В тени Солнца. Том I

— Терпение, милый Фило, — медовым голосом увещевал друга Филипп, и Генриетта заметила на его лице выражение нежности, словно он говорил с любимым младшим братом. — Мы ещё найдём повод для того, чтобы сбежать. В конце концов, у нас есть целый Пале-Рояль! Вернёмся в Париж, а Людовик вместе со всем двором пусть себе празднует всё, что ему вздумается, в лесной глуши.

— Нетушки! — не удержалась Генриетта, и Филипп обернулся к ней с таким удивлением, словно впервые заметил её присутствие.

— Что вы хотите сказать, душа моя? — поинтересовался он минуту погодя, и в этом вежливом вопросе отсутствовали тёплые нотки, звучавшие всего пять минут назад. Казалось, будто Филипп приберегал всю нежность и душевное тепло сугубо для общения с Шевалье, который надул пухлые губки в картинном выражении недовольства, стоило герцогу отвлечь своё внимание от него.

— Я хочу, чтобы наш праздник был действительно таковым, — слегка замешкавшись с ответом, произнесла Генриетта и снова покраснела, на этот раз из-за обращённого на неё насмешливого взгляда Шевалье.

— Да. И я желаю того же! И ничуть не меньше, — как ни странно, Филипп поддержал её на этот раз и резко шикнул на де Лоррена, стоило тому открыть рот для того, чтобы отпустить ремарку в своём излюбленном пренебрежительном тоне.

Генриетта и сама была не рада тому, что встряла в их разговор, точнее настояла на своём участии в нём наравне с де Лорреном, во взгляде которого теперь плескался холодок. Она шла, опираясь на руку Филиппа, и с каждой минутой всё меньше чувствовала себя всеми ожидаемой и любимой невестой дофина Франции, которой ощущала себя с момента объявления об их помолвке.

— Уф! На силу смогла прорваться сквозь толпу и догнать вас! — послышался слева от неё весёлый голос Катрин де Монако, и Генриетта с благодарностью ощутила мягкое прикосновение к своей руке тёплых пальцев.

— Мне пришлось отстоять до конца и выслушать ещё парочку речей напоследок. Позже нам предстоит принять клятвы от ваших фрейлин и статс-дам, дорогая Мадам! — всё тем же весёлым голосом пожаловалась она и участливо посмотрела на принцессу. — Вы в порядке, Анриэтт? У вас такие печальные глаза!

— Да-да, я в порядке. Отчего вы спросили? — испуганно задала вопрос Генриетта.

— Выглядите вы неважно. Кстати, как и ваш Бэкингем. И это печально, — шепнула Катрин, и, ответив смелой улыбкой на полный иронии взгляд де Лоррена, обращённый в их сторону, шепнула:

— Не обращайте внимания на Шевалье. Он кусается, но это не смертельно. С ним лучше держаться нейтрально и с прохладцей, нежели открыто соперничать и ненавидеть.

— С чего вы взяли, что я его ненавижу? И почему вдруг… Соперничать? — возмутилась Генриетта, которой было неприятно признаться даже самой себе в проявлении ревности по отношению к Шевалье, стоило тому появиться возле Филиппа.

— Потому что все вокруг его ненавидят, — пояснила Катрин и стрельнула вызывающе-пренебрежительным взглядом в сторону Шевалье и присоединившегося к нему маркиза д'Эффиа. — Остальные друзья Филиппа не ведут себя столь же дерзко и нагло.

— Спасибо, я буду иметь в виду, — произнесла Генриетта. — Нас теперь отпустят или в повестке дня есть ещё что-то, кроме клятв нашей свиты?

— Хвала богам, после этого всё закончится до утра! — радостно пообещала Катрин, даже не потрудившись понизить голос, и, кроме самой Генриетты, на неё благодарно посмотрели Филипп и шедшие справа от него приятели.

Такое же облегчение проявилось на лицах всей новой свиты Орлеанского дома, включая и королевских гвардейцев, которым был дан приказ сопровождать их в Пале-Рояль.

— Ужин будет подан в отдельных покоях, — тоном, не терпящим возражений, заявил Филипп.

На этот раз Генриетта была благодарна за принятое решение, пусть и без её участия. Она охотно кивнула в ответ и даже подарила герцогу улыбку, что было тут же воспринято наблюдающими за ними придворными как знак взаимного согласия между будущими супругами.

— Но что случилось с Джорджем? — спросила Генриетта сразу же, как только Филипп отвлёкся на шепчущего ему на ухо скабрезные шутки де Лоррена.

— Как, вы ничего не заметили? Да он мрачнее тучи! А какие молнии мечет! Де Гиш, глупец, принял это на свой счёт, и между ними едва не завязалась ссора. Хвала всем святым и демонам, что поблизости оказался дю Плесси-Бельер! Маркиз — душка! Он свёл на шутку гневные выпады герцога и увёл прочь взбесившегося де Гиша.

— Боже правый! — изумрудные глаза Генриетты округлились в испуге, и она невольно вздрогнула, встряхнув руку Филиппа, который в это время увлечённо беседовал с повисшим на его плече де Лорреном.

— Ничего страшного! — Катрин со смехом похлопала Генриетту по руке и лукаво подмигнула. — Мужчины будут терять рассудок из-за ваших прекрасных глаз, моя дорогая! А уж на что только они не пойдут ради вашей улыбки… Вам придётся привыкать и к этому.

Глава 5. Сила уступает нежности

30 марта 1661 г. Париж, Лувр

Торжествующий блеск в глазах погас и выражение триумфа исчезло в один миг, словно это был лишь умело нанесённый актёрский грим. Людовик вошёл в кабинет мрачный, как туча, под спудом тревог и сомнений. В тяжёлом взгляде серо-голубых глаз читалось нежелание видеть кого бы то ни было. Понимая значение этого взгляда, сопровождающие его придворные с почтительными поклонами остались за порогом.

Людовик жестом приказал стоявшим в карауле гвардейцам оставить двери в кабинет открытыми, и с появлением маршала двора это распоряжение получило своё объяснение: король желал видеть дю Плесси-Бельера немедленно, и, судя по всему, его ожидал суровый разнос или срочное поручение. Тихий гул пересудов в приёмной усилился в следующее мгновение после того, как двери королевского кабинета захлопнулись за спиной у маршала, и каждый торопился поделиться догадками о происходящем.

— А вы не очень-то и спешили, дю Плесси-Бельер!

Этой фразой Людовик встречал его всякий раз, когда хотел поручить нечто важное. Маркиз понимал особое значение такого приветствия и, следуя негласному правилу, с виноватым видом склонился перед королём:

— Я бы нёсся со скоростью арабского скакуна, Сир, если бы знал, насколько важно моё присутствие!

— Ладно, ладно, — губы Людовика дрогнули в скупой улыбке. — Мне казалось, что вы следовали за мной, однако я — здесь, а вы явились через четверть часа! Что задержало вас?

— Пустяк, Ваше величество, — беспечно ответил дю Плесси-Бельер, однако в его глазах не было и тени улыбки.

Он подошёл к окну и бросил взгляд на вереницу экипажей отбывающих из Лувра придворных.

— А как имя этого пустяка, маркиз?

— Джордж Вильерс герцог Бэкингем, — подражая манерной речи церемониймейстера, ответил дю Плесси-Бельер и кивком головы указал на экипаж с четвёркой вороных с пышными султанами из алых перьев на головах, покрытых сверкающими золотым шитьём попонами.

— А.… — разочарованно протянул Людовик и встал рядом с ним.

Однако его внимание привлекла другая карета, на дверцах которой красовались гербы Савойи и Бурбонов, принадлежащих Великому графу де Суассону. Пассажиры уже заняли свои места внутри, но Людовик смотрел на занавешенные парчовыми занавесками окошки в надежде хотя бы мельком увидеть лицо Олимпии и перехватить обращённый в его сторону взгляд.

— Вы, должно быть, обратили внимание на то, что, не являясь формально главой посольства короля Карла, герцог ведёт себя как его полномочный представитель?

Людовик резко повернулся к маркизу. В серо-голубых глазах блестели искорки долго и тщательно скрываемого недовольства:

— Мы с вами одни, говорите прямо! Избавьте меня хотя бы сейчас от необходимости расшифровывать намёки. Сейчас вряд ли кто-нибудь, кроме меня, оценит ваше остроумие, а мне не до того.

— Отлично! — кивнул маркиз и заговорил, глядя королю прямо в глаза:

— С недавних пор я заметил, что герцог Бэкингем вызывает раздражение, я бы даже сказал, ревность дворян из свиты герцога Орлеанского.

— Что? — Людовик вопросительно смотрел на маркиза, ожидая, что тот в очередной раз сведёт всё к легкомысленной шутке и его собственные подозрения окажутся надуманными пустяками.

— Я сказал всё, как оно есть, Сир. Бэкингем вызывает ревность дворян из свиты Месье. Ревность друзей, которые не терпят того, что имя герцога Орлеанского упоминают в связи со слухами о скандальном поведении чужеземца.

— И всё-таки вы не говорите прямо, маркиз. Постарайтесь же обойтись без намёков, я приказываю!

— Хорошо, Сир, — дю Плесси-Бельер опустил повинную голову и в знак согласия взмахнул руками. — Хорошо, я скажу вам то, что никто не решается облечь в слова!

Нежелание маркиза высказать вслух то, о чём не первый день судачат при дворе, раздражало. Это могло означать лишь одно: ситуация вокруг Генриетты действительно накалялась, и в любой момент мог разразиться скандал. Людовик же, в свою очередь, вовсе не желал прослыть в глазах двора и прежде всего в глазах своей кузины близоруким святошей, который спешит осудить любое проявление чувств, даже самых чистых и благородных.

— Я и сам могу сказать это… — однако вместо того, чтобы продолжить, Людовик умолк и простоял некоторое время у окна, глядя на то, как одна за другой кареты выезжают из внутреннего двора Лувра.

— Сир?

— Да! Всё так! Из Кале до меня дошли слухи о неподобающем поведении герцога. А сегодня я и сам смог убедиться в их правоте. Но всё это ни в коем случае не должно бросить тень на репутацию моей кузины, — произнёс Людовик, нервно сминая в руке тонкую перчатку. — Необходимо довести до сведения герцога, что подобное преследование принцессы неприемлемо.

— Боюсь, это лишь усугубит ситуацию, Сир. Будьте готовы к тому, что это может стать достоянием гласности, и кое-кто даже усмотрит в этом желание Вашего величества удалить герцога от двора во избежание ссоры с Месье.

— Что? С чего бы это? Нет! Ссора с Филиппом?

— Могут пойти слухи и о том, что Ваше величество пожелали избавиться от соперника, — тихо произнёс дю Плесси-Бельер, из-под полуприкрытых век следя за реакцией короля.

— Чёрт возьми! Это уже слишком! Похоже, что юная Анриэтт, сама того не зная, станет причиной раздора!

— Когда я сказал о ревности, Сир, то именно это и имел в виду, — возразил дю Плесси-Бельер и закончил свою мысль:

— Её высочество может оказаться в центре скандала, который в итоге приведёт к дуэли.

— Я не позволю! Имейте в виду, последствия будут суровы для всех без исключений! — пригрозил Людовик.

Король не жаловал дуэли, поскольку видел в этой дворянской вольности прежде всего проявление неуважения к себе и своему монаршему авторитету, будучи уверенным в том, что является единственным арбитром и судьёй в вопросах чести.

— Сир, у нас есть возможность предотвратить все раздоры на корню, пока дело не зашло слишком далеко.

Дю Плесси-Бельер прошёлся по кабинету, заложив руки за спину, словно они обсуждали план осады вражеской крепости. Людовик молчал, с каждой минутой мрачнея всё больше.

— Нам необходимо отвлечь внимание герцога, — высказался наконец дю Плесси-Бельер и остановился возле рабочего стола. — У меня есть соображение на этот счёт.

— Вот как? — глядя на то, как маршал открыл крышку секретера, Людовик поморщился. — Вы же не хотите предложить мне лично отдать приказ Бэкингему покинуть Париж?

— О нет! Вы не можете позволить себе подобного, Сир! Это будет полный провал вашей дипломатии. Ваши враги будут целый месяц праздновать победу. Лучшего подарка Штатгальтеру Нидерландов и не придумать!

— Что вы тогда предлагаете?

— Почему бы вам не пригласить ко двору особу, которая сумеет отвлечь внимание герцога. Тогда и не потребуется доводить до его сведения ничего из того, что вам не хотелось бы высказывать в приказном порядке.

Предложение прозвучало весьма заманчиво, но Людовик с недоверием смотрел на то, как маркиз взял бювар с чистой бумагой и обмакнул перо в чернильницу, намереваясь написать письмо.

— Эта особа, о ком вы говорите, кто она? Я знаю её? Почему же она не при дворе?

— Да, Сир. Вы знаете её. Эта особа известна в светских кругах и при дворе. Её слова будет достаточно там, где бессильны все разумные доводы и даже приказы Вашего величества.

— Вот как? — гадая, которая из всех известных ему дам могла обладать таким даром внушения, Людовик озадаченно смотрел на то, как дю Плесси-Бельер выводит ровные строки на чистом листе.

— Именно, Сир! Когда аргументы Марса иссякли или они могут навредить репутации, следует уступить главенство Венере.

— Маршал, вы забываетесь! Вы что же, хотите, чтобы я…

— Сир! Я только прошу помощи у женщины, которая способна повлиять на ситуацию без лишней шумихи.

Выдохнув, Людовик отвернулся к окну. Ему потребовалось недюжинное усилие для того, чтобы взять себя в руки и перестать думать о той, кто имеет столь же сильное влияние на него самого. Графиня де Суассон силой своей улыбки была способна склонить его к тому, чтобы изменить решение, хотя он никогда не признавал этого вслух. Но маршал не посмел бы предложить ему обратиться к Олимпии с просьбой оказать подобную услугу! Речь ведь идёт о том, чтобы отвлечь внимание Бэкингема от Генриетты? Людовик с сомнением задал самому себе вопрос: или всё-таки посмел бы?

— Плесси-Бельер! — тихо позвал он, не оборачиваясь к маркизу. — Скажите мне, кто та особа, которой вы пишете?

— Это мадемуазель де Ланкло, Сир, — не отрываясь от письма, ответил маркиз.

Реакция короля не замедлила последовать, и это был выдох радости и облегчения одновременно. Людовик просиял в улыбке, но в следующий миг вновь помрачнел и озвучил свои сомнения:

— Из этой затеи ничего не выйдет. Мадемуазель де Ланкло находится в монастыре по приказу королевы-матери. Это не в моей власти, маркиз.

— Во Франции нет ничего, что было бы неподвластно Вашему величеству! — дю Плесси-Бельер с намёком посмотрел на стопку чистых листов бумаги. — Вашей подписи, Сир, будет достаточно для того, чтобы мадемуазель отпустили. Никто, даже сам архиепископ Лионский, не посмеет ослушаться королевского приказа.

— Но двор отъезжает в Фонтенбло уже завтра. Как же она успеет там появиться?

— Это детали, Сир! Я пошлю приказ с доверенным человеком. Предложу воспользоваться моей каретой, которую предоставят в распоряжение мадемуазель де Ланкло.

— Хорошо. Если её появление в Фонтенбло поможет разрешить щекотливую ситуацию с Бэкингемом, то я согласен выслушать матушкины упрёки, — Людовик сел за стол и взялся за перо. — В конце концов, наставления от Её величества — это малая цена за предотвращение дипломатического скандала.

— Так оно и есть! — кратко ответил маркиз на плохо скрытое непочтение короля в адрес материнской опеки и положил письмо к мадемуазель де Ланкло с приглашением от имени короля прибыть ко двору в Фонтенбло на празднование свадьбы Филиппа Орлеанского и принцессы Генриетты.

***

После того, как приглашение к одной из самых незаурядных женщин французского высшего света было подписано Людовиком и скреплено его личной печатью, маркиз сложил лист втрое и спрятал за отворотом жюстокора. С прощальным поклоном он отступил к дверям, когда король негромко позвал его:

— Плесси-Бельер…

Людовик нервно покручивал в руке перо, и чёрные капли упали на лежавший перед ним чистый лист бумаги. Он отложил перо, поднялся из-за стола и отошёл к окну, встав спиной к дверям.

— Плесси-Бельер! — ещё раз негромко позвал он, когда маршал переступил порог кабинета.

— Да, сир! — услышав в тихом призыве нотки просьбы, Франсуа-Анри развернулся и подошёл поближе.

Людовик упёрся лбом в стекло, разглядывая небо над крышами дворца.

— Вы поедете по улице дю Фуа? — спросил он и перевёл взгляд на карету с гербами герцога де Креки, на крыше которой по углам колыхались султаны из синих перьев.

— Да, мне придётся проехать по той улице, — ответил маркиз также тихо, и Людовик, занятый своими мыслями, не уловил того, как дрогнул голос его конфидента.

— Отвезите для неё букет!

— Цветы? — не удержался от ироничного тона Франсуа-Анри, понимая, что на этот раз Людовик оказался в куда более сложной ситуации в своих отношениях с Олимпией, чтобы рассчитывать на её прощение ценой лишь одного букета цветов, даже если это и были самые первые розы во всём Париже.

— А вы полагаете, что этого будет недостаточно? — поняв его намёк, спросил Людовик и взглянул в лицо маркиза.

— Смотря для чего, сир, — уклонился от прямого ответа тот.

— Ни для чего! — сорвался на крик Людовик, осознавая, что оказался в тупике. — Ни для чего, — чуть спокойнее повторил он. — Я просто хотел оказать знак внимания графине.

— Но не лично?

Какое-то время оба смотрели друг на друга, не произнеся ни слова. Людовика сердила правота маркиза, а того волновало, насколько глубокого была задета гордость графини де Суассон, и не нанесёт ли его визит ещё больший урон их отношениям.

— Я не могу, — наконец вымолвил Людовик. — Вы же знаете, меня ждут к ужину у королевы Англии. Моё отсутствие…

— О, ваше отсутствие с лёгкостью переживут и пережуют, — с усмешкой перебил Франсуа-Анри. — А что не пережуют, так запьют хорошим испанским вином. Всё это пустяки, Сир! Ваше присутствие будет отмечено только в начале ужина. А потом вы можете исчезнуть. Поверьте моему слову, за длинными речами герцога де Креки и остроумными тостами маршала де Грамона ваше отсутствие не омрачит общего веселья за столом. Скорее уж покажется любопытным фактом. Но на этот счёт можно провести подготовительные манёвры.

— И какие же? — Людовика заинтересовал, скорее, лукавый тон маршала, нежели смысл его новой выдумки.

— Я пущу слух о том, что вы заняты, обдумывая последние штрихи в подготовке балета. Это вполне убедительно, тем более что я сам собираюсь отправиться туда ещё сегодня вечером.

— И ваше инкогнито полетит прахом, — заметил Людовик.

— Не совсем, — поправил его Франсуа-Анри. — О моём отъезде будут говорить сегодня вечером в Лувре. А в Фонтенбло никто не будет ждать меня до завтрашнего полудня. Ну разве что у шпионов имеются не только длинные уши, но и ещё более длинные ноги.

— Или крылья, — прозвучало последнее возражение Людовика, и оба они рассмеялись, не предполагая того, насколько верной окажется брошенная вскользь шутка.

— Итак, — оживившись, продолжил дю Плесси-Бельер. — Я поеду первым…

— Да. Я же приеду после вас. Букет послужит приглашением на свидание. Вы передадите его ей в руки? Она будет ждать, я знаю. Ведь я же не ошибаюсь на собственный счёт?

— Я не могу ничего сказать за графиню, Сир, — дипломатичный тон маршала вызвал вспышку недовольства в глазах Людовика.

— Поезжайте! — приказал он. — Нет! Сначала подите к Ленотру. Он обещал мне, что приготовит для меня самые красивые розы к сегодняшнему вечеру. Пусть отдаст их вам. А затем поспешите к ней! А после — в Фонтенбло. Так-то будет лучше. Всё это наверняка собьёт с толку шпионов.

— Вы полагаете, Сир, что хоть кто-нибудь во всём свете поверит в то, что графиня принимает мои ухаживания?

За сарказмом этого вопроса скрывалась явная горечь, поэтому Франсуа-Анри поспешил исправить допущенную оплошность за усмешкой:

— Впрочем, люди слепы! Особенно, когда они пытаются найти логику в делах сердечных.

— Вот именно! — согласился Людовик. — Тем более, что верить и не следует. Те, кому это действительно необходимо, увидят в этом ваши попытки ухаживать за графиней. Этого будет достаточно.

— Так я отправлюсь сейчас же! Когда следует ожидать вашего приезда?

— Я не заставлю долго ждать себя. На приёме я начну сразу же с поздравлений тётушке в связи с предстоящей свадьбой кузины.

Франсуа-Анри опустил глаза, скрывая интерес к тому, сколько времени у него оставалось для того, чтобы добиться встречи с Олимпией и расположить её если не к разговору наедине, то хотя бы к тому, чтобы принять неожиданный подарок от Людовика. Сердце глубоко и больно кольнуло, стоило ему представить те эмоции и чувства, которые вызовет весть о королевском приезде. И может быть, недовольство тем, что он посмел явиться к ней в качестве гонца, сменится на милость в виде мимолётной, но столь вдохновляющей улыбки? Но кому будет адресована эта радость? Ему ли? О нет! Скорее всего тому, кто послал его.

Глава 6. Переполох в Париже

30 марта 1661 г. Париж, дворец Бурбон

Пожар в начинённом порохом арсенале не вызвал бы такого переполоха, как возвращение Великой графини де Суассон в Бурбонский дворец после приёма в Лувре. И было отчего! Ведь сразу после торжественного представления будущей герцогини Орлеанской Его величество объявил о намерении отправиться в Фонтенбло. Именно там, в самой красивой и легендарной, хотя и не близкой к Парижу королевской резиденции, Людовик решил устроить пышные празднества в честь женитьбы своего Единственного брата. И объявил он об этом, подгадав удачный момент, когда собравшаяся в только что перестроенном и обновлённом Лувре публика, состоящая из именитых горожан и придворных, не ожидая подвоха от нового сюрприза, была захвачена врасплох. Ажиотаж и бурный восторг захлестнул всех, без разбора титулов и статусов: от только что представленных ко двору юных дебютанток до почтенных сановников и статс-дам. Как оказалось, в числе гостей на праздники в Фонтенбло были приглашены даже не представленные ко двору мелкие дворяне из провинций, которым заранее были разосланы именные письма с королевским приглашением.

— И всё ради дутого сюрприза! — заламывая руки, восклицала Олимпия де Суассон, поднимаясь по мраморным ступенькам парадной лестницы. — Ради аплодисментов глупцов из парижских предместий! Как будто ему мало восторгов и оваций после каждого представления на сцене? Зачем? Почему именно теперь? Почему не рассказать обо всём мне первой? Все эти сюрпризы — для кого они?

Войдя в свои покои, Олимпия отшвырнула прочь перчатки из тонкого, полупрозрачного шёлка, прошлась несколько раз по кругу, прежде чем упасть в глубокое кресло напротив широкого зева камина, скрытого ажурной чугунной решёткой.

— Подать вам розовой воды, мадам? — тихо спросила служанка, всё утро прождавшая возвращения госпожи.

— Нет! Не сейчас! — графиня опустила голову и подпёрла щёку ладонью, устремив взгляд на проглядывающие сквозь каминную решетку серые холмики пепла.

С грохотом распахнулись двери, и в покои влетела младшая из сестёр Манчини, Гортензия, вот уже почти месяц как ставшая по мужу герцогиней де Мазарен.

— Ах, какой сюрприз! Какая выдумка! Это же прелесть что за идея: перевезти весь двор за город!

Не прекращая полные восторга восхваления королевской затеи, она подбежала к туалетному столику, присела на обитый бархатом табурет и повернулась лицом к трёхстворчатому зеркалу.

— И всё-таки мне не хватает пудры на щеках, — чуть менее радостно констатировала она, изучая своё отражение. — Как же тебе повезло, Олимпия, душа моя! У тебя такой ровный цвет лица, что и пудры никакой не нужно.

Лицо Гортензии было чуть более смуглым, чем у старшей сестры, но его оживлял свежий румянец, игравший на щеках после полуденной поездки в карете. В отличие от Олимпии, в карих глазах которой играли янтарные всполохи, похожие на отражение солнечных лучей, глаза Гортензии были чёрные, как огромные агаты, и таинственно поблёскивали в тени длинных ресниц.

— Сюрприз! — недовольно повторила Олимпия. — Скажешь тоже! Нет ничего хуже сюрпризов, к которым ты совершенно не готова.

— А что такого? — Гортензия схватила пуховку, утопавшую в глубокой фарфоровой баночке с пудрой, и похлопала ею по лбу, носу и щекам, подняв белоснежное облачко ароматной пыли.