88 жизнь проклятого фермера

Ветробережье открылось с холма на исходе пятого дня.

Город лежал в широкой бухте, раскинувшись от скалистого мыса до песчаного пляжа. На мысу стоял маяк - белая башня, сложенная из известняка. В порту теснились десятки лодок и несколько крупных судов. Дома лепились друг к другу боками - белые, с плоскими крышами, с синими ставнями и выцветшими навесами от солнца. Даже сейчас, в конце осени, город казался светлым и пёстрым, как лоскутное одеяло.

Главная улица, мощённая ракушечником, вела от порта к рыночной площади. Торговцы кричали на все голоса, зазывая покупателей. Пахло жареной рыбой, пряностями, водорослями и дёгтем. Где-то звенел колокол - то ли на маяке, то ли на каком-то судне. Над крышами носились чайки, перекрикивая друг друга.

Георг въехал в городские ворота, ведя Бурёнку под уздцы, и первым делом начал искать, где остановиться. После пяти дней пути хотелось снять с лошади упряжь, а с себя - дорожную пыль. У рынка он спросил у торговки зеленью, где здесь приличный постоялый двор. Та махнула рукой в сторону восточного края города:

- У Марты. Она чужаков принимает, и лошадей у неё ставят. Скажи, что от Греты - скидку не даст, но комнату точно найдёт.

Постоялый двор стоял на тихой улочке, в стороне от портового шума. Двухэтажный, с выцветшей краской на ставнях и большим внутренним двором, где уже стояли пара телег. Пахло сеном, свежим хлебом и едва уловимо - лавандой. Марта оказалась женщиной лет шестидесяти, сухощавой, с седым пучком на затылке и цепким взглядом, который, впрочем, быстро смягчился, когда Георг поздоровался.

- Комнату и место для телеги, - сказал он.

- Надолго?

- Пока не знаю. Дня на три для начала.

Марта оглядела Бурёнку, телегу, Пух, высунувшую нос из кармана, и кивнула.

- Сарай в левом углу двора. Сено в цене. Ласка твоя мышей не ловит? А то у меня в амбаре завелись.

- Ловит, - сказал Георг. - Когда в настроении.

- Значит, не ловит, - хмыкнула Марта. - Ладно. Комната на втором этаже, окнами в сад. Ужин через час. Деньги вперёд.

Георг заплатил, устроил Бурёнку в сарае, проверил, надёжно ли закреплены горшки с черенками в телеге. Магический камень он оставил в углу телеги, под одеялом - тот по-прежнему тихо грел, поддерживая температуру. Затем поднялся в комнату - маленькую, чистую, с видом на яблоню во дворе, и позволил себе короткую передышку.

- Ну вот, Пух, - сказал он, садясь на кровать. - Почти курорт.

Пух уже обнюхивала углы. Мышами, кажется, не пахло - и она, разочарованная, забралась на подушку.

Час спустя он спустился к ужину. Марта подала уху и свежий хлеб. За столом сидели ещё двое постояльцев - пожилой торговец и молчаливый парень с обветренным лицом, видимо, моряк. Георг ел молча, слушая, как торговец жалуется на цены на перец, а моряк молча кивает. Пух сидела в кармане и дремала. В окно тянуло морем.

Утром он решил выйти в город.

«Якорь и Кружка» стояла на углу рыночной площади и портовой улицы - большое двухэтажное здание с облупившейся краской и выцветшей вывеской. Из открытых окон тянуло элем, жареным луком и чем-то ещё - кажется, старыми морскими байками.

Георг уже взялся за дверную ручку, когда изнутри донёсся голос, который он узнал бы где угодно.

- ...это не вино! Это прокисшая вода, в которой кто-то прополоскал портянки! Клянусь лозой, здесь что, вообще никто не слышал о винограде?!

Георг улыбнулся, толкнул дверь и вошёл.

Корвин сидел за стойкой, возвышаясь над остальными посетителями на целую голову. Его рога были украшены какой-то засохшей веточкой - кажется, розмарином, - а зелёный камзол припорошила дорожная пыль. Перед ним стояла кружка, и по лицу сатира было видно, что её содержимое его глубоко оскорбило.

- Мой дорогой! - возопил Корвин, заметив Георга. - Ты ли это? Или мираж, посланный мне в утешение?

- Это я, - сказал Георг, присаживаясь рядом. - И я смотрю, ты нашёл лучшее вино в городе.

- Лучшее?! - Корвин схватился за сердце. - Да я предпочёл бы пить морскую воду! Она хотя бы честная - солёная и никаких претензий.

Трактирщик за стойкой, привыкший к подобным сценам, молча протирал кружки.

- Как ты здесь оказался? - спросил Георг, заказывая эль.

- Долгая история, душа моя, - Корвин оживился. - После нашей встречи в «Кривой Подкове» я двинулся к побережью. Но по пути заглянул к феям растений - слышал, у них есть редкая настойка из первоцвета. Феи, знаешь ли, очаровательны, но совершенно не держат слово. Я спел им три песни, рассказал одну очень личную историю и в результате получил не настойку, а корзину еловых шишек. Сказали, что для медитации. Пришлось уйти, пока они не предложили мне медитировать вместе.

Георг хмыкнул.

- А потом?

- А потом я добрался сюда. Хотел найти лодку, чтобы выйти к Красной Скале - говорят, там русалки иногда поднимаются на поверхность. У них есть водоросли, из которых они делают вино. Ты не представляешь, Георг, - глаза сатира загорелись, - вино из водорослей! Я должен его попробовать. Но местные рыбаки, едва заслышав про русалок, начинают креститься или делать вид, что меня не понимают. Я тут уже третий день сижу, и всё, что я нашёл, - это головная боль и вот это, - он указал на кружку.

Георг отхлебнул эль и задумался.

- Мне тоже нужно к русалкам, - сказал он. - И, кажется, у нас есть повод объединиться.

- Правда? - Корвин просиял. - Зачем они тебе?

- Долгая история.

- О, я обожаю долгие истории! Особенно под что-нибудь приличное. У тебя есть что-нибудь приличное?

- У меня есть кое-что другое, - Георг достал из сумки горшок с серебристым черенком. - Я нашёл это по дороге. Не знаю, что это за растение, но пахнет тимьяном и солью. Срезал три черенка, сам не знаю зачем. Пригодятся. Если русалки ценят что-то с берега, может, это подойдёт.

Корвин взял горшок, повертел в руках, вдохнул.

- О, - сказал он. - О-о-о. Ты знаешь, что это?

- Понятия не имею.

- Это серебряный тимьян. Он растёт только на границе нейтральных земель. Русалки его обожают - они заваривают его в чай и пьют на свадьбах. Это редкая вещь.

Георг кивнул, принимая информацию к сведению.

- Тогда тем более. Один оставлю себе для теплицы. Второй - предложим русалкам. Третий - посмотрим.

Корвин посмотрел на него с выражением, близким к умилению.

- Георг, - сказал он, - ты самый предусмотрительный человек, которого я когда-либо встречал. Ты везёшь растения на обмен русалкам. Это прекрасно.

- Я везу растения, потому что они не разбиваются, в отличие от бутылок, - возразил Георг.

- И это тоже прекрасно.

Они вышли из таверны и направились в порт. Корвин, воодушевлённый перспективой, шагал размашисто, едва не задевая прохожих рогами. Георг шёл рядом, привычно поглядывая, не вылезла ли Пух из кармана. Ласка сидела тихо - кажется, после вчерашнего инцидента с рыбой она решила временно вести себя прилично.

На причале пахло солью и смолой. Лодки покачивались на мелкой волне. Чайки орали дурными голосами. Старый рыбак чинил сеть, сидя на перевёрнутом ведре.

- Бранн, - представился он, когда Георг подошёл. - Марта сказала, ты ищешь русалок.

- Ищу, - кивнул Георг.

- Я могу отвезти тебя к Красной Скале. Полдня пути на вёслах. Но русалки к чужакам не выходят.

- Ко мне выйдут, - вдруг сказал Корвин, выходя из-за спины Георга. - Я сатир. У нас с ними общие предки по линии водных духов.

Бранн прищурился, оглядел Корвина с ног до головы.

- А это кто?

- Мой дегустатор, - сказал Георг. - И специалист по вину.

- Специалист по вину в рыбацкой лодке, - Бранн покачал головой. - Ну, я и не такое видел. Ладно. Завтра на рассвете. Заплатишь серебром.

- Договорились.

Вечером Георг сидел на ступеньках постоялого двора. Во дворе тихо переступала Бурёнка, в сарае мирно стояла телега с горшками и магическим камнем. Корвин ушёл договариваться с каким-то знакомым о карте морских течений. Пух лежала на коленях, подставив брюшко последнему теплу.

В руке Георг держал горшок с серебряным тимьяном. Листья поблёскивали в свете масляного фонаря.

- Завтра, - сказал он Пух. - Если повезёт, начну дружить с водными.

Пух перевернулась на спину и уставилась на него вверх ногами. В перевёрнутом мире её сломанный ус топорщился как-то особенно задорно.

- Ты вообще переживаешь? - спросил Георг. - Или тебе всё равно, лишь бы рыбу воровать?

Она не ответила - только зевнула, показав острые зубы, и лениво дрыгнула лапой. Ей было всё равно. Но когда он поднялся и пошёл к дому, она вскочила и потрусила следом - маленькая, бесшумная, не отстающая ни на шаг.

Глава 8. Красная Скала

Утро началось с того, что Пух украла у Корвина яблоко.

Точнее - попыталась. Яблоко было размером с неё саму, и ласка, вцепившись в него зубами, пятилась по столу, волоча добычу к краю. Корвин, ещё не до конца проснувшийся, смотрел на это с выражением человека, который многое повидал, но такое - впервые.

- Это завтрак, - сообщил он Пух. - Мой завтрак.

Пух дёрнула яблоко ещё на дюйм. Корвин перевёл взгляд на Георга, который спускался по лестнице, застёгивая рубаху.

- Твоя ласка грабит меня средь бела дня. Ты знаешь об этом?

- Знаю, - сказал Георг. - И предупреждаю: она не остановится.

Он подошёл, взял яблоко, отрезал от него маленькую дольку и протянул Пух. Та схватила угощение и унеслась под стол. Корвин проводил её взглядом и покачал головой.

- У вас, людей, странные отношения с животными.

- Это не животное, - сказал Георг. - Это Пух.

- А, ну тогда ладно, - Корвин махнул рукой и вгрызся в то, что осталось от яблока.

В порту было тихо и серо. Туман лежал на воде, как одеяло, и лодки у причала казались призраками, застывшими между сном и явью. Где-то вдалеке скрипел флюгер на маяке. Чайки ещё не проснулись - или проснулись, но решили, что орать в такую рань ниже их достоинства.

Бранн уже ждал их. Старый рыбак сидел на перевёрнутой корзине, проверял снасти и выглядел так, будто всю жизнь только и делал, что возил сухопутных чудаков к русалкам.

- Ласка с вами? - спросил он вместо приветствия.

- Со мной, - сказал Георг, и Пух высунула нос из кармана, будто подтверждая.

- В лодке - порядок. За борт не свешиваться, за снасти не хвататься, зверька держать при себе. Море сегодня тихое, но у Скалы бывает течение. Кто тонет - сам виноват.

- Оптимистично, - заметил Корвин. - Мне нравится.

Они погрузились. Лодка была старой, но крепкой - смолёные доски, пара вёсел, уключины, смазанные жиром. Бранн сел на вёсла, Корвин устроился на средней скамье, вытянув длинные ноги. Георг сел на корму, Пух пристроилась у него на плече.

Лодка отчалила.

Первые полчаса прошли в тишине. Бранн грёб размеренно, не разговаривая, и только скрип уключин нарушал утренний покой. Потом Корвин, которому надоело молчать, начал рассказывать.

- Русалочье вино, - говорил он, и глаза его блестели, - делается не из винограда. В том-то и чудо. Они берут красные водоросли, которые растут только на глубоководных рифах, и сбраживают их с лунной водой. Лунная вода - это вода, которую собирают в полнолуние с поверхности моря. Говорят, в ней есть что-то от света. Я не знаю, правда ли это, но вино получается серебристым. Ты пьёшь - и чувствуешь прилив.

- Прилив чего? - спросил Георг.

- Всего. Энергии. Радости. Жизни. Я пробовал его только раз, сто лет назад, на свадьбе одной русалки. Меня пригласили случайно - я просто оказался рядом и спел что-то удачное. С тех пор ищу рецепт. Если я его получу - о, душа моя, это будет величайшее пополнение моей коллекции.

- Ты коллекционируешь рецепты уже двести лет, - заметил Георг. - Сколько их у тебя?

- Тридцать четыре.

- Всего?

- Это не «всего», - возразил Корвин с достоинством. - Это тридцать четыре идеальных рецепта. Я не собираю всё подряд. Только то, что совершенно.

- Как то вино в «Кривой Подкове»?

- Не напоминай мне о нём. Я до сих пор чувствую себя оскорблённым.

Пух тем временем освоилась. Она спрыгнула с плеча Георга и отправилась исследовать лодку: обнюхала корзину с припасами, проверила моток верёвки у борта, заглянула в ведёрко с наживкой. Бранн покосился на неё, но ничего не сказал.

Когда она добралась до вяленой рыбы, завёрнутой в промасленную ткань, Георг мягко перехватил её поперёк туловища.

- Нет.

Пух посмотрела на него с выражением глубокого непонимания: как это - нет? Рыба же есть.

- Ты уже съела яблоко.

Это был аргумент, который Пух не приняла. Но она смирилась, забралась обратно на плечо и сделала вид, что рыба ей никогда и не была интересна.

Корвин наблюдал за этой сценой с улыбкой.

- Знаешь, Георг, - сказал он, - я путешествую двести лет и видел много странных пар: человек и конь, эльф и сова, дварф и ручной барсук. Но человек и ласка...

- Это не просто ласка, - перебил Георг. - Это Пух.

- Да-да, ты уже говорил. И всё же - что в ней такого? Почему именно ласка?

Георг помолчал. Потом сказал:

- Она пришла сама. Я не выбирал.

- Лучшие друзья всегда приходят сами, - кивнул Корвин.

Пух, будто поняв, что говорят о ней, перебралась с плеча в карман и высунула нос наружу. Кончик чёрного хвоста торчал с другой стороны. Выглядело это так, будто у Георга в кармане завелось что-то живое и чрезвычайно довольное собой.

Бранн хмыкнул:

- Твоя зверюга похожа на мою бывшую жену. Та тоже всё время лезла в мои вещи.

- И чем закончилось? - спросил Корвин.

- Она ушла к кузнецу. А кузнец через год ушёл к семидесятилетней вдове. Та, видимо, пироги вкусней печёт. Так что я в выигрыше.

Корвин расхохотался. Георг улыбнулся краешком рта.

Лодка шла дальше.

Водоворот открылся без предупреждения.

Море изменилось мгновенно. Серая гладь потемнела, на поверхности побежали пузыри, и лодку дёрнуло - сильно, будто кто-то огромный схватил её за киль и потянул вниз.

Бранн вскинулся:

- Течение! Держитесь!

Георг схватился за борт. Пух вцепилась в его рубаху. Лодка накренилась так, что черпнула воду левым бортом.

Воронка открылась в десятке метров прямо по курсу - не гигантская, но яростная, кипящая, как вода в котле. Она вращалась, втягивая в себя всё вокруг: пену, водоросли, щепки. Лодку потащило к ней.

- Вёсла! - рявкнул Бранн. - Греби вправо, если хочешь жить!

Корвин, побледневший, но не растерявшийся, схватил свободное весло и налёг на него с неожиданной силой. Бранн грёб с другой стороны. Лодка застонала, разворачиваясь.

Но было поздно.

Воронка дёрнула лодку вбок, и Георг, не удержавшись, потерял равновесие. Он пытался ухватиться за скамью, но пальцы сорвались, и он полетел за борт.

Ледяная вода сомкнулась над головой.

Удар холода был таким сильным, что Георг на секунду ослеп. Он ушёл под воду, захлебнулся, забарахтался. Глаза открылись в серой мути, и он увидел только пузыри, поднимающиеся к поверхности, и что-то маленькое, мелькнувшее рядом.

Пух.

Она вырвалась из его рук и исчезла в темноте.

Георг рванулся за ней, но тело не слушалось. Воронка тянула вниз - неумолимо, равнодушно. Вода была солёной и ледяной, и она заливалась в рот, в нос, в лёгкие. Он не мог дышать. Перед глазами поплыли круги.

И тогда что-то схватило его за шиворот.

Рывок. Ещё один. Вода расступилась, и Георг вдохнул - воздух, смешанный с брызгами. Он кашлял, захлёбывался, его тащили вверх, к свету, к лодке.

Корвин.

Сатир выволок его на борт, как мешок с мукой, и рухнул рядом. Георг лёг на доски, кашляя водой, и первое, что он произнёс, был не крик, а шёпот.

- Пух. Где Пух?

Корвин, мокрый, с прилипшими к лицу волосами и сломанным обломком рога, смотрел на него и молчал. Бранн стоял на корме, бледный, и тоже молчал.

- Пух! - голос Георга сорвался в крик, хриплый, надорванный.

А потом он увидел.

Маленькая голова над водой. Чёрный кончик носа. Лапки, сучащие по воде. Она плыла - крошечная, едва заметная в серой зыби. Она боролась.

Корвин свесился с лодки, рискуя снова упасть, и подхватил её.

- Держи, - он протянул мокрый комочек Георгу.

Пух не дышала.

Георг взял её в ладони. Шерсть слиплась. Глаза закрыты. Тельце обмякло и было неестественно лёгким, как пустой мешочек. Он начал растирать её - теми движениями, которые помнил до автоматизма, которые повторял столько раз, сколько жил. Кончиками пальцев вдоль рёбер. Мягкими нажатиями на грудку. Осторожно. Отчаянно.

- Давай, - шептал он. - Ну давай же. Ты всегда выкарабкивалась. Каждый раз ты была со мной. Каждый раз...

Он не мог сказать больше. Не мог вслух перечислить все смерти, все потери, все восемьдесят семь попыток. Но внутри, про себя, он кричал. Кричал так, как не кричал даже в первую ночь после проклятия.

Пух. Пожалуйста. Я не могу опять. Ты единственная, кто был со мной всегда. Ты единственная, кто не предал.

В первой жизни ты сгорела. Я не видел, но знаю - ты пыталась выбраться. Я потом стоял на пепле и выл в небо, пока бог не ответил.

В тридцать четвёртой ты умерла от старости у меня на ладонях. Мне было тридцать четыре - твой полный срок. Я рыл тебе могилу под яблоней и плакал впервые за много лет.

В пятьдесят шестой тебя пнул пьяный. Я чуть не убил человека - остановился в последний миг. Но тебя не спас.

В семьдесят третьей ты отравилась ягодой. Я потом выучил всю токсикологию мира. Но было поздно. Ты умирала несколько часов, а я сидел и смотрел.

В восемьдесят третьей тебя утащил орёл. Я даже не успел крикнуть - только клочок шерсти на камне.

В прошлой попытке ты умерла от болезни в четырнадцать лет. Я остался один и просто ждал конца.

Я знаю, что однажды ты умрёшь снова. Тебе отмерено пятнадцать лет. Ты всегда умираешь раньше меня, и я остаюсь один - на год, на пять, на десять лет - и живу дальше, потому что должен, потому что проклят, потому что если я сдамся, всё начнётся заново. Но только не сейчас. Не в этой холодной воде. Пожалуйста. Ну давай же...

Георг продолжал растирать маленькое тельце, вдавливать воздух в лёгкие, и по его щекам текли слёзы. Он не замечал их.

Корвин стоял рядом на коленях, мокрый, с обломанным рогом, и в его жёлтых глазах стояли слёзы. Сатир, который смеялся даже под проливным дождём, сейчас молчал и не вытирал мокрых дорожек на щеках.

Бранн отвернулся к морю, но плечи его вздрагивали.

Прошла минута. Бесконечная, как все потерянные жизни, вместе взятые.

Георг уже не шептал - просто гладил мокрую шёрстку, не в силах остановиться. Его пальцы онемели от холода, но он всё равно водил ими вдоль рёбер, чувствуя, как внутри нарастает глухая, знакомая пустота.

И вдруг - судорога.