МИРЪ, ВОЙНА и МИРЪ

- Ефим, - сказала вдруг Наташа, не оборачиваясь, - а звёзды падают? Мне Коля сказал, что падают. А я не верю. Звёзды - это глазки Божьи, они не падают.

- Ваш братец, Николай Ильич, верно, шутил, - ответил Ефим. - Звёзды не падают. Они стоят на небе, как свечки в церкви. А падают - это так, падучие звёзды, их в народе падучими и зовут. Но это не звёзды, а так, летучки.

- А откуда ты знаешь? - спросила Наташа, поворачивая к нему своё розовое, заиндевевшее лицо.

- А я старый, - сказал Ефим. - Я всё знаю.

Наташа засмеялась, оттолкнулась от перил, пробежала по крыльцу, хватаясь за столбы, потом остановилась, посмотрела на небо ещё раз и сказала:

- А я, когда вырасту, буду петь. Прямо на сцене. Чтобы все плакали. И ты, Ефим, тоже будешь плакать.

- Буду, барышня, - сказал Ефим. - Куда ж я денусь.

В этот момент дверь отворилась, и на крыльцо вышел Николай - двенадцатилетний, уже высокий, с веснушками и с тем самым мальчишеским, озорным выражением лица, которое потом, когда он станет офицером, превратится в удальство, а пока только обещало будущую лихость. Он был без шапки, в курточке, накинутой на плечи, и, увидев Наташу, закричал:

- А вот ты где! А я тебя ищу! Мама велела тебе идти в комнату - простудишься, дурочка. И Ефим, чего смотришь? Веди её в дом!

- Сам дурак! - крикнула Наташа в ответ и, сделав брату язык, побежала вверх по лестнице, но на полпути остановилась, обернулась, показала язык ещё раз и скрылась за дверью.

Николай усмехнулся, покачал головой и, уже уходя, сказал Ефиму:

- Ты не слушай её. Она маленькая, глупая. А завтра мы в Москву едем. Заложишь лошадей пораньше.

- Слушаю-с, - сказал Ефим, поправил шапку и остался один.

Он сидел на козлах, глядел на темнеющее небо, на котором уже зажглись первые звёзды - крупные, яркие, такие, каких летом не видно, - и думал. Думал он о том, как странно устроена жизнь. Вот растут дети - сегодня они маленькие, бегают, шалят, а завтра - глядишь - уже взрослые, и у каждого своя дорога. Наташа - она, верно, будет певицей, как сказала. Или не певицей, а кем-то другим, но всё равно будет счастлива или несчастлива - как Бог даст. А он, Ефим, будет всё так же сидеть на козлах и возить их, пока ноги носят. И хорошо, что так. Потому что порядок должен быть. И без порядка нельзя.

В доме заиграла музыка - кто-то сел за клавесин, и запели хором, и слышны были голоса - взрослые, детские, тонкие и толстые, - и все они сливались в одно, в то самое, что называется «домашний праздник», и Ефим, прислушиваясь, вдруг почувствовал, что ему хорошо. Холодно, но хорошо. Потому что он - часть этого дома, этой жизни, этого праздника. И пусть он не сидит за столом, а сидит на козлах, он всё равно здесь, всё равно свой. И девочка эта, которая только что смотрела на небо и вздыхала, как взрослая, - она тоже часть его жизни. И он запомнит её такой - маленькой, розовой, с растрёпанными волосами, - и когда она вырастет, будет вспоминать и, может быть, плакать.

Наташа тем временем, вернувшись в гостиную, подбежала к отцу, забралась к нему на колени и, прижавшись к его тёплому животу, спросила шёпотом:

- Папа, а когда я вырасту, я буду петь на сцене. Ты придёшь слушать?

- Приду, - сказал граф, гладя её по голове. - И сяду в первый ряд. И буду плакать.

- И Ефим тоже придёт, - сказала Наташа. - Я ему сказала. Он сказал - придёт.

- И Ефим придёт, - улыбнулся граф. - Все придём.

И Наташа, успокоенная, закрыла глаза и заснула прямо на руках у отца, потому что день был долгий, и она устала, и пение, и беготня на морозе, и слёзы - всё смешалось в её детской голове в один большой, сладкий, рождественский сон, в котором она была принцессой, и пела, и все плакали, и было тепло, и светло, и хорошо.

Ефим, услышав, что музыка затихла и голоса умолкли, понял, что гости, верно, разъезжаются. Он слез с козел, поправил сбрую, подошёл к лошадям, погладил их по мордам, дал каждой по куску хлеба, который припас заранее. Лошади фыркали, трясли гривами, и пар валил из их ноздрей, и глаза их блестели в темноте, и Ефиму показалось, что эти глаза - как звёзды на небе: тоже светятся, тоже живут своей, особенной жизнью, которую люди не понимают.

Он сел обратно, закурил трубку - старую, прокопчённую, которую курил ещё при покойном графском отце, - и стал ждать, когда позовут. И думал о том, что жизнь - она как дорога: едешь, едешь, а куда приедешь - неизвестно. Вот и сегодня - утром он не знал, что вечером будет слушать пение маленькой барышни и смотреть на звёзды. А завтра ещё не знает, что будет. Но то, что будет - будет. И надо быть готовым. Ко всему.

А звёзды на небе зажигались всё новые и новые, и мороз крепчал, и снег скрипел под чьими-то шагами, и в доме Ростовых горели свечи, и жизнь продолжалась - та самая, непостижимая, которую нельзя остановить и нельзя повернуть вспять, а можно только ехать по ней, как по этой заснеженной дороге, вглядываясь в темноту и надеясь, что впереди - свет.

Часть вторая

I

Старый швейцар Захар Иванов, служивший при мальтийской капелле Михайловского замка с того самого дня, как её освятили, и видавший на своём веку и генералов, и архиереев, и самого императора, который, говорят, спал теперь в этом замке, окружённый часовыми и пушками, - стоял у тяжёлых дубовых дверей, обитых чёрной кожей, и отворял их всякий раз, когда подъезжала очередная карета. День был январский, морозный, ветреный, с тем самым петербургским ветром, который гулял по Неве и завывал в трубах Михайловского замка так жалобно и тоскливо, что даже старый швейцар, привыкший ко всему, иногда вздрагивал и крестился. Народа на улице не было - только изредка проезжали кареты, да часовые ходили по плацу, отбивая шаг, да галочьи стаи кружились над низким, свинцовым небом, и казалось, что это небо давит на замок, на город, на всю Россию, и сбросить эту тяжесть нельзя было никакими силами.

Сегодня в капелле должно было случиться нечто важное - Захар это знал по той особенной суете, какая бывает во дворце, когда государь собирается на торжество. С утра приехали камергеры, потом кавалеры мальтийского креста в белых плащах с восьмиконечными звёздами, потом сам князь Василий Курагин, который, как говорили, был главным распорядителем. Захар открывал двери, кланялся, пропускал их внутрь, а когда никого не было, украдкой приоткрывал дверь и заглядывал в капеллу. Капелла была небольшой, но богато убранной: на стенах висели мальтийские знамёна, на алтаре горели свечи, и пахло ладаном и воском. Посреди капеллы, на возвышении, стоял аналой, перед которым должен был преклонить колена император Павел, чтобы принять титул великого магистра Мальтийского ордена.

Захар не понимал всей этой затеи - какие такие рыцари, какой такой орден, зачем русскому царю, православному государю, надевать на себя католические кресты и называться магистром? Но он был человек подневольный и рассуждать не смел. Однако стоявший рядом иподиакон - молодой, с живыми глазами, по имени Федот, - шепнул ему на ухо:

- К чему всё это, дядя Захар? Рыцари, тьфу. Католичество, кресты. Государь наш православный, а туда же - в магистры лезет. Не к добру это.

Захар только вздохнул, перекрестился украдкой и ответил:

- Молчи, Федот. Не наше дело. Что государь велит, то и делай. А рассуждать - себе дороже.

Но сам подумал: «И вправду - рыцари. Смех один. А государь серьёзен. И все вокруг серьёзны. И князь Василий кланяется, и вельможи стоят навытяжку. А небо-то над нами - свинцовое, тяжёлое. Не к добру всё это. C’est le début de la fin (Это начало конца)».

Внутри капеллы уже собрались все, кому положено было присутствовать. Император Павел, бледный, с горящими, безумными глазами, в белом мальтийском плаще, расшитом золотыми лилиями, и с короной на голове - той самой, которая была ему велика и поминутно съезжала на бок, - стоял перед аналоем и принимал регалии. Князь Василий Курагин, в белом плаще поверх мундира, с особенно торжественным лицом, поднёс на бархатной подушке мальтийский крест - восьмиконечный, серебряный, с изображением белого орла - и, наклоняясь к уху государя, сказал:

- L’Empereur a pris la croix, c’est un grand honneur pour la Russie (Император принял крест, это великая честь для России).

Павел взял крест, дрожащими руками приложил его к губам, потом к сердцу и замер. В капелле стало так тихо, что слышно было, как потрескивают свечи и как за окном воет ветер. Все ждали - что он скажет, что сделает? Но император молчал, только глаза его горели всё ярче, тем самым недобрым, нездешним огнём, который заставлял даже самых храбрых опускать глаза.

В толпе сановников, у колонны, стояли двое: граф Ростопчин, тот самый, который при Екатерине был в силе, а теперь, хотя и оставался при дворе, но, как говорили, был в опале, - и Билибин, молодой дипломат, умный, насмешливый, с вечно прищуренными глазами. Ростопчин, глядя на императора, на его белый плащ и горящие глаза, покачал головой и сказал Билибину, стараясь, чтобы никто больше не слышал:

- Что это такое? Что он делает? Рыцари, кресты - и всё это всерьёз?

Билибин усмехнулся - той тонкой, едкой усмешкой, которой он улыбался, когда речь заходила о глупостях сильных мира сего, - и ответил:

- C’est une folie, mais une folie dangereuse (Это безумие, но безумие опасное).

Ростопчин хотел ответить, но в этот момент Павел повернулся, и взгляд его упал на них - и оба, и граф, и дипломат, опустили глаза и сделали такие лица, будто они ничего не говорили, а только молились и радовались великому событию.

В другом углу капеллы, у стены, где висело мальтийское знамя, стоял Пьер Безухов - тот самый, которого все теперь называли графом, хотя ему было всего пятнадцать лет, и который, вернувшись из-за границы всего месяц назад, уже успел удивить петербургское общество своими странными речами и ещё более странным поведением. Пьер был толст, неуклюж, в чёрном сюртуке, который был ему коротковат, и смотрел на церемонию такими глазами, в которых было не почтение, а скорее недоумение, смешанное с любопытством. Он не понимал, зачем всё это нужно - кресты, плащи, мальтийские орлы. Ему казалось, что всё это - какой-то странный, непонятный театр, где император играет главную роль, а все остальные - статисты. И он, Пьер, тоже статист, хотя его никто не просил об этом.

Он вздохнул - так тяжело, так глубоко, что стоявший рядом сановник покосился на него с недоумением, - потом вынул из кармана записную книжку и что-то записал в неё карандашом. Что именно - Захар не разглядел, но подумал: «Видно, умный барин. Записывает, чтобы не забыть. Или, может, свои мысли, которые никому не скажет». Пьер кончил писать, спрятал книжку, и снова стал смотреть на императора, который всё ещё стоял перед аналоем, не двигаясь, и казалось, что он забыл обо всех и видит что-то такое, чего никто, кроме него, видеть не может.

Наконец церемония кончилась. Император подал знак, и все стали расходиться - не шумно, не весело, как бывает после праздника, а тихо, боязливо, оглядываясь. Павел вышел из капеллы быстрыми, нервными шагами, ни на кого не глядя, и Захар, отворивший ему дверь, успел заметить, что лицо у государя было бледное, землистое, и глаза горели тем же нездоровым, безумным огнём. «Господи, спаси и помилуй», - подумал Захар и перекрестился.

Когда все разъехались, Захар закрыл тяжёлые дубовые двери, запер их на засов и вышел на крыльцо. Двор был пуст, только часовые ходили по плацу, и ветер гнал по снегу мелкую, колючую позёмку. Небо над Петербургом стояло низкое, свинцовое, с редкими галочьими стаями, которые кружились над замком, будто чуя что-то недоброе. Захар постоял, посмотрел на шпиль Петропавловской крепости, который только что зажгли вечерние огни, и подумал: «Не к добру это. Рыцари, магистры - всё это не наше, чужое. И государь не в себе. И люди боятся. И небо такое - давит. Вот оно, начало конца». Он перекрестился ещё раз, повернулся и пошёл в свою сторожку - топить печь и ставить самовар, потому что на холоде стоять было невмоготу, и старые кости ломило.

Он думал, идя по коридору, о том, что видел. Думал о Пьере - молодом графе, который смотрел на церемонию так, будто видел что-то смешное, хотя смешного не было ничего. Думал о князе Василии, который говорил красивые слова, но в глазах у него была пустота. Думал о Ростопчине и Билибине, которые шептались и усмехались, хотя и усмехались боязливо, оглядываясь. И думал о государе - о его бледном лице и горящих глазах, и о том, что всё это не может кончиться добром, потому что безумие власти - это самая страшная болезнь, и лекарства от неё нет.

Он вошёл в сторожку, закрыл дверь, зажёг свечу и долго сидел у печи, глядя на огонь. Огонь потрескивал, дрова горели, и в их горящем, живом свете было что-то успокаивающее, что-то такое, что говорило: «Ничего, перемелется - мука будет. И это пройдёт. И это кончится». Но Захар знал, что не всегда проходит и не всегда кончается. Иногда остаётся - остаётся в памяти, в душе, в тех самых звёздах на небе, которые видят всё и помнят всё.

Он перекрестился на образ Спасителя, который висел в углу, и прошептал:

- Господи, помилуй нас, грешных. Господи, спаси и сохрани.

И заснул, сидя на табурете, под равномерный, успокаивающий стук маятника старых часов, которые отсчитывали время - то самое, непостижимое время, которое ведёт человека по жизни, никуда не сворачивая и не спрашивая позволения.

II

Камердинер Филипп, служивший князю Андрею Болконскому третий год и знавший все его привычки - когда подавать кофе, когда будить к заутрене, когда не входить без стука, а когда и вовсе не показываться на глаза, - стоял посреди маленькой прихожей петербургской квартиры князя на Галерной улице и чистил щёткой мундир. Мундир был новый, сшитый по последнему прусскому образцу - тот самый, который теперь носили все офицеры, хотя многие, как знал Филипп от разговоров в людской, втайне его ненавидели за неудобство и за то, что в нём нельзя было вздохнуть полной грудью. Князь Андрей собирался на бал к графу Шереметеву, одному из тех вельмож, которые, несмотря на опалы и новые указы, всё ещё держали открытый дом и принимали весь цвет петербургского общества.

Филипп усердно тёр щёткой рукава, отряхивая невидимую пыль, и, покосившись на барина, который стоял перед зеркалом и завязывал галстук, заметил, что лицо у князя сегодня было не таким, как всегда - не хмурым и сосредоточенным, а каким-то растерянным, почти мальчишеским. Князю Андрею было двадцать два года, но он всегда казался старше - и из-за своей серьёзности, и из-за той особенной, сдержанной усталости, которая лежала на его лице с тех пор, как он вернулся из армии. Однако сегодня в его глазах, серых, глубоких, мелькало что-то новое - нетерпение, ожидание, почти волнение, которого Филипп не замечал в нём никогда.

- Ваше сиятельство, - сказал Филипп, отставив щётку и вытирая руки о тряпку, - позвольте заметить, галстук у вас съехал набок. Наденьте, как я вас учил: сначала узел, потом концы вниз... Вот так.