В тени Солнца. Том I

— Но зачем? Почему вы разбудили меня раньше времени?

— Вас ждут, Сир.

Серьёзный тон второго камердинера заставил его оторваться от подушек и сесть. Протирая лицо влажной салфеткой, Людовик спросил:

— Кто?

— Маркиз дю Плесси-Бельер.

— В такую рань? — удивился Людовик и разгладил салфетку на лице, вдыхая мягкий аромат розового масла.

Он хотел язвительно заметить, что в столь ранний час маршал двора спит, утомлённый трудами на любовной ниве. Но при виде сурового выражения лица, с каким Блуэн протянул ему свежую рубашку, Людовик проглотил эту шутку и нехотя вылез из постели.

— Господин маркиз потребовал от меня соблюдения полной секретности.

— Разве дю Плесси-Бельер не должен явиться на церемонию представления принцессы ко двору?

— Это ожидаемо, Сир, — отвечал Блуэн, помогая Людовику снять ночную сорочку, — но господин маркиз написал в записке, что дело не терпит отлагательств и не предназначено для посторонних глаз и ушей. Он просит вас встретиться с ним у дворцовых конюшен.

— Зачем?

— Прошу прощения, Сир, но об этом его милость не написал. Полагаю, однако, что дело крайне срочное и важное, раз уж он потребовал не ставить в известность никого.

— Даже Бонтана?

— Даже господина Бонтана.

— И лейтенанта королевских мушкетёров?

— Даже господина д’Артаньяна.

— Что ж, я проснулся — вот он я! И, к великой удаче господина маркиза, у меня есть время для аудиенции, — с сарказмом произнёс Людовик, разглядывая в зеркале посеревший от утренней щетины подбородок.

— Один час, Сир, — уточнил Блуэн, подавая чулки.

— Пусть Бонтан объявит о моём пробуждении как обычно.

— Да, Ваше величество! — в ответ на вопросительный взгляд короля Блуэн протянул приготовленные заранее панталоны и колет из серой плотной парчи — костюм для верховой прогулки.

Всё выглядело так, будто его мнение никого не интересовало. Людовик молча одевался и, застёгивая длинный ряд пуговиц на камзоле, изредка бросал недовольные взгляды на камердинера.

— Впредь не забывайте, Блуэн, что никому, кроме господина Бонтана, не позволено входить ко мне, пока я сам не позову!

— Да, Сир. Разумеется. А что сказать господам в приёмной, которые ожидают аудиенции?

— Ничего! — резко ответил Людовик и тут же нахмурился: даже после смерти Мазарини заставлял думать о себе, словно он всё ещё находился рядом. — Я не обязан докладывать о своих намерениях, — произнёс он вслух, — теперь уж точно никому не обязан.

— Мне предложить им дожидаться до завтрака, Сир?

Лионель Блуэн продолжал задавать вопросы, даже с риском вызвать королевский гнев, хорошо зная нрав таких сановников, как герцог де Креки или маршал де Невиль, которые под предлогом неотложных государственных дел осаждали королевскую приёмную с раннего утра с тем, чтобы заручиться вниманием короля прежде остальных и тем самым обозначить свою значимость в придворной иерархии.

— Нет, ничего не говорите! Пусть ждут. Теперь всё будет иначе, Блуэн! — Людовик горделиво вскинул голову, и густые тёмно-каштановые волосы разметались по его широким плечам, вызвав в душе камердинера острое желание немедленно пройтись по ним щёткой.

— Отныне я не стану никого и ни о чём предупреждать! — заявил король и, заметив выражение своего лица в зеркале, усмехнулся.

В то, что после смерти кардинала Мазарини, который был для него советником и опекуном с раннего детства, он сумеет стать независимым от чужих мнений человеком и самостоятельным правителем, верилось с трудом даже ему самому.

— И тем не менее, Блуэн, покажитесь в приёмной, — Людовик опустил голову и посмотрел на узкие носки сапог с короткими голенищами. — В свете донесений, полученных из Кале, нам следует быть особенно осмотрительными.

— Да, Сир. Всё, как и всегда, — уловив ход его мысли, ответил Лионель и распахнул дверь в ванную комнату, через которую они прошли в гардеробную, откуда вторая дверь вела к неизвестной даже большинству прислуги лестнице, ведущей наружу в крытую галерею внутреннего двора.

— Именно так, — подтвердил Людовик, натягивая перчатки. — Кстати, Блуэн, замените свечи в настенных канделябрах. Вечером я едва не упал, пробираясь впотьмах!

Восход солнца преобразил облик Лувра — древней твердыни французских королей. Казалось, будто бы дворец переживал своё новое рождение, когда яркий утренний свет вырвал из темноты его силуэт на фоне голубого неба и окрасил в тёплые тона стены, поблёкшие от времени и ветров, а окна верхних этажей сверкнули отражениями лучей солнца.

Привычная суета постепенно наполняла коридоры, лестницы, галереи и залы. Не пройдёт и получаса, и в огромном дворце будет трудно отыскать тихий уголок не только в парадных залах, но и во внутренних покоях. Но пока первый камердинер не подошёл к королевской постели со словами: «Семь часов, Сир. Я прошу прощения!», Его величество мог провести утренние часы так, как ему заблагорассудится, то есть неофициально.

Спустившись по узкой винтовой лестнице, Людовик прошёл привычным для него маршрутом во внутренний двор и скрылся в тени колоннады, направляясь к королевским конюшням. Возле коновязи его дожидался человек в дорожном плаще настолько запылённом, что с великим трудом можно было узнать его первоначальный цвет.

— Сир! — едва завидев приближающуюся к нему из темноты высокую фигуру, тот сорвал с головы шляпу и низко поклонился.

— Я не для того явился с рассветом в конюшни, чтобы вы с первой же минуты выдали меня!

— Прошу прощения, — с улыбкой в голосе извинился его визави и надел шляпу так, что верхняя часть его лица осталась в тени.

— Пройдёмся, — Людовик кивнул в сторону крытой галереи, ведущей в оранжерею, — я бы с удовольствием проехался верхом, но время не терпит отлагательств. В нашем распоряжении меньше часа до того, как вопросы о моём самочувствии перерастут в настойчивые просьбы об аудиенции.

— Увы… Ваша свобода — всего лишь призрак.

— Да. Монсеньор кардинал предупреждал меня, что не следует обольщаться возможностью объявить в Королевском совете: «Я принял решение». Я по-прежнему завишу от многих и обязан быть у всех на виду.

— Или создавать иллюзию о себе.

— Вот вы-то мастер иллюзий, маркиз! — рассмеялся Людовик и кивнул в сторону дворца, где находились апартаменты Марии-Терезии, его супруги, и комнаты дам её свиты.

— Я всего лишь следую урокам Его высокопреосвященства, — с нарочитой скромностью склонил голову тот. — Вы же помните правила Комедии Дель Арте? Для успеха каждый персонаж должен соответствовать своей роли не только на сцене, но и за кулисами…

— Своей репутацией! Да, так и есть: все мы персонажи в этом спектакле. Правда, со временем я хочу изменить характер наших ролей…

— Из комедии в трагедию? — иронично поднял брови дю Плесси-Бельер.

Людовик остановился в дверях оранжереи и обернулся к нему:

— Глубокая по смыслу и духу трагедия стоит на порядок выше легкомысленной комедии или вы не согласны?

— Я предпочёл бы оставить глубину смысла в тени, — ответил дю Плесси-Бельер и поднял руки ладонями вверх. — Я поддерживаю репутацию паяца, чтобы всегда соответствовать выбранной мне роли. Вам же действительно больше подойдёт амплуа героя, царя… Солнца, в конце концов!

— Лесть не вяжется с образом паяца, дорогой маркиз, — заметил на это Людовик.

— Это не лесть, а констатация факта, — парировал Франсуа-Анри и после краткой паузы добавил:

— Образ трагика пусть остаётся за первым министром. Вам же позволено сохранять амплуа человека вдохновения, подчиняющегося лишь творческому порыву.

— После смерти кардинала я лишился этой привилегии.

Горечь, с какой он произнёс эти слова, не была той наигранной эмоцией, которую Людовик демонстрировал перед всеми, следуя общепринятой норме оплакивать ушедшего в мир иной человека, практически заменившего ему отца. И только в компании дю Плесси-Бельера и ещё пары близких друзей он мог без опаски позволить себе быть искренним и не скрывать боли утраты. Как бы сильно он не желал избавиться от опеки кардинала, который исполнял обязанности первого министра, и взять бразды правления государством в свои руки, он осознавал, что с Мазарини его связывали узы, близкие к душевному родству, и понимание, на которое этот мудрый человек был способен, как никто другой.

В молчании король и его друг прошлись по пустующей алее оранжереи к выходу в сады Тюильри. Ощутив на лице тепло поднявшегося над крышами дворца солнца, Людовик прошептал:

— Какое долгое вступление!

— Мне начать с главного?

— Нет, расскажите обо всём по порядку! Что вы отыскали на побережье? И почему от вас не было известий? Ходят слухи, что из-за лихорадки вы остались в Кале. А ещё до меня дошли известия о готовившемся взрыве и краже на флагманском корабле англичан, а также о том, что на самом деле вы уехали задолго до отправления свадебного кортежа и уже с неделю как находитесь в Париже. Чем же вы были заняты всё это время?

— Полагаю, это господин Ла Рейни уведомил вас обо всём!?

В ответ Людовик лишь усмехнулся и коротко кивнул. Некогда рекомендованный маркизом префект парижской полиции не зря получал своё жалование, поставляя королю важные сведения в обход нерасторопных министров и членов Королевского совета.

Отвернувшись от ослепительно яркого солнца, Франсуа-Анри медленно стянул перчатку с правой руки и провёл ладонью по лицу. Противоречие между чувством долга и желанием поделиться сокровенными мыслями заставило его оттягивать время начала разговора по существу. Он и хотел избавиться от груза терзающих его душу воспоминаний, и в то же время не спешил расстаться с ними.

— Вы и в самом деле хотите рассказать мне о чём-то? — спросил Людовик, уловив тень сомнения в затянувшейся паузе.

Тихо выдохнув, маркиз повернулся к нему лицом и беззвучно произнёс не то слова извинений, не то просьбы не торопить его.

— У нас есть час, но не более того, — строго напомнил Людовик. — Пока мне легко скрывать отсутствие, но я не хочу растрачивать дар свободы, когда это некритически важно.

— Да. Вам лучше быть на виду, — согласился маркиз.

— Хорошо, будьте кратки! — снисходительно позволил король, уловив в голосе собеседника желание умолчать, с кем именно было связано его приключение. — Все несущественные детали вы можете опустить. Но с условием, что прибережёте их на будущее.

— Для чего же?

Людовик смаковал краткий миг ликования: наконец-то ему удалось разжечь любопытство этого любителя мистификаций и розыгрышей. Стараясь не выдать себя невольной улыбкой, он произнёс:

— Опустите подробности. Расскажете историю целиком, когда мне понадобится лекарство от скуки.

— Я надеюсь, что такой день настанет очень нескоро! — в голосе Франсуа-Анри прозвучало столько искренности, что Людовик в свою очередь был сильно удивлён.

Но, к счастью для маркиза, избегнувшего неудобных вопросов, в эту самую минуту король смотрел поверх его плеча в сторону аллеи, ведущей к небольшому бассейну. Тихое журчание фонтана, который включили несколько минут назад, напомнило ему о свиданиях с Олимпией Манчини. Из-за траура по дяде, кардиналу Мазарини, графиня де Суассон не появлялась при дворе вот уже вторую неделю, и Людовик не раз порывался послать к ней гонца с письмом. Но когда он садился написать короткую записку, всё сводилось к мольбе вернуться. Не решаясь доверить бумаге свои настоящие чувства, он комкал листы один за другим и отправлял их в камин, чтобы предать огню.

Шум крыльев выпорхнувшей из кустов горлицы заставил собеседников отвлечься от раздумий.

— Итак, маркиз? Что вы делали до приезда в Кале? О заплыве в море вместе с графом Данжюсом и героической попытке спасти тонущих моряков мне уже известно. Господин Ла Рейни подробно изложил мне эту историю и всё, о чём ему доложил виконт д’Эстен. В том числе и о попытке кражи на флагманском корабле, а также о ваших подозрениях о подмене шкатулки королевы. Полагаю, вы позвали меня прогуляться в такую рань не для того, чтобы пересказать всё это?

— Отнюдь, — встряхнул головой дю Плесси-Бельер. — До того, как прибыть в Кале, я совершил небольшую поездку вдоль побережья.

— И? — нетерпеливо перебил Людовик. — Вы ничего не написали мне о том, что вам удалось узнать. Это не стоит моего внимания?

— Отнюдь! — повторил маркиз, не теряя решительного настроя. — Я не писал вам о своих находках потому, что эти сведения могут помешать нашим планам, если попадут не в те руки.

— Всё настолько серьёзно?

— Всё даже очень серьёзно, — дю Плесси-Бельер огляделся вокруг и, хотя поблизости никого не было видно, заговорил ещё тише. — По возвращении в Париж, вторым делом нанёс я визит господину Вобану. Я попросил его дать оценку чертежам, которые попали в мои руки. Вот они.

Людовик взял протянутый ему свёрток и, мельком взглянув на содержимое, сунул за отворот камзола.

— И что это? — он вопросительно посмотрел в глаза дю Плесси-Бельера, а тот продолжал говорить, поминутно оглядываясь по сторонам из опасения, что их разговор может быть подслушан.

— Господин Вобан подтвердил мои опасения. Это чертежи фортификационных сооружений порта, строящегося на острове Бель-Иль. Вряд ли господин суперинтендант сумеет убедить нас в том, что намерен использовать остров сугубо для личного отдыха и собраний членов своего философского кружка.

— Я вызову к себе господина Вобана, — кивнул король, сделав надлежащий вывод из услышанного. — А что же было первое — то, чем вы занялись по возвращении в Париж? Не связано ли это с… — Людовик проглотил чуть не сорвавшееся с языка имя мятежного принца, чьё предательство десять лет тому назад едва не лишило его короны, а Мазарини — жизни, и посмотрел в глаза маршала. — Как продвигается план покойного кардинала заинтересовать нашего кузена возможностью получить корону Польши?

— Позвольте я расскажу обо всём по порядку!

Стоило их разговору коснуться личности мятежного принца крови Луи де Бурбон-Конде, и дю Плесси-Бельер смог выдохнуть с облегчением. Интерес короля к похождениям кузена освободил маркиза от необходимости выбирать о чём ему следует умолчать, а что выкладывать начистоту, не кривя душой. Он окончательно решил для себя, что не станет рассказывать о случайно раскрытом им секрете возлюбленной короля Олимпии де Суассон, когда она во время семейного траура по почившему дядюшке появилась инкогнито на балу. Умолчав об этом факте, маркиз намеревался рассказать во всех подробностях о том вечере, но упомянуть лишь о появлении там принца Конде, который тайно приехал в Париж.

— Как вам уже известно, до внимания кардинала дошли слухи о поручении, которое магнаты Польского королевства возложили на князя Богуслава Радзивилла, пребывающего в Париже с вашего соизволения. Более того, кардинал узнал о кандидатах, вернее о том, на которого Радзивиллу указали влиятельные лица, имеющие вес в Сейме Великого Княжества Литовского, союзного с Польшей. Этот кандидат — ваш кузен Луи де Бурбон-Конде. Покуда это лишь предварительные переговоры, и официальное письмо с выдвижением кандидатуры принца не было послано. Радзивиллу предстояло встретиться с Конде лично и выяснить его намерения относительно выборов.

— И каковы же они? — в серо-голубых глазах Людовика блеснули огоньки интереса, и он настороженно затаил дыхание, ожидая узнать сбылись ли предположения, выстроенные прежде всего на желании искоренить любую возможность возвращения бывшему лидеру Фронды его былого влияния и могущества во Франции.

Выдержав пристальный взгляд, маркиз продолжил:

— Конде и в самом деле заинтересовался возможностью надеть корону и получить в свои руки власть, пусть и ограниченную законами о правах дворянства и традицией управлять страной посредством Сейма, который является подобием Генеральных штатов или Парламента. В то же время Его высочество не теряет надежду вернуться ко двору.

— Ха! — не решив ещё, принять ли это заявление за комплимент или насторожиться, Людовик не стал дожидаться пояснений.

— Конде ведёт переговоры самостоятельно в обход возможных преемников кардинала. Он дал согласие на встречу с Радзивиллом в Париже и, как блестящий стратег, решил поймать двух зайцев в одни силки. Во-первых, что очевидно, — участие в гонке за корону Польши. А во-вторых, он искал встречи с кем-нибудь, через кого он может без преждевременной огласки обратиться к Вашему величеству.

Лицо Людовика вспыхнуло. Поздно было напоминать о том, что их разговор должен остаться в полной тайне. Он уже заметил, как на них посматривают помощники королевского садовника. Озвученное маркизом предположение о желании кузена вернуться ко двору задело Людовика за живое, напомнив ему о мятеже фрондирующих принцев, приведшем к междоусобице во Франции.

— Так он выбрал вас? — спросил Людовик, стараясь придать своему голосу безразличие. — А почему не де Грамона или де Креки? Маршал пользуется моим уважением, а герцог зарекомендовал себя мастером закулисных переговоров.

— Моя же фигура примечательна лишь в свете романтических грёз впечатлительных девиц и скучающих дам, — продолжил эту мысль дю Плесси-Бельер, вызвав усмешку короля.

— И только лишь? — усомнился Людовик. — Боюсь, что вы скромно преуменьшаете вашу репутацию, дорогой маркиз. Кстати, сегодня в Королевском совете от меня ожидается, что я устрою вам примерную выволочку.

— О.… — в синих глазах маркиза плескался смех, тогда как король оставался предельно серьёзным:

— Я, конечно же, не стану тратить время на этот пустяк сейчас. Скажу лишь, что на заседание явится моя мать, и ей не терпится взять вашу судьбу в свои руки. Понимаете? Отсылать вас в Италию ей не угодно, так как вы хорошо проявили себя в улаживании некоторых щекотливых вопросов. Но и оставлять вас на свободе…

— О нет! — воскликнул Франсуа-Анри с неподдельным страхом. — Только не это!

— Всё имеет свою цену, маркиз! — подражая испанскому акценту, от которого Анна Австрийская так и не смогла избавиться за годы, проведённые во Франции, произнёс Людовик, и хлопнул в ладоши, потребовав продолжить рассказ.

Глава 2. Тайны маскарада

30 марта 1661 г. Париж, Лувр

Дю Плесси-Бельер отступил на несколько шагов и подтолкнул носком сапога камешек гравия, заставив его прокатиться вперёд.

— Маркиза де Брэ, моя матушка, затеяла литературный вечер в своём салоне.

— Да, слухи о салоне вдовствующей герцогини де Руже дошли до нас в Венсенне. Это возмутило мою мать… Что до кардинала, то он был слишком утомлён болезнью, чтобы обращать внимание на светские новости.

Дю Плесси-Бельер посмотрел на Людовика, а потом опустил голову, и его взгляд упал на перстень-печатку на безымянном пальце правой руки — свидетельство о верховенстве в Тайном совете, переданное ему кардиналом после того, как доктора выдали безапелляционный вердикт о неотвратимом финале. По некоторым признакам маркиз понял, что кардинал посвятил Людовика в историю о пропаже архивов с перепиской Марии Медичи. Но посвятил ли он короля во все нюансы? Оставалось неясным, рассказал ли Мазарини и о том, что на пороге вечности он передал свою шпионскую сеть и власть в Тайном совете ему? Стоило ли открывать Людовику, что вот уже долгое время дю Плесси-Бельер был в курсе всего, что происходит во французской политике, а не только в великосветских кругах и в парижских кварталах?

— Так вот!

Решив на время опустить подробности, которые раскрыли бы степень его осведомлённости, дю Плесси-Бельер изменил тон повествования, и теперь его рассказ был больше похож на историю об очередном легкомысленном приключении:

— Герцогиня де Монпансье, состоящая в переписке с мадам де Севинье — близкой подруги моей матушки — узнала о готовящемся вечере. Виконт де Во…

— Тут замешан и наш вездесущий суперинтендант финансов? — насмешливо спросил Людовик, но заметив блеск недовольства в сузившихся глазах маршала, кивнул:

— Если бы у Фуке был серьёзный интерес к этому делу, вы бы узнали об этом, не так ли?

— Несомненно! Интерес есть, — голос дю Плесси-Бельера вновь обрёл серьёзные нотки, но он не заметил этого, поскольку то, о чём ему предстояло поведать королю, было гораздо важнее личного отношения к связи его матери Сюзанны де Брэ, вдовствующей герцогини де Руже, и Никола Фуке виконта де Во, который после смерти кардинала стал самым богатым и могущественным человеком во Франции. — Итак, я предполагаю, что это виконт де Во предложил превратить литературный вечер в салоне моей матушки в маскарад, чтобы устроить тайную встречу князя Радзивилла с принцем Конде.

— Как? И он тоже замешан в этом? Но какой у суперинтенданта финансов интерес к выборам короля Польши?

— Прямой! Я даже смею утверждать, что из всех, кто имеет отношение к выборам короля в Польше, Фуке имеет наибольший интерес.

— Как? — в глазах Людовика сверкнули огоньки любопытства и вместе с тем недовольства. Ему претила сама мысль о том, что кто-то ещё, кроме покойного кардинала, посвящён в государственные дела больше, нежели он сам.

— Я очень сожалею о смерти кардинала, — дю Плесси-Бельер был откровенен, потому что во многом был обязан Мазарини, в том числе безоговорочной, хотя и скрытой от всех властью в Тайном совете. — После смерти Его высокопреосвященства многие считают, что из всех претендентов на пост первого министра, Никола Фуке находится в наиболее выгодном положении.

— А что же я? А моё мнение? Разве не я решаю, кого взять себе в советники, а кого сделать министром?

Людовик говорил сдержанно, твёрдо помня последний совет, ставший политическим завещанием, который дал ему Мазарини при их последней встрече: не делать никого первым министром. Но трудно не дать волю эмоциям, и теперь он также, как и его собеседник, всего минуту назад поймал себя на том, что ему есть что скрывать от друга, даже если это даст трещину в их дружбе.

— В деле устройства карьеры каждый думает о себе, исходя из личных интересов. И Фуке не является исключением. Он метит на место первого министра. А для этого ему необходимо избавиться от других претендентов. У Фуке мало шансов выиграть в соперничестве с могущественным принцем и великим полководцем, коим является Конде. Ему проще избавиться от такого соперника чужими руками. А тут выпал счастливый случай, когда нужно лишь помочь принцу заполучить польскую корону, чтобы раз и навсегда избавиться от его присутствия во Франции.

— Но Конде в опале! Ему запрещено приближаться к Парижу на двадцать лье, и я не намерен отменять этот запрет!

— Я согласен с вами, — маркиз терпеливо дал себя перебить, но сразу же продолжил, не дав Людовику договорить:

— Однако же такой интриган, как Фуке, во всём склонен искать не только шансы на успех, но и вероятные препятствия. Люди переменчивы, политика — тем более. Кто даст гарантию, что ваше мнение о Конде не переменится и что вы не решите вернуть его ко двору?

— Я.., — ещё не произнеся фразу до конца, Людовик будто наяву услышал насмешливый голос Мазарини, который советовал не делать поспешной оценки позиции соперника во время партии в шахматы.

— Никто, — только и сказал он, оставив все возражения при себе.

— Итак, Фуке подсуетился, устроив руками Сюзанны де Брэ и маркиза де Сент-Амана встречу принца Конде и князя Радзивилла. Всё произошло под шум весёлого маскарада, и то, что вечер был затеян лишь для кружка избранных, придало слухам о нём оттенок скандальности и тем самым отвлекло внимание от отдельных его участников.

— Так господин де Лионн ничего не знает о переговорах Конде с польским князем? — хмыкнул Людовик. — Отчего-то я не удивлён. И господин Летелье, я полагаю, также пребывает в неведении?

— Отнюдь, — улыбнулся дю Плесси-Бельер, — господину де Лионну отправлен отчёт об этой встрече. В свою очередь он обязан поставить об этом в известность и вас. В случае, если это покажется ему достойным упоминания, конечно же.