88 жизнь проклятого фермера

- Орсак сказал, что от тебя мало толку в стае, - поправил Георг. - Это не одно и то же.

Бренн поднял на него глаза - затравленные, но с проблеском надежды.

- Ты не такой, как они, - продолжал Георг ровно. - Ты не умеешь превращаться в медведя. Это факт. Но ты умеешь чинить подковы, ладить с лошадьми и писать записи - а Грим, насколько я знаю, до сих пор путает право и лево. И что, он бесполезный?

Бренн невольно хмыкнул.

- Ты живой, - сказал Георг. - Ты здесь. Ты не хуже других. Просто другой. А для этого мира и другие ценны - поверь, я знаю, о чём говорю.

Последние слова он произнёс с той особенной интонацией, которая появлялась у него всегда, когда речь заходила о чём-то слишком личном. Бренн посмотрел на него внимательно, но ничего не спросил.

- Спасибо, - сказал он тихо.

- Не за что. Спи давай. Завтра поможешь мне собираться в дорогу.

Следующие дни прошли в сборах.

Георг знал, что нужно взять с собой, не хуже, чем знал, как правильно посадить чеснок. Он собирался в дорогу бессчётное количество раз за все свои жизни - и каждая поездка добавляла что-то в его мысленный список. Бросал ферму он только однажды, в попытке номер тридцать один, и до сих пор помнил, как вернулся к заросшим сорняком полям. Больше он такой ошибки не повторял. Зато уж в сборах теперь не ошибался никогда.

В этот раз он решил не импровизировать и собрать всё заранее.

Лошадь - старая кобыла по имени Бурёнка, которую он купил ещё при родителях. Она была медлительной и флегматичной, но Георг предпочитал именно таких: спокойные лошади не шарахаются от гарпий и не нервничают, если в телеге вдруг начинает шуршать что-то живое. Он запряг её в лёгкую телегу - не новую, но крепкую, с высокими бортами.

В телегу отправились:

· Два пустых мешка для семян и трав - он собирался везти их обратно полными.

· Моток крепкой верёвки. Всегда пригождалась - в одной из попыток он вытащил ею сатира из оврага, и это стало началом неожиданной дружбы.

· Клетка для мелких животных - лёгкая, плетёная, с кожаными ремешками. Он не планировал никого ловить специально, но если подвернётся интересный зверёк для фермы, будет куда посадить.

· Пара глиняных горшков для саженцев и небольшое ведро с плотной крышкой - для проращивания корней у черенков. И мешочек с растворимым удобрением: специальный порошок, который он выменял у дварфов ещё в той же поездке, что и магические камни. Помогает корням быстрее укрепляться.

· Один запасной магический камень, завёрнутый в плотную ткань. Он взял его из теплицы - невелика потеря, а в дороге камень поддержит оптимальную температуру в закрытой телеге, если понадобится везти что-то чувствительное к холоду.

· Запас еды на неделю: сушёное мясо, хлеб, сыр, мешочек крупы.

· Фляга с водой и маленький котелок.

· Одеяло, запасная рубаха, кресало, нож.

· Маленький пузырёк с можжевеловым маслом - от насекомых и для запаха.

· И, конечно, вино. Две бутылки - одна для себя (он не пил в дороге, но иногда нужно было чем-то торговать), и одна - «особая».

Особая бутылка была из личного запаса: терпкое красное из южных виноградников, то самое, которое он подавал леди Алисии. Георг знал, что на тракте к востоку от Лужницы, примерно в трёх днях пути, в придорожной таверне «Кривая подкова» он встретит одного старого знакомого. Знакомого, с которым он пытался подружиться в попытках сорок два, пятьдесят шесть и семьдесят восемь - и каждый раз безуспешно. Но теперь у него был план.

Этого знакомого звали Корвин, и он был сатиром.

Корвин путешествовал по миру, собирая рецепты вин и настоек. Георг знал, что сатир будет там - всегда останавливается в этой таверне, когда идёт к морю. В прошлых попытках он пытался завязать разговор о музыке (Корвин скучал), о путешествиях (Корвин кивал и отворачивался) и о философии (Корвин заснул). Но в попытке семьдесят восемь он случайно упомянул виноград, и сатир вдруг оживился. Оказалось, он коллекционировал редкие вина. Разговор тогда продлился час, но Георг не смог предложить ничего стоящего - бутылка, которую он вёз, разбилась по дороге.

В этот раз он замотал особую бутылку в одеяло, перевязал бечёвкой и уложил в самый безопасный угол телеги. Разбиться она не имела права.

Собирая вещи, он вслух комментировал происходящее для Пух, которая сидела на краю телеги и наблюдала за процессом с царственным безразличием.

- Верёвка, - говорил он, укладывая моток. - В прошлой попытке я забыл верёвку, и пришлось рвать плющ. Плющ, Пух, оказался ядовитым. У меня три дня чесались руки.

Пух зевнула.

- Клетка. В попытке номер шестьдесят я поймал лунного кролика и решил везти его в мешке. Знаешь, что сделал лунный кролик в мешке? Он прогрыз дыру и сбежал. А заодно прогрыз мешок с крупой. Я потом неделю собирал гречку по всей телеге.

Пух перевернулась на другой бок.

- Вино, - продолжал он, укладывая замотанную бутылку. - Это для одного козлоногого ценителя прекрасного, который в прошлый раз сказал мне, что я ничего не понимаю в винограде. А я, между прочим, пытаюсь вырастить виноград на своей земле уже... - он задумался, прикидывая в уме, - двадцать четыре жизни. Если сложить все годы, что я возился с лозой... получается лет триста, не меньше. Триста лет - и до сих пор ни одной грозди, потому что климат не тот. Но это не значит, что я не понимаю.

Пух чихнула.

- Вот именно, - сказал Георг. - Триста лет позора, и всё ради одной бутылки. Оцени размах.

В последний вечер перед отъездом он обошёл таверну, ферму и сад. Проверил замки на погребе. Заглянул в теплицу - камни грели ровно, земля была влажной. Оставил Реджине список того, что нужно досадить. Пожал руку Дункану. Выслушал последние наставления от бабушки Фесты.

- Смотри, Георг, - сказала она, стоя на пороге его домика. - Если ты там найдёшь какое-нибудь чудо-растение, не вздумай его сажать прямо в поле. Сначала в теплице проверь.

Мой-то, шабутной, однажды привёз из города какой-то южный цветок, посадил у забора, а он оказался плотоядным. Сожрал трёх кур, прежде чем мы его выкопали. Хорошо, что муж с сыном сейчас в городе, а то бы опять что-нибудь притащил.

- Я помню эту историю, - сказал Георг. - Вы рассказывали её в каждом цикле.

- Что?

- В каждом году, - поправился он. - В каждом году рассказывали.

Феста подозрительно прищурилась, но спорить не стала.

Вечером он сел на крыльце своего домика, Пух устроилась на колене. Небо было ясным, звёздным. Завтра - в путь.

- Ну что, Пух, - сказал он тихо. - Поехали дружить со всем миром?

Она не ответила. Ей было всё равно.

Но когда он лёг спать, она пришла и свернулась у него на груди - маленькая, тёплая, живая.

И это был лучший ответ.

Глава 5. Триста лет позора и одна бутылка

Выехали на рассвете.

Бурёнка цокала копытами по сухой осенней дороге, телега поскрипывала, Пух устроилась на мешке с одеялом и смотрела вперёд с видом капитана корабля. Георг сидел на облучке, держал поводья и думал о том, что первые три дня пути - самые лёгкие. Людские земли, знакомые тракты, предсказуемая погода. Никаких сюрпризов.

Впрочем, сюрпризы он и сам себе устраивал.

На первом же привале, у ручья, он достал из телеги моток тонкой бечёвки, отрезал кусок длиной в локоть и положил перед Пух.

- Учимся, - сказал он.

Пух посмотрела на верёвочку, потом на него.

- Команда «возьми». Берёшь верёвку в зубы. Вот так.

Он показал пальцами. Пух зевнула.

- Я серьёзно. Это может спасти тебе жизнь. Или мне. Или нам обоим. Представь: я упал в яму, а ты - маленькая, юркая, никто тебя не замечает. Ты берёшь верёвку, тащишь её ко мне, я закрепляю, и...

Пух легла на бок и закрыла глаза.

- Отлично, - сказал Георг. - Мотивация у ученицы - выше неба.

К вечеру второго дня она всё-таки взяла верёвочку в зубы. Правда, тут же попыталась утащить её под телегу и там сжевать. Но для первого раза - прогресс.

К исходу третьего дня она уже таскала бечёвку от телеги к Георгу и обратно, путая команды «неси» и «брось», но хотя бы не жевала. Георг выдал ей кусочек сушёного мяса и торжественно объявил:

- Ты принята в спасательный отряд. Звание - младший верёвочник.

Пух съела мясо и залезла в карман. Звание её не интересовало.

«Кривая Подкова» стояла на перекрёстке двух трактов - как и в каждой попытке. Большая, шумная, с вечно полным залом. Георг въехал во двор, оставил Бурёнку в конюшне, заплатил конюху и вошёл внутрь.

Он сразу его увидел.

Корвин сидел за угловым столом, вытянув длинные козлиные ноги в проход. Рога - завитками, шерсть на ногах - рыжеватая, холёная. Одет ярко, даже слишком для дороги: зелёный камзол с золотой вышивкой, на шее - амулет в виде виноградной грозди. Перед ним стояла кружка, и по лицу сатира было видно, что содержимое кружки его глубоко разочаровало.

- Кислятина, - произнёс Корвин громко, обращаясь ко всему залу. - Это не вино, это прокисший компот из-под чьей-то бабушкиной скатерти. Клянусь лозой, здесь что, никогда не слышали о винограде?

Трактирщик за стойкой сделал вид, что не слышит. Георг усмехнулся и подошёл.

- Добрый вечер.

Корвин поднял глаза - жёлтые, с горизонтальным зрачком.

- Добрый? - переспросил он трагическим тоном. - Мой дорогой, какой же он добрый, если я сижу здесь с этой... жидкостью? Садись, если у тебя нет при себе ничего, что могло бы меня спасти. А если есть - садись тем более.

Георг сел. Достал из сумки бутылку - ту самую, замотанную в одеяло. Поставил на стол.

Корвин замер. Потом взял бутылку, повертел в руках, втянул воздух над пробкой. Глаза его расширились.

- Южное, - прошептал он. - Терпкое. Красное. Не моложе десяти лет. Откуда?

- Из личных запасов. Я трактирщик. Держу таверну «Тихий Угол» на севере отсюда.

- Трактирщик? - Корвин оглядел его с ног до головы. - Ты больше похож на фермера.

- Я и фермер тоже. И винодел. Правда, виноград у меня не растёт. Климат не тот.

- Климат? - Корвин расхохотался. - Климат можно обмануть. Почву - удобрить. Лозу - укрыть. А вот вкус... вкус либо есть, либо его нет. Давай пробовать.

Он открыл бутылку. Налил. Поднял кружку, вдохнул аромат, сделал глоток и замер.

- О, - сказал он тихо. - О-о-о.

Георг молчал.

- Ты знаешь, - сказал Корвин, отставляя кружку, - я путешествую уже двести лет. Я пробовал вина дварфов, эльфийские настойки, сидр из садов фей и брагу оборотней. Но это... - он указал на бутылку, - это сделано с пониманием. Ты не просто трактирщик.

- Спасибо.

Они говорили до поздней ночи. О виноградниках, о том, как правильно подрезать лозу, о южных сортах, которые не боятся засухи, и о северных, которые выживают под снегом. Георг рассказывал о своих попытках - без чисел, конечно, но с такими подробностями, что Корвин только головой качал.

- Ты занимался виноградом лет двадцать, не меньше, - сказал он.

Георг подумал о трёхстах годах, но кивнул.

- Где-то так.

На следующий вечер они встретились снова.

Корвин сам нашёл его - Георг как раз устраивал Пух очередной экзамен с верёвочкой. Ласка тащила бечёвку через весь двор, когда из дверей таверны вышел сатир с кружкой эля и замер.

- Это что у тебя? Ласка? Таскает верёвки?

- Дрессирую, - сказал Георг.

- Зачем?

- На всякий случай. Она маленькая, может пролезть куда угодно. А верёвка... ну, мало ли.

Корвин присел на корточки и уставился на Пух. Та уставилась на него.

- Изумительно, - сказал он. - Это самая странная вещь, которую я видел за последние лет пятьдесят. Расскажи про неё.

И Георг рассказал. Без имён, без дат, но честно: как подобрал её детёнышем, как она стала его единственным спутником, как не расстаётся с ним ни на день. Корвин слушал молча, не перебивая. А потом сказал:

- Знаешь, у меня никогда не было такого. Животного, которое было бы со мной дольше пары лет. Я всё время в дороге.

- В дороге тоже можно завести друга, - сказал Георг.

Корвин промолчал. Но вечером, за кружкой, он сам начал рассказывать. О своих странствиях. О рецептах, которые он собирал. О том, как однажды его выгнали из эльфийского сада за то, что он пытался стащить лунный виноград. О том, как он пел с сиренами на реке, и они научили его одной песне, от которой плачут даже камни.

- Я, душа моя, коллекционер, - сказал он, подливая себе. - Я собираю не вещи. Я собираю истории. И вина. Но в основном истории. Каждая бутылка - это чей-то труд, чей-то год, чья-то жизнь. Когда я пью вино, я пью время.

Георг слушал и думал, что Корвин, сам того не зная, описал его самого. Георг тоже пил время. Только не из бутылок.

На третий вечер они сидели на крыльце «Кривой Подковы». Вино почти закончилось. Корвин был непривычно тих.

- Ты странный человек, Георг, - сказал он вдруг.

- Знаю.

- Нет, не в том смысле. Ты... - он помедлил. - У тебя глаза человека, который видел что-то нехорошее. Что-то, что не проходит. Я такие глаза видел у стариков. Но тебе двадцать два.

Георг ничего не ответил.

- Я не прошу рассказывать, - продолжил Корвин. - Я просто хочу сказать: я двести лет встречаю разных людей. Торговцев, воинов, королей, бродяг. И почти никто из них не говорил со мной так, как ты. Честно. Без попытки что-то продать или что-то выпросить. Ты просто... говоришь. И слушаешь.

- Это редкость?

- Это чудо, - сказал Корвин серьёзно. - Ты даже не представляешь.

Они помолчали.

- Знаешь, - сказал Корвин, - я хочу приехать к тебе. В твой «Тихий Угол». Посмотреть на твою теплицу, на твой виноград, который никак не растёт. Может, я даже дам пару советов.

- Буду рад, - сказал Георг. - И привози рецепты. Обменяемся.

- Договорились. - Корвин протянул руку, и Георг пожал её. - Кстати, если тебе понадобится помощь с какой-нибудь расой - я многих знаю. Сатиры, знаешь ли, почти везде вхожи. Кроме, может быть, гномьих кузниц - там слишком шумно.

Георг улыбнулся краешком рта.

- Я запомню.

Утром они разъехались. Корвин отправился на юг, к морю - искать рецепт русалочьего вина из водорослей. Георг двинулся на восток, к предгорьям.

Восемь дней он ехал через людские земли. Ночевал в телеге, если погода позволяла, или в придорожных тавернах, если холодало. Пух освоила команду «прячься» - и теперь при слове «чужой» мгновенно исчезала в складках его одежды. Команду «ищи» она понимала только когда пахло мясом, но Георг не жаловался.

Людские земли были спокойны. Деревни, поля, мельницы. Иногда его обгоняли торговцы, иногда - военные отряды. Один раз он остановился на ночлег в доме старой вдовы, которая держала кур и пекла пироги. Она рассказала ему, что её сын ушёл в Храм Таэля - хотел стать служителем. Георг спросил, взяли ли его. Вдова пожала плечами: «От него вестей не было. Но сон ему приснился трижды - значит, взяли».

Георг подумал о служителе-человеке, к которому ехал.

На пятнадцатый день пути дорога пошла вверх. Холмы сменялись предгорьями, воздух стал суше и холоднее. Бурёнка упрямо тянула телегу, и Георг не гнал её - здесь, на подъёме, спешка была ни к чему.

На двадцать первый день он его увидел.

Храм стоял в долине, окружённый оплавленным камнем. Тёмный, с радужными прожилками. Он не подавлял величием - скорее, производил впечатление шрама, который зажил, но не исчез. Вокруг не было стен. Только круг из низких каменных столбов, обозначавших границу.

Георг остановил Бурёнку у крайнего столба и спрыгнул на землю. Пух высунула нос из кармана.

- Приехали, - сказал он.

Храм Таэля. Место, где бог когда-то ударил в землю и чуть не расколол мир. Место, где девятнадцать служителей помнят всё.

И где человек-служитель, возможно, подскажет ему, как найти тех, кто живёт в воде и в небе.

Георг одёрнул рубаху и шагнул вперёд.

Глава 6. Храм и его тени

Храм вырос из долины, как старый, бугристый шрам.

Георг осадил Бурёнку у крайнего столба и спрыгнул на землю. Оплавленный камень под ногами был тёмным, с радужными прожилками - след того самого удара, которым Таэль когда-то чуть не расколол мир. В утреннем свете прожилки казались застывшими молниями.

- Ну вот, Пух. Снова здесь.

Ласка высунула нос из кармана, втянула воздух и насторожила уши. Ей это место не нравилось. Пахло чужим, пахло старым, пахло силой.

- Потерпи. Долго не задержимся.

Он привязал Бурёнку и пошёл к входу. Мысли текли сами - и, как всегда на подъезде к Храму, в них было больше иронии, чем благочестия.

«Девятнадцать рас в одном месте. Сиди и дружись. Эльфы, дварфы, гарпии, русалки - все здесь. Только подойти нельзя. Потому что ты для них - пыль на сапогах. И свои расы они тебе искать не помогут. Прекрасная бюрократия. Даже божественная.»

В ранних попытках он хитрил. Пытался заговаривать с дварфом-хранителем - но дварф вежливо, неумолимо отправлял его к человеку. Пытался подкараулить гарпию у галереи - она улетела, не сказав ни слова. Один раз, кажется в попытке номер двадцать три, он даже пробрался к водному гроту, чтобы поговорить с русалкой, но она просто смотрела на него сквозь толщу воды и молчала.

Храм был идеальной ловушкой. Все расы здесь. И все - недоступны.

- Ладно, - сказал он себе под нос. - В этот раз мне хотя бы ответят. Иду же к человеку. Главное - правильно задать вопрос.

Он вошёл.

Внутри было прохладно и тихо. Свет падал сверху, из круглого отверстия в куполе, и ложился ровным пятном на Первую Плиту. Георг подошёл к ней и остановился.

Он знал эту историю наизусть. В далёком прошлом, когда раса людей была ещё молода, а эльфы только начинали возводить свои звёздные башни, две расы - в тексте они не назывались по именам - сошлись в войне на уничтожение. Одна почти истребила другую. И тогда Таэль вмешался.

Удар пришёлся в землю - в то самое место, где теперь стоит Храм. Камень оплавился, небеса раскололись, и обе воюющие стороны полегли там, где стояли. Не все - но достаточно, чтобы война прекратилась. Бог не выбирал правых и виноватых. Он просто показал, что бывает с теми, кто решает, будто другая раса не имеет права дышать.

После удара осталась воронка. После воронки - Храм. А в центре Храма - Первая Плита с выбитым на ней предостережением. Тогда же появились и хранители - по одному от каждой расы. Их задачей было не молиться, а помнить. Записывать сны, хранить прошлое и передавать его тем, кто придёт за советом.

Георг скользнул глазами по тексту - и задержался на последней строке: «Второй раз он не придёт - он просто отпустит мир в бездну».

- Ну да, - пробормотал он. - Просто отпустит. А пока - перерождает одного упрямого фермера. Тоже метод.

Он перевёл взгляд на пустое место рядом с Первой Плитой. Там было пространство - ровно такое же по размеру, как и занятое. Место для Второй Плиты. Будет ли она? Этого он не знал. Но это был второй раз, когда бог вмешался в дела мира. Первый - та древняя война. Второй - его собственное проклятие. Логично предположить, что развязка тоже будет как-то отмечена. Вдруг и его история закончится не просто тишиной, а каменной плитой?

- «Георг из Лужницы: 88 попыток, 19 друзей, одна ласка. Справился. Устал», - произнёс он вслух. - Нет, наверное, напишут что-то более пафосное. Храм всё-таки.

Он помолчал, глядя на пустое место. Потом его взгляд скользнул выше, к куполу, откуда лился свет.

Бог. Таэль-Мор-Иллиан-Ра.

Георг никогда не думал о нём как о злом. Злой бог не стал бы останавливать геноцид. Злой бог не стал бы создавать девятнадцать рас и любоваться их разнообразием. Но добрым он тоже не был. Добрый не проклял бы человека на восемьдесят восемь перерождений за слова, сказанные в отчаянии.

Скорее - справедливый. Или даже не так. Взыскательный. Как старый мастер, который не терпит брака в своей работе. Если цветок растёт криво, мастер не вырывает его - он пересаживает, поливает, подвязывает. Снова и снова. Пока не вырастет ровно.

- Я для него - кривой цветок, - сказал Георг. - Упрямый саженец, который отказывается приживаться. И он ждёт. Восемьдесят восемь циклов ждёт.

Пух высунула нос из кармана и посмотрела на него.

- Ладно, Пух. Пошли искать нашего человека.

По пути к келье служителя-человека им встретились трое.

Сначала - дварф. Он нёс каменную табличку с выбитыми рунами, и его шаги отдавались эхом в коридоре. Даже не взглянул на Георга. Просто прошёл мимо, как проходят мимо камня у дороги.

Потом - русалка. Георг проходил через зал с каналом, ведущим к морю, и заметил движение под водой. Силуэт - гибкий, с развевающимися волосами. Она смотрела на него из глубины, не всплывая. Любопытно, но без страха. Когда он встретился с ней глазами, она скользнула в тень и исчезла.

- Учись, Пух, - прошептал он. - Вот так надо производить впечатление. Молча и таинственно.

Пух зевнула.

И последней - гарпия. Она сидела на верхней галерее, и Георг не увидел её саму, только тень, упавшую на стену. Огромные крылья, резкий профиль. Тень замерла - гарпия смотрела на него сверху. Потом скользнула прочь.

- Меня здесь определённо рассматривают, - пробормотал Георг. - Как редкого жука. Надеюсь, не решат наколоть на булавку.

Келья служителя-человека была такой же, как в прошлые разы: маленькая, аскетичная, с узким окном и деревянной скамьёй у стены. Пахло старыми книгами и сушёными травами.

Служитель поднялся навстречу. Мужчина лет тридцати пяти, с простым лицом и спокойными карими глазами. Он не выглядел древним старцем, не источал мистической мудрости - просто человек, который много молчит и много слушает.

- Добрый день, - сказал он. - Меня зовут Тобиас.

- Георг, - кивнул тот. - Я из Лужницы.

Тобиас чуть прищурился - название явно было ему знакомо.

- Я встретил твою мать, - сказал Георг, доставая из сумки свёрток. - Она держит кур и печёт пироги. Просила передать.

Тобиас замер. Потом взял свёрток - осторожно, будто он мог рассыпаться. Развернул. Внутри оказался тёплый шерстяной шарф. Служитель поднёс его к лицу, вдохнул запах и улыбнулся - совсем не храмовой, а простой, человеческой улыбкой.

- Она всё ещё печёт? - спросил он тихо.

- Всё ещё.

Тобиас кивнул и аккуратно отложил шарф.

- Спасибо. Я не ждал... Впрочем, ты пришёл не за этим.

- Не за этим, - согласился Георг. - Но это тоже важно.

Он сел на скамью. Сформулировал мысленно то, ради чего проделал весь этот путь. Не «где найти», нет. Тобиас не мог знать, где сейчас обитают русалки или дракониды. Но он знал прошлое.

- Я хочу понять, - сказал Георг, - как люди в прошлом находили водных жителей. Не где они сейчас, а как это делали раньше. Русалки, сирены, оборотни-косатки. И летающие - гарпии, дракониды. Как люди к ним добирались? Что делали? И... есть ли хоть что-то о духах камня?

Тобиас выслушал, не перебивая. Потом встал, подошёл к полке с книгами и снял одну - старую, с потрескавшимся переплётом.

- Хороший вопрос, - сказал он. - Ты спрашиваешь о прошлом. Это я могу рассказать.

Он говорил долго. О моряках, которые заблудились в шторме и были спасены косатками - с тех пор их потомки заключали союз с морским народом, предлагая дары на побережье. О скалолазах, которые карабкались к утёсам гарпий и пели им песни в обмен на право пройти - не все выживали, но те, кто выжил, возвращались с историями. О сиренах, которые слышат голос человека даже сквозь толщу воды - и выходят к тем, кто поёт искренне. О драконидах, которые уважали только тех, кто сам поднимался к их гнездовьям без магии и без страха.

- А духи камня? - спросил Георг, когда Тобиас замолчал.

Служитель покачал головой.

- Духов камня люди не находили никогда. Или находили, но не знали об этом. Они живут внутри скал и валунов. Ты можешь пройти в двух шагах и не заметить. Может быть, ты уже проходил мимо них сотни раз. Может быть, они ждали, когда ты заговоришь первым.

Георг помолчал, переваривая.

- То есть я должен разговаривать с камнями?

- Скорее - слушать камни.

- Прекрасно. Я и с людьми-то не всегда могу договориться. Теперь ещё и камни.

Тобиас улыбнулся - впервые за весь разговор.

Именно в этот момент Пух решила, что ей скучно.

Она выбралась из кармана, спрыгнула на пол и деловито потащила за собой свою учебную бечёвку. Георг заметил это не сразу - он всё ещё обдумывал услышанное. А когда заметил, было уже поздно.

Пух с невозмутимым видом обходила вокруг ножек стула, на котором сидел Тобиас, и бечёвка аккуратно оплетала их, стягивая в узел. Тобиас опустил глаза, замер - и вдруг рассмеялся. Тихо, но совершенно искренне.

- Это... - он указал на Пух, которая уже сидела с видом «я ничего не делала», - это часть твоего плана?