88 жизнь проклятого фермера

Бублик А.В.

88 жизнь проклятого фермера

Книга первая

Пролог

В тот вечер таверна «Тихий Угол» была полна.

Георг стоял за стойкой, вытирал кружки и радовался: такого наплыва гостей не было уже месяц. У огня расположились четверо оборотней из клана Медвежьего Клыка. Старший - Орсак, молодой, горячий, с гривой тёмных волос и медвежьей грацией в каждом движении, - заказал мяса и эля на всех. Рядом с ним сидели трое сопровождающих: Варгун, старый воин с седыми висками, Грим, широкоплечий здоровяк с громким смехом, и Бренн - совсем ещё юный, тонкокостный, с затравленным взглядом. Бренн держался в стороне, даже среди своих он был чужим: единственный из стаи, кто не мог обернуться.

У окна, подальше от очага, сидел дварф. Бардин-Камень - коренастый, седобородый, с руками, на которых въелась каменная пыль, - приехал с женой. Брунгильда, крепкая женщина с косой, уложенной вокруг головы, сидела напротив и ворчала, что пиво слишком лёгкое, а хлеб недостаточно свежий. Дварф согласно кивал, но не спорил: он знал, что жена устала с дороги и ей нужно просто выговориться.

Последней пришла она.

Леди Алисия дю Мортейн, вампирша из клана Ночной Розы. Высокая, бледная, с волосами цвета воронова крыла, убранными под капюшон. Она появилась в дверях бесшумно, как тень, и на мгновение замерла, оглядывая зал. Под капюшоном блеснул кулон с гербом - роза, оплетённая лунным светом. Георг знал этот герб. Клан Ночной Розы не был врагом людям - они пили кровь добровольцев и торговали с южными городами. Но с оборотнями Медвежьего Клыка у них была старая вражда.

Леди Алисия прошла к стойке, не глядя на оборотней, и потребовала комнату и вина. Георг выдал ключ и бутылку. Она поднялась наверх, даже не взглянув на Орсака.

Но Орсак её заметил.

Спустя час, когда леди Алисия спустилась за добавкой вина, он поднялся из-за стола и преградил ей путь. Георг не слышал, с чего всё началось, - только увидел, как вампирша выпрямилась и что-то холодно процедила, глядя на оборотня сверху вниз, хотя была ниже его на голову. Орсак рассмеялся - громко, вызывающе. И тогда леди Алисия сказала что-то, от чего смех оборотня оборвался.

Через секунду он схватил её за плечо.

Дальше всё произошло мгновенно. Вампирша вырвалась - её движение было быстрее, чем мог уловить человеческий глаз. Орсак пошатнулся, опрокинул стул, и Грим, верный Грим, тут же вскочил на ноги. Варгун попытался остановить старшего, но было поздно: Орсак уже бросился на вампиршу. Леди Алисия уклонилась, и оборотень врезался в стол дварфов. Брунгильда вскрикнула. Бардин-Камень, защищая жену, толкнул Орсака в грудь - не сильно, но достаточно, чтобы тот развернулся и зарычал уже на него.

Через минуту в драке участвовали все.

Георг кричал, пытаясь разнять, но его никто не слышал. Грим опрокинул ещё один стол. Бренн, бледный, вжался в стену, не зная, что делать. Варгун тащил Орсака за плечи, но тот вырывался. Леди Алисия, прижатая к стене, выставила перед собой руку - не для удара, для защиты, - но Орсак этого уже не видел. Бардин-Камень, закрывая жену, схватился за топор.

А потом опрокинулась лампа.

Масло разлилось по столу и вспыхнуло. Огонь побежал по скатерти, перекинулся на занавески, лизнул потолочные балки. Георг бросился в кухню - там, в гамачке, спала Пух. Ласка, его единственный друг, которую он вырастил из слепого детёныша. Он звал её, шарил руками в дыму, но гамачок был пуст, а балка над головой уже трещала. Он не нашёл её.

Когда он выбрался наружу, таверна пылала. Конюшня рядом тоже горела - сено вспыхнуло от искр. Оборотни, дварфы, вампирша - все выбрались. Они стояли поодаль, глядя на огонь, и никто не смотрел друг на друга.

Георг стоял на коленях в мокрой траве и смотрел, как гибнет его дом. Не просто здание - вся его жизнь. Таверна, которую построил ещё его отец. Стойка, за которой мать наливала эль уставшим путникам. Комнаты наверху, где когда-то он, совсем маленький, прятался под кроватью и слушал, как в зале смеются гости. Теперь всё это превращалось в угли.

Огонь пожирал балки, и те рушились одна за другой, поднимая снопы искр. Крыша просела, застонала и обвалилась внутрь с грохотом, от которого дрогнула земля. Всё, что он копил, чинил, берёг, - исчезало на его глазах. Он знал: это не восстановить. Даже если отстроить заново - это будет уже не то. Запах старого дерева, трещина на стойке от отцовского ножа, вытертые ступени лестницы, по которым он бегал мальчишкой, ничего этого больше не будет.

Он потерял всё.

Дом. Родителей. Ласку. Дело, которому отдал жизнь. И всё это - за один вечер, из-за ссоры, которую он даже не мог остановить.

Он поднял голову к небу и закричал. Это был не крик боли - хотя боль была. Не крик страха - хотя страх ещё держал его за горло. Это был крик человека, у которого отняли всё, что он любил, и который понял, что уже никогда не вернёт.

- БУДЬТЕ ВЫ ПРОКЛЯТЫ! ВСЕ! ВСЕ РАСЫ, ЧТО ХОДЯТ ПО ЭТОЙ ЗЕМЛЕ! ЧТОБ ВАМ ГОРЕТЬ!

Небо над ним раскололось. Тишина стала абсолютной - ни треска огня, ни криков. И из этой тишины раздался голос - низкий, глубокий, идущий отовсюду сразу.

- Ты проклинаешь моих детей?

Георг замер.

- Ты, человек, который никогда не пытался понять никого, кроме себя. Ты проклинаешь их всех? Хорошо. Я дам тебе шанс доказать, что ты прав. Или ошибиться. Подружись с каждой расой этого мира. С каждой до единой. Искренне. До того, как тебе исполнится сорок пять. Иначе - ты будешь перерождаться снова и снова. Пока не научишься.

Огонь полыхнул ярче. И мир погас.

Георг открыл глаза.

Потолок. Балки, потемневшие от времени. Утренний свет сочится сквозь занавеску. За стеной мычит корова.

Он моргнул. Во рту - ни пепла, ни золы. Он лежал на своей печи, в своём домике, и тело было целым, молодым, двадцатидвухлетним.

- Опять, - сказал он вслух.

Полежал ещё немного, привыкая к тишине. Потом спустил ноги на пол. В зеркале на стене он увидел своё лицо - чёрные растрёпанные волосы, тёмно-синие глаза с жёлтыми искрами. На лбу светилась цифра.

Восемьдесят восемь.

Он посмотрел на неё и хмыкнул:

- Восемьдесят восемь. Хорошее число. Симметричное. Делится на четыре.

Цифра продолжала светиться.

- Можно было хоть раз сменить картинку, - пробормотал он в потолок. - Добавил бы птичек. Или хорошую погоду.

Ответа не было. Таэль вообще редко с ним говорил в открытую - только в особенно скверные моменты. Но Георг знал, что его слышат.

Он оделся - рубаха, штаны, сапоги. Всё пахло домом: сушёными яблоками и чистой шерстью. Пошёл на кухню, растопил печь, поставил воду. Пух уже сидела на столе и вылизывала лапу с таким видом, будто это она здесь хозяйка, а он - задержавшийся постоялец.

- Доброе утро, - сказал он.

Она подняла голову, посмотрела на него - живая, тёплая, настоящая. Белое пятно на груди, чёрный кончик хвоста, сломанный левый ус.

Георг в восемьдесят восьмой раз пошёл варить эль. Он знал: через неделю здесь появятся они. Оборотень, дварф с женой и вампирша. Те, кто в первой жизни превратил его дом в пепел. Те, из-за кого он проклял все расы этого мира. Те, с кого началось его наказание.

Но в этот раз всё будет иначе.

Глава 1. Утро первого дня

Огонь лизал балки, и они трещали, как сухие кости.

Георг ворвался в кухню сквозь дымовую завесу, пригибаясь, закрывая лицо локтем. Жар бил в спину. Где-то слева рушилась стойка - та самая, за которой ещё час назад он наливал эль дварфу и отсчитывал сдачу.

- ПУХ!

Голос сорвался в хрип. Он шарил руками по полу, по опрокинутым кастрюлям. Ладони обжигало. Гамачок висел на стене - пустой. Обрывок верёвки догорал, скручиваясь в пепле.

Сзади, в общем зале, всё ещё дрались. Грим ревел, опрокидывая стол. Брунгильда кричала на мужа - Бардин-Камень, прижав жену к стене, закрывал её собой от летящих искр. Леди Алисия метнулась к двери - тень в развевающемся плаще. Орсак швырнул в вампиршу кружкой и промахнулся. Варгун тащил его за шкирку к выходу.

Бренн замер у порога. Их взгляды встретились. В глазах молодого оборотня плескался ужас.

- Бренн! - рявкнул Варгун. - Сюда!

Бренн дёрнулся, будто хотел броситься обратно в огонь, но Грим толкнул его плечом, и они исчезли за дверью. Дварфы выбрались раньше - Брунгильда хромала, Бардин тащил её на себе.

Георг остался один.

Балка над головой надломилась с протяжным стоном. Он метнулся в сторону, и рухнувшее дерево ударило в пол в том самом месте, где он только что стоял на коленях. Искры взметнулись фонтаном.

Он не помнил, как выбрался. Только ночной воздух, внезапно холодный и чистый, ударил в лицо. Он рухнул на траву в десяти шагах от горящего здания и обернулся.

Таверна горела. Конюшня рядом тоже пылала - сено занялось мгновенно. Перед глазами плыло.

Он стоял на коленях в мокрой траве и смотрел, как гибнет его дом. Вся его жизнь. И Пух - маленькая ласка, которую он выкормил из пипетки, - осталась там, внутри.

Огонь отражался в его глазах. Тёмно-синие с жёлтыми вкрапинками, они сейчас казались почти чёрными - две бездны, в которых плясало пламя.

Он поднял голову к небу. Звёзды были равнодушны.

И тогда он закричал.

- БУДЬТЕ ВЫ ПРОКЛЯТЫ! ВСЕ! ВСЕ РАСЫ, ЧТО ХОДЯТ ПО ЭТОЙ ЗЕМЛЕ! ЧТОБ ВАМ ГОРЕТЬ!

Небо над ним раскололось. Тишина вдруг стала абсолютной - ни треска огня, ни криков. А потом из этой тишины раздался голос - низкий, глубокий, без источника. Он шёл отовсюду сразу.

- Ты проклинаешь моих детей?

Георг замер.

- Ты, человек, который никогда не пытался понять никого, кроме себя. Ты проклинаешь их всех? Хорошо. Я дам тебе шанс доказать, что ты прав. Или ошибиться. Подружись с каждой расой этого мира. С каждой до единой. Искренне. До того, как тебе исполнится сорок пять. Иначе - ты будешь перерождаться снова и снова. Пока не научишься.

Огонь полыхнул ярче. И мир погас.

Он открыл глаза.

Потолок. Балки, потемневшие от времени. Утренний свет сочится сквозь занавеску. За стеной мычит корова.

Георг моргнул. Во рту - ни пепла, ни золы. Он лежал на своей печи, в своём домике, и тело было целым, молодым, двадцатидвухлетним.

- Опять, - сказал он вслух.

Голос прозвучал хрипло. В последних попытках он уже не мог определить, кричал ли во сне. Скорее всего, да.

Сон был ровно таким же, как всегда: таверна, дым, крики. Бог не хотел, чтобы он забывал. Каждое перерождение начиналось с этой картины - яркой, как клеймо на внутренней стороне век. Георг давно не пугался. Только раздражался.

- Можно было хоть раз сменить картинку, - пробормотал он в потолок. - Добавил бы птичек. Или хорошую погоду.

Ответа не было. Таэль редко говорил с ним в открытую, но Георг знал, что его слышат.

Он встал. Тело слушалось привычно - молодое, сильное, ещё не изношенное годами странствий. У него было двадцать три года до нового перерождения. Или меньше, если умрёт.

Первым делом он подошёл к зеркалу - маленькому, мутноватому, доставшемуся от матери. Остановился и поднял глаза.

На лбу, прямо над переносицей, горела цифра.

Восемьдесят восемь.

- Восемьдесят восемь, - произнёс он, разглядывая отражение. - Делится на четыре. И на одиннадцать. Уже неплохо.

Цифра светилась ровным золотистым светом. Скоро исчезнет, и никто, кроме него, её не увидит. До следующего раза.

Он оделся. Рубаха, штаны, сапоги - всё пахло домом. Не дымом, не дорожной пылью, а сушёными яблоками и чистой шерстью.

Пух он нашёл на кухне таверны. Она сидела на столе, деловито вылизывая лапу.

Георг остановился в дверях. Восемьдесят восемь раз он просыпался в это утро, и восемьдесят восемь раз она была здесь - живая, тёплая, настоящая. И каждый раз у него перехватывало дыхание.

Пух была лаской - юркой, вытянутой, с короткими лапами и длинным гибким телом. В начале осени её шерсть ещё не сменилась на зимнюю: спина темнела рыжиной, бока и брюшко светлели до кремового. Кончик хвоста - чёрный, будто его окунули в чернила. Уши - два маленьких треугольника, всегда настороже. Глаза - чёрные бусинки, блестящие и наглые.

Белое пятно на груди было её особой приметой - Георг помнил его с первой жизни. Левый ус рос под неправильным углом: в одной из охот она застряла в мышиной норе и выбралась с потерями. С тех пор ус топорщился в сторону, придавая ей слегка хулиганский вид.

Она двигалась бесшумно, текла сквозь пространство, как вода, и замирала так же внезапно, вытянув шею и принюхиваясь.

Сейчас она не принюхивалась. Она смотрела на Георга так, будто он должен ей объяснить, почему завтрак задерживается.

- Привет, Пух, - сказал он.

Она моргнула и вернулась к вылизыванию лапы.

Он не стал её трогать. Она сама подойдёт, когда захочет. Всегда подходила.

Георг растопил печь и поставил воду для чая. Чиркнул кресалом - огонь занялся с первой искры. Он смотрел на пламя секунду дольше, чем следовало, потом закрыл заслонку.

- Никаких пожаров в этот раз, - сказал он тихо.

Таверна была пуста и тиха, рабочие ещё не пришли. Через час на кухне появятся Реджина с платком на русых волосах и кухня оживёт: заскворчит масло, запахнет хлебом, застучит нож. Мужчины уйдут в поля и к животным. Позже подтянутся - близнецы Кай и Марго, светловолосые и вечно что-то напевающие. Позже всех, опираясь на палку, придёт бабушка Феста - старая, сгорбленная, с острым взглядом, но доброй улыбкой и седым пучком на затылке, и примется за уборку. Сегодня будут гости - обычные, не те. Путники с тракта, местные из Лужницы, может, кто-то из торговцев. «Тихий Угол» жил своей обычной жизнью, и никто, кроме Георга, не знал, что через неделю здесь появятся четверо, от которых зависит всё.

Он взял ключи и вышел во двор.

Утренний воздух пах рекой, мокрой травой и навозом с конюшни. Это был запах целого мира - того, который ещё не горел. Георг остановился на крыльце и глубоко вдохнул.

В конюшне заржала лошадь. С поля доносился голос Дункана - тот уже пришёл и переговаривался с Тарреном. Дункан, коренастый и обветренный, самый старший, говорил мало, но веско. Таррен, широкоплечий и вечно чумазый от земли, слушал его, поправляя тёмные волосы. Орвин, рыжеватый и худощавый, возился у курятника с вечной улыбкой на лице. Брам, самый младший и молчаливый, таскал воду от колодца - худощавый, чуть сутулый, но старательный.

Через час на кухне появятся Реджина с платком на русых волосах, а за ней - близнецы Кай и Марго, светловолосые и вечно что-то напевающие. Позже всех, опираясь на палку, придёт бабушка Феста - старая, сгорбленная, с острым взглядом, но доброй улыбкой и седым пучком на затылке.

Георг направился к конюшне. У него было ровно семь дней до вечера, который в восьмидесяти семи попытках заканчивался по-разному. Иногда таверна горела. Иногда нет. Он знал, как предотвратить драку: кого успокоить, кого выпроводить, кому подлить в эль успокоительного. В удачные попытки он сохранял здание.

Но последствия всё равно наступали. Орсак затаивал обиду и возвращался через год. Леди Алисия жаловалась клану, и вампиры начинали холодную войну с людьми. Дварфы уходили, хлопнув дверью, и прекращали торговлю с Лужницей.

Георг спасал стены, но не спасал то, что вокруг них.

В этот раз он хотел, чтобы таверна уцелела совсем. Без трещин в стене, без копоти на балках, без разбитой посуды и перепуганных лошадей. Он знал каждую мелочь, которая вела к катастрофе, и мог убрать их все - одну за другой.

А потом, когда четверо уедут, он начнёт с того, ради чего всё это затевалось.

С Бренна.

Конюшня пахла лошадьми и сухой травой. Сено лежало у задней стены - три тюка, которые он заготовил месяц назад. В прошлых попытках это сено вспыхивало от искр из разбитого окна, и огонь перекидывался на таверну. В тех попытках, где он успевал убрать его в день конфликта, ничего не загоралось.

В этот раз он уберёт его заранее.

- Дункан! - позвал он.

Старший работник появился через минуту - коренастый, с обветренным лицом и руками, похожими на корни старого дуба.

- Доброе утро, хозяин.

- Доброе. Сено надо перенести. Всё. Сегодня.

Дункан посмотрел на тюки, потом на Георга.

- Куда?

- В старый сарай у восточного поля. Подальше от таверны.

Дункан помолчал. Он не привык задавать лишних вопросов - за это Георг его и ценил.

- Сделаем. Таррена возьму и Брама. К обеду управимся.

- Хорошо.

Дункан кивнул и пошёл к полю. Георг проводил его взглядом. Одна проблема решена. Осталось ещё десятка два.

Он обошёл конюшню, проверил засовы на окнах. Окно, выходящее на таверну, было расшатано - в первой жизни искра попала именно через него. В нескольких попытках он заколачивал его наглухо, и это помогало. В этот раз он сделает то же самое.

Потом подумал о Бренне.

Молодой оборотень, сирота, не способный обернуться. В стае Медвежьего Клыка таких не уважали. Орсак взял его с собой из жалости - или из желания показать свою милость перед людьми. Бренн держался в тени старших, говорил мало, смотрел в стол. Георг помнил его взгляд - затравленный, но не сломленный.

В прошлых попытках он пробовал подступиться к Бренну по-разному. Пару раз у него почти получилось: они разговорились на конюшне, Бренн даже улыбнулся. Но вмешивался Орсак, или начиналась драка, или Бренн уходил вместе со стаей, так и не став другом.

В этот раз Георг знал, с чего начать. Бренн любил лошадей. В трёх разных попытках он сам вызывался помочь на конюшне - Орсак ворчал, но отпускал. Значит, нужно, чтобы лошадь Орсака оказалась именно в той конюшне, где будет Георг. И чтобы Бренн пришёл к ней именно в тот момент, когда рядом не будет остальных.

Он запомнил это. До вечера ещё семь дней.

Реджина пришла ровно в восемь, как всегда.

Вошла через кухонную дверь, сняла платок, повесила на крючок. Молодая, но с усталыми глазами - глазами женщины, которая слишком рано стала вдовой. Георг знал, что она не ищет нового мужа. Она искала покоя. Работа на кухне давала ей и деньги, и тишину.

- Доброе утро, - сказала она, завязывая фартук.

- Доброе, Реджина.

- Что сегодня готовим?

- Всё как обычно. Хлеб, похлёбка, пироги с капустой. К обеду, наверное, подойдут люди с тракта, - добавил он, протирая стойку. - Дорога сухая, едут хорошо.

Она кивнула и достала свою тетрадь - кожаную, с потёртыми уголками. Георг видел эту тетрадь в восьмидесяти семи жизнях. В одной из них она пролила на неё масло, и страницы пожелтели. В другой тетрадь сгорела вместе с кухней. Сейчас она была цела, и Реджина раскрыла её на чистой странице.

- Я вчера попробовала добавить в похлёбку можжевельник, - сказала она. - Как вы советовали.

- И как?

- Гости хвалили. Дварфы особенно. Один сказал, что такой похлёбки не ел даже в Предгорьях.

Георг чуть заметно улыбнулся. Дварфы. Через неделю здесь будут Бардин-Камень и его жена Брунгильда - уставшие, молчаливые, мечтающие о горячей еде и тихой ночи вдвоём. Он знал их вкусы: Бардин любит похлёбку погуще, Брунгильда - с кислинкой. Можжевельник подойдёт.

- Отлично, - сказал он. - Оставь в меню.

Кай и Марго пришли вместе, как всегда.

Близнецы-блондины ворвались в таверну шумно, с порога начав переругиваться: Марго утверждала, что Кай сбивается с ритма, когда она поёт, а Кай доказывал, что это она фальшивит.

- Доброе утро, - сказал Георг.

- Хозяин! - хором отозвались они.

Через минуту Марго уже расставляла кружки на стойке, мурлыча себе под нос, а Кай насвистывал в такт из подсобки. Георг слушал их и думал, что этот звук - одна из причин, по которым он до сих пор не сошёл с ума.

Бабушка Феста пришла позже всех. Она вошла тихо, опираясь на палку, и сразу направилась к стойке.

- Георг, мальчик мой, - сказала она, хотя он давно не был мальчиком. - Опять у тебя полы не метены.

- Я нарочно не мёл. Знал, что вы расстроитесь, если работы не будет.

Феста хмыкнула, но в морщинах у глаз мелькнула улыбка. Она помнила его родителей. Иногда, под настроение, рассказывала, как останавливалась здесь в молодости, когда таверна только открылась. Георг знал эти истории наизусть, но никогда не перебивал.

К полудню таверна ожила.

Пришли первые гости - двое людей с тракта, торговец шерстью, местный мельник. Потом подтянулись ещё трое. Кай и Марго сновали между столами, Реджина колдовала над плитой, Феста гремела ведром на втором этаже.

Георг стоял за стойкой и смотрел на зал. Восемьдесят семь раз он видел этот день. В удачные попытки таверна уцелела. В неудачные - горела.

Он знал, как сделать, чтобы она уцелела и в этот раз. Сено уже убрали. Засовы на окнах он поправит завтра. Масляные светильники на время приезда четвёрки лучше заменить на закрытые фонари - их не так просто опрокинуть. Ещё он помнил, что Бардин-Камень оценит пиво покрепче, а леди Алисию лучше усадить подальше от стола оборотней и предложить вино из личных запасов. Это не помирит их, но снизит напряжение.

Его цель - не мир между расами. Его цель - чтобы таверна не пострадала.

А потом - Бренн.

Георг уже прокручивал в голове, как это сделать. Бренн не пьёт много - он осторожен. Он не любит, когда на него смотрят. Он оживляется только рядом с животными. Если дать ему повод прийти на конюшню одному, без Варгуна и Грима, можно завязать разговор. Не о дружбе - о лошадях. О том, что у Орсака хороший конь, но подкова на левой передней разболталась. Бренн заметит. Бренн захочет помочь.

А дальше - как с рассадой. Посадил, поливай.

К вечеру, когда гости разошлись, а работники отправились по домам, Георг сел на крыльце. Пух выбралась из кармана и устроилась на его колене. Он гладил её по голове, чувствуя тепло под ладонью.

- Восемьдесят восемь, - сказал он ей. - Слышишь?

Она не ответила. Ей было всё равно.

Георг смотрел на закат и думал о том, что через шесть дней здесь будут они. Орсак, Бардин-Камень с женой, леди Алисия. И Бренн, который не умеет оборачиваться, но, возможно, умеет дружить.

В этот раз он не допустит пожара. В этот раз он начнёт с того, кто сам нуждается в друге.

Он поднялся, посадил Пух в карман и пошёл в дом.

До конца недели оставалось шесть дней.

Глава 2. Корни и камни

Проснулся он затемно - по привычке, которая не стиралась ни в одной из попыток.

Пух спала в гамачке, свернувшись клубком. Её рыжая спина мерно вздымалась, чёрный кончик хвоста подрагивал во сне. Георг оделся тихо, чтобы не разбудить, но она всё равно приоткрыла один глаз, проводила его взглядом и снова зажмурилась.

Утренний туман лежал на полях, как одеяло. Роса блестела на листьях. Три поля уходили от таверны к реке и лесу - зерновые, овощи, рис. Четвёртое, кормовое, тянулось к востоку.

Он шёл по меже, и земля пружинила под ногами. Пшеница на первом поле стояла стеной, колосья наливались. Ещё неделя-две - и можно жать. Рожь потемнее, уже в амбаре. Землю пара перепахать, удобрить и посеять перед зимой новый урожай. Георг провёл ладонью по колосьям пшеницы - они были тёплыми, несмотря на утреннюю прохладу. Земля грела их снизу.

Он помнил попытку номер тридцать один - ту, в которой он забросил ферму.

Ему было тридцать лет в том цикле, он метался по миру, пытаясь догнать последнюю непокорённую расу. Вернулся через два года. Пшеница полегла, рожь задушил сорняк, капусту сожрали гусеницы. Рисовое поле заилилось без ухода. Он стоял тогда на краю и смотрел на руины своего хозяйства - и чувствовал стыд, какого не чувствовал даже в первую ночь после проклятия. Земля не предала его. Он предал землю.

С тех пор - ни разу.

- Хозяин!

С межи махал Дункан. Рядом с ним уже стояли Таррен и Орвин. Брам, младший, тащил корзину с инструментами.

- Доброе утро, - сказал Георг, подходя.

- Доброе. Сегодня собираем капусту и свёклу. Рисовое поле - проверить заслонки на канале, вода спала за ночь.

- Хорошо. Таррен, заслонками займись ты. Дункан, капустой. Орвин - свёкла. Брам, поможешь Дункану.

Те закивали. Георг видел их лица - спокойные, ещё не обветренные до конца. В прошлых попытках он знал их ближе: у Дункана будет сын через два года, Таррен женится на дочери мельника, Орвин займётся разведением редких птиц, Брам откроет свою маленькую сыроварню. Но это всё случится после. Если он доживёт и увидит. Если цикл продлится.

- Дункан, - добавил он, обернувшись. - Если капуста вдруг начнёт сопротивляться, зови. У меня с ней давние счёты.

Дункан моргнул, потом хмыкнул и покачал головой. Таррен ухмыльнулся. Брам, кажется, не понял шутки - или сделал вид.

Он пошёл к саду. Яблони росли в низине, защищённые от ветра. Старая - та, что посадил ещё отец - стояла в центре, раскидистая, с толстым стволом. Георг помнил, как мальчишкой залезал на неё, прятался в ветвях и кричал сверху: «Мама, смотри!» Мать качала головой, но улыбалась.