Кавалергарды 1805. Холодное солнце Аустерлица. История России

— Если это не романтическая тайна, не скажите ли, молодой человек, с какой целью следуете в столицу?

— Отчего же тайна, да еще романтическая? — не понял Алексей.

— Вы, простите, весьма молоды, а путешествуете в одиночестве. За карточный не присели. С книгой, и если я прочитал верно, то это «Страдания бедного Вертера». Всё ведь, одно к одному сходится. Надеюсь. что не обидел вас столь поспешным объяснением.

— Нет, конечно. Следую в полк. В дороге надо себя развлечь, что бы предаваться меланхолии.

Алексей удивился своему столь поспешному разоблачению, но ни призаваться, ни винится, даже не собирался. И то, ничего плохого он не сделал, так, предался страсти.

— А, вот ты и здесь, Григорий Ильич, — вмешалась в беседу дама. — не представишь нас с дочерью этому un beаu homme, такому изящному молодому человеку?

Слово «изящный», звучало в устах этой приятной дамы весьма многозначительно. Правда, девица, столь красивая. сколь и загадочная, пока молчала, словно Алкестида, исторгнутая из плена Таната.

— Моя супруга, Зоя Павловна, — проговорил Григорий Ильич, — и моя единственная дочь, Анна Григорьевна.

— Очень рад знакомству. Алексей Михайлович Бурлин, дворянин, родом из Рязанской губернии. Направляюсь в Санкт-Петербург на военную службу.

— И что, всё в Рязани проживаете? — с непонятым выражением в голосе спросила Зоя Павловна, — правда, яблоки из тех мест неплохие привозят.

— Так отчего же? И на Москве есть у нас усадьба, недалеко от Яузы. Рядом и сады, красиво очень. Но, всё же, в деревне куда веселее.

— Ну, а мы вынуждены в Санкт-Петербург возвращаться, — добавил Григорий Ильич, строго глянув на супругу, — слеую к месту службы, в Берг -коллегию, под начальство Алексея Ивановича Корсакова. Дел немало, всё стараемся изыскать иесторождения селитры, для нужд военного ведомства. Да пока, всё не очень выходит. В Перми наши мануфактуры выделывают маловато зелья.

— И что ты, батюшка, всё об делах… — заметила Зоя Павловна, — пойдёмте, лучше чаю попьём…

***

Скамейка всё же, была куда хуже, чем привычное кресло на веранде их имения. Но, выбирать было не из чего, и Алексей расположился и здесь, с книгой в руке. Сказать честно, не спалось, хотел немного почитать, при свете двух масляных фонарей, висевших у входа. Всё же день заканчивался вполне себе неплохо. И, поный впечатлений, пока Алексей не мог уснуть, вот и решил немного почитать на свежем воздухе. Правда, приходилось веточкой время от времени отгонять весьма назойливых комаров, желающих прикоснуться не к мудрости книг, а напиться его крови. И их назойливое жужжание отвлекало. Юноша опять взмахнул своим орудием, но тут же поспешно встал.

Из двери трактира вышла его новая знакомая, прелестная дочь Григория Ильича.

— Анна Григорьевна, — и Алексей отвесил лёгкий поклон, и положил свою шляпу на скамью.

— Добрый вечер, Алексей Михайлович, — премилым голосом ответила барышня.

Она спокойно присела, левой рукой привычно оправив подол своего платья. Затем, глянула на него, и жестом правой руки, грациозно пригласила присесть рядом.

— Я вам не помешала? Je suis tellement varlee. (я бываю очень разной).

— Нет, очень рад. Я тут читаю. Vitre enterprise est tout a falt approprite. (ваше общество очень к месту).

— О, — и Анна всплеснула руками, — любите Вертера? Как мило! Я, знаете, уже прочитала этот роман несколько раз! И, перелистывая эти страницы, вижу в этой книге новое для себя.

— Неплохо, хотя…

— Любовь к замужней женщине иссущает? — и барышня улыбнулась.

— Скорее, здесь дело в страстности самого Вертера. Напоминает влечение Пигмалиона к мраморной статуе. Почти бессмысленно и губительно для обоих.

— Но, как пишут поэты, любезный Алексей, «Не камни женские сердца…».

— Тут, добрейшая Анна, Вертер мог погубить не только себя, но и эту женщину, свою возлюбленную.

Тут барышня воззрилась на своего собеседника с неким вызовом. Не то с долей злости, или, быть может, с желанием нечто открыть или доказать. Но, успокоившись, проговорила:

— Быть может, эта дама сама желала быть погубленной. «Женщин убивает безразличье…». И вот, если время у вас случится, то проживаем мы на Васильевском острове, Университетская набережная, Шкиперский проток, 14, седьмой корпус. Ожидать вас буду.

Тут опять заскрипела пружина, а затем и хлопнула дверь. Показалась весьма недовольная служанка. Она поклонилась, и строго произнесла:

— Так уж ваша матушка беспокоится, Анна Григорьевна…

— Я иду, Ксения. Уже иду… — с досадой ответила барышня.

Алексей поклонился, прощаясь. Подумав, протянул книгу своей новой знакомой.

— На память. Что бы скрасить ваши вечера. И на добрую память.

— Спасибо. Как. раз к месту, Алексей. — с добрым выражением проговорила Анна, — Пойдём, Ксения, — уже совсем строгим тоном произнесла барышня.

Она повернулась, зашуршав тонким полотном летнего платья, и тут, словно люгкий листок с тонкой ветки, из руква девичьего одеяния выпал тонкий платок. Алексей поспешно подхватил это послание, не дав нежной ткани и коснуться земли. Анна повернулась к нему, и очень мило улыбнулась на прощание. Кажется, она все заметила, непременно заметила, как решил Алексей. Ну, а молодой человек спрятал этот бесценный знак внимания за отворотом своего сюртука.

Усадьба Нарышкиных

— Вот, барин и хорошо. Лошадки наши передохнули, а то, уж и намаялись. Вот, как весело бегут, — приговаривал Фёдор, клопай вожжами, — дошади, они, вот, не люди, роздыха и внимания требуют. Почистил я их вчерась, обтёр войлоком да суконочкой, Теперь, прямо любо-дорого, глаз не оторвать, — нахваливал сам себя слуга.

— Спасибо, Фёдор…

Алексей едва слышал сейчас, что тут говорил слуга. Вроде бы важное, потому и похвалил. А все мысли были только о Анне Григорьевне. Он опять вытянул из обшлага платок с вышитыми инициалами А. Г. К. Почувствовал нежный цветочный аромат духов, вздохнул чуть печально.

— До усадьбы Нарышкиных, что на Мойке, недалече, барин. А вот, и Московская застава… — объяснил денщик.

Да, всё здесь было исполнено на совесть. Каменное здание, шлагбаум на дороге. И, три солдата с унтер-офицером во главе, при новёхонькой и ладно сшитой форме гарнизонного батальона. Серого такого, невидного сукна, и при новомодных чёрных, как смоль, киверах. Впрочем, выправка служивых была отменна, и, как приметил юноша, все трое прослужили уж немало лет, и в пудре для волос не нуждались, благодаря собственной седине.

— С прибытием, Ваше благородие. Прошу ваши паспорта, — вежливо проговорил унтер, держа свой протазан в левой руке.

Кивер, с кожаным козырьком, ладно сидел на его голове, а левый рукав мундира весь украшен нашивками за долгую службу.

— Вот, пожайлуста, — ответил юноша, предъявляя документы.

Служивый, привычно осмотрел бумаги, подорожные, затем кивнул своим помошникам. Те, подняли шлагбаум, и Фёдор, хлопая вожжами, послал своих покладистых лошадок вперёд. Алексей, успокоенный, вздохнул и вытянул ноги. Как ему показалось, самое беспокойное в его путешествии уже было окончено.

***

— Вот, барин, сейчас повернём, и мы на месте, — пытался успокоить его Фёдор.

Нельзя сказать что на улицах Санкт-Петербурга царила сутолока, но, столько экипажей Алексей не видел за всю свою бытность в родной деревне. А тут, вдобавок, выстроились, словно по ранжиру, высокие красивые каменные дома, с ладными тротуарами рядом. А их будто обнимали ухоженные, прямые, словно выложенные по линейке, мостовые. Обилие прохожих, да ещё лиц, судя по одежде, приличных, а возможно и дворянского сословия, удивляло его. Что бы приличные люди ходили пешком, что вообще казалось странным для молодого человека.

Колеса просто гремели о булыжную мостовую, а стук подкованных копыт, с непривычки, лишал покоя. Казалось невероятным существовать здесь, при таком постоянном шуме и грохоте.

— Фёдор, посмотришь, что бы моя комната не выходила окнами на улицу. Понял ли?

Не переносил молодой человек излишнего шума. Предпочитал тишину, а не слышать скрип колес да цоканье копыт ночь напролёт.

— Так конечно, барин… Всё сделаем в наилучшем виде. С понятием мы, всё исполним, не сомневайтесь…

Тут, доехали до места. Сказать честно, Алексей, не зная раньше что это усадьба, решил бы что это целый городок. Настолько обширной была эта усадьба. Даже, с небольшим ухоженным садиком.

Визитация в главный дом окончилась не быстро, а после, когда Алексей передал деньги дворецкому, то получил и ключи от нового жилища. И, пару напутствий, так сказать, бесплатных:

— С Сёмкой и Манькой да Танькой построже себя ведите… Кухарка, Мария, правда, она дельная и хозяйственная, не дурит. А Семён истопник толковый, да и дворник хороший. Погреб, при флигеле, неплохой, емкий да холодный. Съестное лучше брать на Сенном рынке. Мария, знает, где что прикупить, по хорошей цене. Не беспокойтесь, барин… Татьяна дом в порядке держать станет, не сомневайтесь.

Алексей только кивал головой. А Фёдор, стоявшй рядом, чуть позади хозяина, старательно помалкивал. Он умел это делать очень многозначительно и даже ответственно. Так, что бы произвести верное впечатление на барина.

В общем, к флигелю, ставшим обиталищем Алексея Михайловича Бурлина, двигалась теперь целая процессия. Фёдор с Семёном исчезли, но вернулись уже с хозяйскими чемоданами и корзинами. Замок двери была торжественно открыт, а его слуга принялся распоряжаться, взяв на себя все хлопоты. Занялся тем, что он особенно любил, находить всем занятия. Не любил, когда кто-то, конечно, кроме него, сидит без дела.

— Семён! Это здесь поставь, да быстро! Татьяна, это, надо отмыть, и не мешкая! Мария, ставь самовар!

Мешать столь толковому слуге, было бы даже глупо. Алексей спокойно поднялся наверх, по чуть поскрипывывшей лестнице, на второй, жилой этаж. Оглядел три комнаты, пока словно неживые, опустошенные. Тут, скинув сапоги, спокойно прилёг на кожаный диван в одной из них, с окнами во двор усадьбы. Казалось, прошла всего минута, но он, сразу и незаметно для себя, уснул.

Напротив статуй Диоскуров

— Барин, еда готова. Вот, пироги и чай. Всё горячее, — дала о себе знать Татьяна, — пора уж и завтракать. Мария наготовила, всё зело чудесно!

Она высталяла на стол угощения, весьма соблазнительные на вид, да и запах был соответствующий. Привлекательный, в общем. Да и сама женщина тоже, в самом соку, красавица русская. Да и деловитая и хозяйственная, оказалась, прямо страсть. Алексей с удовольствием оглядел эту прелесть, с немалым бюстом. Простая одежда скорее подчеркивала, чем скрывала достоинства её фигуры. А он что? Так, всё думал, понятно, о прелестной Анне Григорьевне… Даже сидя за столом, за пирогами.

— Алексей Михайлович, вот, ваша одёжа наилучшая. Всё почистил, да отгладил. Сюртук английской шерсти, панталоны, рубашка свежайшая, штиблеты. Модный цилиндр. Бумаги, потребные для представления.

— О чём говоришь…

— Так сегодня в полк вам ехать, представляться надо. А то когда? Я, вот, со знающими людьми поговорил, с Серафимом, с Ильёй. Они вот, говорят, что полк сейчас в Петергоф отправился, на летние квартиры.

— Да ты что, Фёдор!

Алексей прокричал это, да вскочил из-за стола, с трудом удержался, чтобы не оттаскать слугу за виски.

— Всё зря вы занервничали, Алексей Михайлович! — поспешно ответил слуга, ретируясь к двери, — Зря! Так сами собирались, вчерась, как приехали.

— Ладно… — и молодой человек успокоился.

Поправил свой шёлковый халат, натянул колпак на самые уши, да сел за стол. Правда, тут уж настроение улучшилось. И то, от такой снеди, мог ожить и полумёртвый! Алексей оценил по достоинству кулинарный талант Марии. Пирожки с зайчатиной казались просто бесподобными на вкус, как и с капустой, яйцами и луком. Теперь, после такого завтрака, день казался не таким уж и мрачным.

— Фёдор, бриться!

— Так, Алексей Михайлович, пока и нечего и незачем… Лицо у вас, как у ангела с иконы, — с умильным выражением лица отвечал слуга.

Спорить тут не стал иолодой человек, оно конечно, со стороны ведь виднее.

— Ладно, тогда экипаж закладывай, поедем на Воскресенскую набережную. А Семён- кучером, а ты, при мне, неотлучно.

Правда, не удержался Алексей, да и съел ещё пару пирожков и испил ещё чашечку крепкого чаю. Исключительно, для бодрости духа, конечно.

***

Совершенно нельзя было сказать, что сейчас, в летние месяцы, расположение полка было безжизненным. Никаких там заколоченных досками входов, гроблвой тишины или запустения. Вовсе нет.

У ворот стоял караул из видных солдат в белых мундирах, касках с гребнями, при карабинах. Вид этих воинов внушил доверие впечатлительному Алексею Михайловичу. И он, уже без сомнений, подошёл к усатому унтеру, и, как показалось ему самому, твёрдо проговорил:

— Алексей Михайлович Бурлин, прибыл к месту буующей службы. Имею рекомендательное письмо к графу Уварову.

— Доброе утро, — с неким сомнением в голосе ответил ему служивый, — так полк на летних квартирах, здесь дежурит лишь запасной эскадрон, старшим здесь пока подполковник Репнин. Могу проводить к его сиятельству, ежели пожелаете.

— Премного обязан. А ты, Фёдор, здесь останешься, при вещах. Глаз от добра не отводи

— Со всем понятием, барин, — сразу согласился слуга.

Сегодня при барской повозке был Семён. Так что верный паладин, крещенный именем Феодора Стратилата, остался у ворот, чему не слишком опечалился.

А Алексей Михайлович, теперь налегке, шёл бодрым и дёгким шагом, присматриваясь к строгой походке бравого унтера. Пытался, конечно, идти как этот служивый. Шаг же унтера был лёгок, словно он касался лишь носками своих сапог булыжной мостовой. На плацу, было тоже людно. Три унтера обучали солдат ходить в ногу. Внимательно глядели, что бы каждый из рядовых исполнял сей урок. Ну, а господ офицеров и не было видно.

Так добрались и до штаба. Его провожатый здесь отдал честь часовому, стоявшему у входа. Тот же, с карабином у ноги, остался недвижим, словно мраморная статуя. Затем унтер-офицер постучал в одну из крашеных в белый цвет дверей, и дождался ответа:

— Входите.

Если честно, Бурлин уж думал, что это сказал сам начальник эскадрона, нет, в присутствии, за столом, застеоенным зелёным сукном, сидел за бумагами седой, как лунь, вахмистр. Неспешно заполнял тетради, сверяясь с записями в других бумагах. Что делать? И здесь проза жизни не давала поблажек!

— Зиновий Евсеевич, этот молодой человек к его сиятельству, князю Репнину.

— Спасибо, Борис Аркадьевич. Доложу лично.

Унтер повернулся, и гремя подковаанными каблуками своих сапог, вышел из помещения. А вахмистр поднялся, вздыхая для плрядка, и, переваливаясь, словно гусь на поле, открыл другую дверь.

— Ваше сиятельство… К вам, — искательно, с уважением в голосе, проговорил этот делопроизводитель в мундире.

— Пусть проходит, Евсеич.

И, не дожидаясь других слов, юноша, с копным портфелем в руках, просто влетел в кабинет.

Тут, за дубовым столом сидел видный собой подполковник, в прекрасно пошитом белом мундире, при орденах.

— Алексей Михайлович Бурлин, прибыл в полк. Желал бы определится юнкером, ваше сиятельство! — быстро проговорил юноша.

— Так, вижу, что молодец…

— Вот и бумаги. Об обучении, и от Дворянского Собрания нашей губернии, и от отца…

— Так ты сын Михаила Алексеевича? — спокойно отвечал Репнин, потеплев голосом, — так, так… Помню, хороший офицер, толковый… А теперь, значит, хозяйствует? Семейство большое?

— Я, старший, две сестры, Мария и Наталья, и младший брат, Дмитрий.

— Обязательно отпишу Михаилу Алексеевичу.. А письмо ог графа Уварова о вашем назначении вот оно, и резолюция государя, принять на службу в полк. Осталось вам лишь пошить мундир, обзавестись конём, приличествующим нашему полку, да денщиком хорошего поведения.

— Собственно, слуга у меня есть, ваше сиятельство…

— Надо его принять на службу, нестроевым. Впишем в списки, и вся недолга. Порядок есть порядок, вы же понимаете. За неделю, полагаю, со всем управитесь. Вот и ваши бумаги, — и полполковник передал пакет, -Вы, юнкер, перед отъездом зайдите в штаб, получите письма для офицеров полка. Всё, больше вас не задерживаю!

Алексей в приподнятом настроении возвращался к воротам, где его ожидал верный слуга. Сейчас Бурлин представлял, как ладно станет выглядеть Фёдор в кавалергадской форме!

Как Кастор и Полидевк

Но, выходя из кабинета, едва не столкнулся с худощавм молодым человеком, вдобавок, и в форме кавалергара. Этот юной юнкер ловко увернулся от плеча Бурлина, и вопросительно глянул в ответ.

— Вы считаете себя оскорблённым? — с вызывающим тоном в голосе спросил Алексей.

— В общем… — с ухмылкой ответил юнкер.

— Желаете на пистолетах, или на шпагах?

— Есть и более интересный способ, юноша!

— Позвольте, я тоже принят в полк юнкером! С сегодняшнего дня!

— Тем более. Александр Иванович Альбрехт, юнкер кавалергардского полка!

— Алексей Михайлович Бурлин, теперь тоже юнкер, — уверенно ответил молодой человек.

— Если вы не против, мы сейчас пройдём в крытый Манеж, — объяснял Альбрехт.

— Желаете драться там?

— Вы видели покровителей нашего полка? — не совсем ответил Альбрехт.

— Простите… — совсем не понял вопроса Бурлин.

Не считал себя глупым, но пока не был силён в таких тонкостях. Уж больно тонко вёл нить беседы его новый знакомый..

— Не небесных, а так сказать, почти земных… Статуя Диоскуров у входа, Так Кастор и Поллукс смиряют коней. И, если вы, усидите на норовистом жеребце, то я буду считать, что недоразумение между нами исчерпано.

— Более чем справедливо.

Алексей согласился, хотя и понимал, какая непростая задача может перед ним оказаться. Этот юнкер мог над ним жестоко посмеяться, а он, получить тяжкие увечья. Норовистый конь- если не противник, то уж испытание то точно, и нелёгкое. Не каждый мог его пройти. Да отступать не желал.

— Вот, нам сюда, — объяснил Альбрехт, показывая рукой на длинное, но скорее вытянутое каменное здание под двускатной крышей и высокими окнами, — Это и есть Манеж нашего полка, где проходят конные занятия в зиму, а то и летом. Пройдёмте?

Бурлин только кивнул в ответ, и нахмурился. Но, подумав, решил отдаться на волю случая. Они оказались внутри, пол помещения был посыпан чистейшим, жёлтым песком. Два солдата в серой рабочей форме, держали под уздцы мощного коня гнедой масти. А к Альбрехту подошёл вахмистр, отдал честь, и доложил:

— Всё готово, ваше благородие. Если пожелаете, можем начать.

— Спасибо, Труфан Мокич. Только заместо меня вызвался Алексей Михайлович. Решил, поступив в полк, показать удаль перед нами. Ты ведь, препятствовать не станешь?

— Да как же? — и вахмистр нахмурился и замолк.

— Так он тоже юнкер полка, не волнуйся. Если что, скажешь, что я виноват. Настоял, дескать. Да не сомневайся, сам знаешь, батюшка у меня влиятельный, вступится.

— Ладно… Вы, вот, ваше благородие, сами увидите… — обратился вахмистр уже к Алексею, — Не объезжен ещё, бывает, и озорует малость. А так, конь добрый.. Не кусается, так Егор, вишь говорит… Но, и скинуть может, коли не по его…

— Ничего вахмистр, я управлюсь, — твердо произнс эти слова Бурлин, и быстро подошёл к коню.

Чуть пожалел свои нарядные панталоны, но, опершись на луку седла, девую ногу занес в стремя, и довко перекинул правую ногу, разом усевшись. Вахмистр кинул ему поводья. Но, солдаты всё удерживали храпящего теперь этого горячего жеребца. Вели его шагом, и осмотрительно. Впрочем, и конь, как видно, не хотел обижать своих защитников, тех кто его кормит и ухаживает за ним

— Отпустите постромки! — резко приказал Бурлин.

Солдаты переглянулись, но не прекословили, и быстро имполнили приказ. Ремни упали на песок, и конь гордо шёл, высоко подняв стриженый хвост. Алексей чуть подал вперёд, ударив по бокам каблуками сапог. Жеребец изогнул шею, заржал, резко подбросил круп, да наездник привык к такому. Легко удержался в седле. Конь, перешёл в галоп, лихо проходя по контуру Манежа. Бурлин пока дал волю жеребцу, лишь поддерживал уздечку. Немало времени прошло, пока конь выдохся, и пропотел. Тогда, Алексей, подтянув повод, заставил коня перйти на шаг, а затем и остановится. Тогда молодой человек, спешился, и держа жеребца в поводу, подвёл того к солдатам.

— Да, и вправду хорош, — произнёс Бурлин, поглядев на Альбрехта.

— Да, и вы, Алексей Михайлович, настоящий дошадник, — ответил новый знакомый, — Держались, просто превосходно. Предлагаю, перейти на «ты». Мельхиор, вообще-то, очень крут нравом.

Бурлин усмехнулся, с сожаление глянул на свои панталоны, теперь замаранные конским потом. Но, кажется, дело того стоило, и спокойно проговорил:

— Так стреляться не станем, Александр?

— Считаю, что недоразумение между нами исчерпано, Алексей.

И Альбрехт протянул ему свою руку. Бурлин с удовольствием пожал её, приняв правила дружбы.

Визитация к семье Куролесовых

— Что ты, Фёдор, недоволен? Вот, какой ладный мундир тебе пошили? — посмеивался Алексей, сидя в двуколке, — пуговицы как блестят!

— Так для чего же, ваше благородие? И я теперь при службе.

— Так теперь, мало того, ты, Фёдор и приличной фамилией обзавёлся, занесён в списки нашего полка, как Фёдор Иванович Алексеев.

— Это вам молодым, главное, что бы вид справный да ладный. Дабы внушать почтенным людям уважение, а девицам благородного звания-переживания любовные. А мне то зачем? Я, как никак, в почтенном возрасте, и к прекрасному полу сделался совершенно равнодушен.

Закончил эту обстоятельную речь денщик, и многозначительно поправил свою фуражную шапку. Дескать вот, всем пожертвовал для барина, даже душевным покоем.

Алексей промолчал, только потёр подбородок. Собственно, Фёдор не совсем был так безразличен к женским прелестям. Приметил Бурлин, как наведывался прошлой ночью его слуга к кухарке Марии. Но счел неправильным вмешиваться в сии амурные утехи. Сам, был грешен, и не мог с чистой душой заниматься морализаторством. Поэтому, просто перевернулся на другой бок, и спокойно уснул.

Ну, а тем более, Фёдор проявил некоторую прыть, собирая презент для семьи Куролесовых. Пара бутылок вина, цитроны, даже пирожные. Шали для Зои Павловны и Анны Григорьевны, и курительная трубка в футляре для Григория Ильича. С пустыми руками являться Алексей Михайлович посчитал неприличным. И то, следовало произвести приятное впечатление, а это было не всегда простым делом. Как юный юнкер твердо знал по чужому опыту, в отсутствие собственного.

А пока экипаж проехал по Троицкому мосту. Сложновато было привыкнуть к этим идеально прямым улицам здесь, в Санкт-Петербурге, в этом прекрасном городе на Неве. А здесь, на Васильевском острове, даже улиц не было, и имелись лишь линии, всё, как заповедано самим Петром Великим.

— Фёдор, адрес не забыл? — обеспокоился Алексей, — Университeтская набережная, Шкиперский проток, 14, седьмой корпус, — напомнил он.

— Как забудешь, ваше благородие. Уж не первый раз напоминаете…

— Помалкивай давай…

— То сами спрашиваете, то помалкивай, — недовольно забурчал себе под нос денщик.