбка. И нет, это была не ироничная ухмылка и даже не снисходительная усмешка, а именно улыбка — доброжелательная и дружеская. Его расположение к ней стало изумительным открытием в глазах Генриетты: Филипп встретил её с неподдельным участием, будто он и в самом деле ждал их встречу с нетерпением, которое так красочно живописал в своих речах во время сватовства герцог де Креки.