Герцогиня Изумрудного замка

Я кивнула, подошла к столу и жестом пригласила всех садиться.

— Маргарита Астартова, — сказала я просто, без титула. — Присаживайтесь. Грета принесла воду, но могу предложить чай, если вы не против подождать.

Баронесса Берта, полноватая женщина с седоватыми волосами, аккуратно уложенными в пучок, слегка улыбнулась и опустилась в кресло, расправив складки темно-синего платья.

— Не стоит беспокоиться, герцогиня. Мы ненадолго. Просто хотели убедиться, что вы устроились и что замок не совсем заброшен. Говорят, Артур последние годы редко здесь бывал, и порядки пришли в упадок.

Она произнесла это с мягким участием, но в глазах я заметила цепкий, изучающий взгляд. Барон сел напротив, положив трость на колени. Молодой человек — Рейнер — остался стоять у окна, скрестив руки на груди. Он был чуть старше двадцати, худощавый, с непослушными светлыми волосами, и явно предпочитал наблюдать, а не участвовать.

— Как вам наша погода? — спросил барон, кивая на затянутое тучами небо. — У нас в этом году сплошные дожди. Сено гниет, поля стоят — как бы к зиме не остаться без хлеба.

— Я уже заметила, — ответила я, садясь на стул напротив. — Дожди были первые дни, когда я приехала, и, кажется, не собираются надолго уходить.

— Вы, говорят, прибыли издалека, — вставила баронесса Берта, наклоняя голову. — Из каких мест, если не секрет?

Я помедлила, подбирая слова. Правда о другом мире звучала бы безумно.

— Издалека, — сказала я уклончиво. — Жила в городе, работала по найму. Ничего общего со здешней жизнью не имела, пока не получила известие о наследстве.

— Значит, вы не были знакомы с дядюшкой Артуром? — удивился барон, и в голосе его послышалась едва заметная нотка любопытства. — Он оставил вам все это — замок, земли, крестьян, — а вы его даже в глаза не видели?

— Я никогда о нем не слышала до той самой бумаги, — призналась я честно. — Это был сюрприз.

Рейнер, до сих пор молчавший, негромко хмыкнул, но ничего не сказал. Баронесса переглянулась с мужем — это был короткий, многозначительный взгляд, который я успела заметить.

— Что ж, — барон провел ладонью по седым бакенбардам. — Артур был человеком не слишком общительным. Может, к лучшему. Он оставил после себя немало проблем, герцогиня. Вы, наверное, уже заметили?

— Протекающую крышу? — уточнила я без улыбки. — И отсутствие припасов, и пустые погреба, и неурожай на полях? Да, кое-что заметила.

Баронесса Берта мягко качнула головой.

— Мы не хотим вас пугать, герцогиня. Но соседи должны помогать друг другу, а люди на этих землях всегда жили тесно. Если вам понадобится совет или помощь — барон знает многих толковых мастеров, плотников, кровельщиков. Правда, сейчас все заняты своим урожаем, но к осени, возможно, кто-то освободится.

Я поняла, что это предложение — скорее вежливость, чем реальная помощь, но все равно поблагодарила.

— Ценю вашу заботу. Пока я справляюсь с тем, что могу, — сказала я. — Томас — управляющий, он человек местный, многое знает. И Грета тоже подсказывает.

— Томас, — протянул барон, и на его лице мелькнула тень узнавания. — Да, я его помню. Он еще при отце Артура служил. Добросовестный мужик, но без поддержки ему трудно. Вы, говорят, уже расплатились с челядью? — вопрос прозвучал будто невзначай, но я уловила в нем настойчивость.

— Выплатила жалование за два месяца, — ответила я, не скрывая. — Мешочек, который оставил дядя, помог. Но его хватило только на это.

— И на крышу, видимо, не хватит? — с мягкой усмешкой вставила баронесса.

— Пока думаем, что делать, — сказала я, не желая вдаваться в подробности. — Буду разбираться постепенно. Замок большой, но я не одна.

Тут подал голос Рейнер — он повернулся от окна и сказал тихо, почти задумчиво:

— Вы не похожи на ту, кто легко сдается, герцогиня. Это хорошо. Здесь многие приезжали и быстро уезжали, потому что не выдерживали запустения. Надеюсь, вы задержитесь.

Барон поднялся, опираясь на трость.

— Мы и вправду засиделись. Время к вечеру, а дороги размокли. — Он чуть поклонился. — Еще раз прошу прощения за внезапность. Но если будет нужда — посылайте весточку. Наши земли граничат с вашими, и мы всегда рады доброму соседу.

Баронесса тоже встала и, прежде чем направиться к выходу, задержалась на мгновение рядом со мной.

— Вы молоды, герцогиня, — сказала она тихо, чтобы муж и сын не слышали. — И кажетесь рассудительной. Но я видела многих, кто брался за такое хозяйство без опыта. Будьте осторожны — не все, кто предлагает помощь, желают вам добра. И не все, кто молчит, — враги. Просто помните об этом.

Она улыбнулась — коротко, почти незаметно, — и вышла вслед за мужем.

Я проводила их до дверей, где уже ждал экипаж, запряженный парой гнедых лошадей. Барон помог жене подняться, Рейнер легко вскочил следом. Когда экипаж тронулся и заскрипел колесами по мокрой каменистой дороге, я стояла в дверном проеме и смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом.

В коридоре стало тихо. Грета бесшумно убирала со стола кружки. Я вернулась в малую гостиную, села на тот же стул и уставилась на потухающие угли в камине. Слова баронессы оседали где-то глубоко, как мелкие камешки, которые еще не понятно, мешают идти или, наоборот, дают опору.

Глава 6

Следующие три дня прошли тихо. Дождь наконец прекратился, и серое небо начало понемногу светлеть. Я проводила время в кабинете, перебирая бумаги, делая пометки в тетради, которую нашла в ящике стола. Я пыталась понять, сколько именно долгов оставил Артур Горский, кому и за что, но записи были отрывочными и противоречивыми. Несколько раз я спускалась в кладовые вместе с Гретой, пересчитывала мешки, банки, бочонки — всё, что ещё оставалось, и с каждым разом список становился всё короче. Челядь работала спокойно, без ропота, и за это я была благодарна.

На четвёртое утро, когда я сидела в малой гостиной с чашкой травяного отвара, в дверь постучали — не тихо, как обычно, а уверенно, по-хозяйски. Я подняла голову и увидела Томаса. Он стоял на пороге, снимая промокшую куртку — с утра опять накрапывало. На лице у него была смесь усталости и сдержанного удовлетворения, которая бывает у человека, когда он много сделал, но понимает, что главное — впереди.

— Госпожа, можно? — спросил он, останавливаясь у двери.

— Заходи, Томас. Садись, — я указала на стул напротив. — Рассказывай.

Он сел, положил руки на стол и выдохнул — тяжело, с хрипотцой.

— В городе я был позавчера, госпожа. Всё, что вы велели, сделал. Плотника нашёл. Пожилой мастер, лет шестидесяти, но руки у него ещё крепкие. Он согласился приехать через неделю, когда закончит текущий заказ у тамошнего купца. Я показал ему примерный объём работ по северному крылу, он сказал, что справится. Но, — Томас помедлил, — нужна предоплата. Треть всей стоимости, чтобы он закупил черепицу и доски. Без этого он не начнёт.

Я кивнула, отпила глоток отвара и поставила кружку на стол.

— Сколько?

— Он просит пятнадцать серебряных. Плюс материалы отдельно — примерно ещё столько же, но это уже после того, как начнёт. Я посчитал — если всё сложить, выйдет около сорока серебряных за всю работу. Это дёшево для такого мастера, госпожа. Он согласился из-за того, что я обещал ему ночлег и кормёжку на время работ.

— Сорок серебряных, — повторила я, прикидывая в уме. После выплаты челяди в мешочке осталось серебра примерно на двадцать, может, чуть больше, и ещё немного меди. — Это много, Томас. Но крыша — первое дело. Дальше что?

— С соседями по сену — договорился, — продолжил он, и в голосе зазвучала нотка облегчения. — Барон Эрвин, что к нам заезжал, отправил своего управляющего, мы с ним переговорили. Они согласны на обмен: они дают нам пять возов сухого сена, а мы отдаём им те железные скобы из кладовой и три мешка соли. Они просили добавить ещё немного муки — сказали, у них тоже в этом году урожай плохой, и в деревнях начинают придерживать зерно. Я не обещал, сказал, что спрошу у вас.

— Мука у нас есть, — сказала я. — Но не так много. Сколько они хотят?

— Мешок, госпожа. Один, не больше. Я знаю, у нас в закромах осталось около восьми мешков ржаной и два пшеничной. Если отдать один, то на зиму останется впритык, но если к осени что-то подвернётся, можно подтянуть. А сено лошадям нужнее сейчас.

Я подумала секунду.

— Отдай. Мешок ржаной муки. Так и скажи. Сено важнее.

Томас кивнул, запоминая.

— Дальше, госпожа. Я был у купца на южной окраине города — того, что торгует зерном оптом. Он сказал, что к началу осени цена поднимется, потому что по всем графствам неурожай. Но если мы возьмём сейчас, до объявления новых цен, то можно успеть по старой — пять медяков за меру. Он готов продать нам до ста мер, если мы привезём деньги в течение двух недель. После этого цена вырастет вдвое.

Я закрыла глаза на мгновение. Сто мер — это примерно то, что нужно, чтобы прокормить замок и три деревни до весны, если сильно экономить. Но пять медяков за меру — по здешним меркам, как я поняла из записей, это недорого. Однако даже за сто мер нужно было пятьсот медных, а в серебряном эквиваленте — примерно пятьдесят серебряных. Я не знала, сколько у меня в мешочке точно, но чувствовала, что там далеко не пятьдесят.

Я открыла глаза и посмотрела на Томаса.

— Это большие деньги, Томас. У меня после выплаты челяди осталось, может быть, двадцать серебряных, если считать монетами. Плюс немного меди. На крышу уйдёт сорок. На зерно — ещё пятьдесят. Это больше, чем у меня есть. И это не считая всего остального: жалованья на следующий месяц, покупки угля, ремонта телег.

Томас опустил голову, помолчал.

— Я знаю, госпожа. Я думал об этом всю дорогу назад. — Он поднял глаза. — У вас нет других сбережений? Может, у Артура Горского были заначки, которые вы не нашли? Я знаю, он не доверял банкам, часто прятал монеты в стенах или под половицами.

Я покачала головой.

— Я осмотрела кабинет. Вскрыла все ящики. Заглянула под стол, за шкафы — ничего. Только тот мешочек, который уже почти пуст. Но может быть, есть что-то, что можно продать?

Томас задумался. Он потер переносицу, и я заметила, как сильно устали его глаза — за эти дни он проделал долгую дорогу дважды.

— Есть вещи, госпожа. В замке много старой мебели, которой уже не пользуются. Гобелены в северной галерее — они выцвели, но ещё стоят денег, если их аккуратно снять и отвезти в город. Есть серебряные подсвечники в столовой — их пара десятков, они тяжёлые. Пара старых охотничьих ружей в оружейной — для охоты они уже не годятся, но как антиквариат могут взять. И в библиотеке пустые шкафы — из хорошего дуба. Если их разобрать и продать досками, можно выручить ещё несколько монет.

Я слушала его и понимала, что он прав. Замок был полон вещей, на которые я смотрела как на интерьер, не думая об их цене. Но продавать всё подряд было рискованно — останешься без мебели и утвари, а они тоже нужны для жизни.

— Давай так, Томас, — сказала я после долгой паузы. — Ты завтра с утра начнёшь составлять список того, что можно продать без ущерба для жизни в замке. Гобелены — да, подсвечники — да, ружья — да, если они никому не нужны. Мебель пока не трогай. Сначала я хочу понять, сколько мы можем выручить с мелочей. Если не хватит — будем думать дальше.

Томас кивнул, достал из кармана засаленный клочок бумаги и начал записывать что-то карандашом.

— Я посчитаю, госпожа. К вечеру завтра принесу вам примерные цифры. Но, — он поднял на меня взгляд, — если я правильно понимаю цены в городе, то гобелены и подсвечники могут дать нам около пятнадцати серебряных. Ружья — если повезёт, ещё пять. Этого хватит на предоплату плотнику, но не на зерно. Для зерна придётся либо продать что-то крупное, либо искать другой способ.

— Другой способ — это что? — спросила я.

— Заём, госпожа. У соседей или у городских ростовщиков. Но я не советую. Проценты такие, что через год вы отдадите вдвое больше, а то и втрое. Артур Горский оставил немало таких долгов, я знаю, он с трудом их закрывал.

Я вздохнула и потерла виски. Голова гудела от цифр.

— Тогда делай список. Завтра посмотрим. Если у нас будет хотя бы на зерно и на крышу — уже хорошо. А там, может быть, урожай в этом году окажется лучше, чем мы думаем, или соседи помогут. Спасибо тебе, Томас. Ты много сделал.

Он слегка наклонил голову и поднялся.

— Я завтра приду к завтраку с подсчётами. И ещё — я договорился с кузнецом из Нижних Глин. Он сказал, что даст нам угля в долг до осени, если мы потом вернём ему натурой — дровами или зерном. Это не решит всех проблем, но кузницу запустить сможем.

Я встала, протянула ему руку, и он слегка пожал её — осторожно, как мужчина, привыкший к работе с грубым инструментом.

— Иди отдыхай, Томас. Завтра будет новый день.

Он ушёл, и я осталась одна в малой гостиной. За окном моросило всё сильнее. Я смотрела на кружку с остывшим отваром и прикидывала в уме: пятнадцать серебряных от продажи вещей, плюс те двадцать, что ещё остались в мешочке — это тридцать пять. Сорок на крышу — не хватает пяти. Пятьдесят на зерно — не хватает двадцати. И это не считая жалованья на следующий месяц. И не считая того, что, если продать подсвечники, столовая останется без света по вечерам.

Я провела рукой по столу и ощутила холод дерева. Всё было зыбким, как эта погода. Но я хотя бы знала теперь, с чего начинать. И это было главным.

Глава 7

Я легла поздно, но уснула почти сразу — усталость последних дней взяла своё. Сон пришёл тяжёлый, без картинок, просто чёрная пустота. И в этой пустоте вдруг возник голос — низкий, спокойный, без интонаций, словно кто-то читал вслух, но не для меня, а сквозь меня.

«Подоконник в кабинете. Второй слева, если стоять спиной к двери. Камень под ним отходит. Там пять золотых. Возьми. Пригодятся».

Больше ничего. Ни лица, ни имени, ни объяснений. Просто ровный голос, который произнёс эти слова и замолк. Я хотела спросить, кто это, но не смогла — язык не повиновался. Затем сон исчез, и я провалилась в беспамятство до самого утра.

Проснулась я от света. За окном было серо, но дождь стих. Я села на постели, поморгала, пытаясь отделить сон от реальности. Слова голоса всё ещё звучали в голове, чёткие и ясные, как будто их произнесли только что. Я посидела минуту, прислушиваясь к себе. Не было ни страха, ни тревоги — только странное спокойствие и уверенность, что надо проверить.

Я быстро оделась, умылась и вышла в коридор. Кабинет был на втором этаже, я дошла до двери, отперла её и вошла. В комнате было тихо, пыльно, солнечный свет с трудом пробивался сквозь мутное стекло. Я закрыла дверь за собой и остановилась спиной к ней, как было сказано во сне.

Второй подоконник слева. Я подошла к нему, присела на корточки и провела рукой по холодному камню. Подоконник был широкий, из серого известняка, с выщербленными краями. Я надавила пальцами на нижний край — и камень чуть дрогнул. Он не был закреплён, просто лежал на месте. Я поддела его руками, отодвинула в сторону, и под ним открылась неглубокая ниша, выдолбленная в кладке.

На дне лежал небольшой свёрток из тёмной, почти чёрной тряпицы. Я достала его, развернула — внутри оказались пять золотых монет. Они лежали плотно друг к другу, тускло поблёскивая в утреннем свете. Золото было тёплым на ощупь, с каким-то старым чеканом, непохожим на те монеты, что я видела в мешочке дядюшки. Монеты были крупнее и тяжелее.

Я посидела на корточках ещё минуту, глядя на них. Сон был вещим — другого объяснения у меня не было. Я не знала, кто оставил их здесь и почему голос указал именно на этот тайник. Может быть, сам Артур Горский, может быть, кто-то из его предков. Но сейчас это было неважно. Важно было то, что у меня появились деньги, и я могла ими распорядиться.

Я завернула золотые обратно в тряпицу, положила в карман и вышла из кабинета. Камень я поставила на место.

За завтраком я попросила Мэй передать Томасу и Грете, чтобы они пришли ко мне в малую гостиную, как только освободятся. Оба явились через полчаса — Томас с неизменным листком бумаги в руке, Грета в чистом переднике, с удивлённым, но настороженным лицом.

Я жестом пригласила их сесть, достала из кармана свёрток, развернула и положила монеты на стол. Томас уставился на них, приоткрыв рот. Грета перевела взгляд с монет на меня и обратно.

— Госпожа, — тихо сказал Томас, — откуда

— Нашла в старом тайнике, — ответила я коротко, не вдаваясь в объяснения. — Вчера вечером перебирала бумаги и наткнулась на записку, проверила — и нашла. Пять золотых.

Я не стала говорить про сон. Это было слишком личное, слишком странное, и я не была уверена, что они поймут. Лучше пусть думают, что я просто нашла наследство.

— Я решила так, — продолжила я, глядя на них по очереди. — Четыре золотых я отдаю тебе, Томас, на текущие расходы. На крышу, на зерно, на всё, что ты считаешь самым срочным. Если ты говорил, что сорок серебряных на крышу — это четыре золотых. Пятьдесят на зерно — это примерно пять золотых, но мы пока не берём всё сразу. На первое время хватит, чтобы закрыть самые острые нужды. Сможешь распорядиться так, чтобы нам хватило?

Томас пересчитал монеты, взвесил их на ладони и кивнул.

— Справимся, госпожа. Четыре золотых — это очень много. На крышу уйдёт четыре — если взять в пересчёте на серебро, мастер запросил сорок серебряных, это как раз четыре золотых. На зерно пока ничего не возьмём, подождём. Может, к тому времени что-то ещё подвернётся. Соседи согласятся на отсрочку, я думаю. Но если у нас останутся деньги после крыши, я смогу купить хотя бы часть зерна по нынешней цене.

— Хорошо, — сказала я и повернулась к Грете. — А это, Грета, тебе. — Я положила одну золотую монету на стол перед экономкой. — Это на припасы. На кухню, на кладовые. На то, чего не хватает: мука, соль, крупа, может, немного сушёного мяса или рыбы. Купи, что сочтёшь нужным. И не экономь на самом необходимом. Люди должны есть.

Грета взяла монету обеими руками, как что-то хрупкое, и долго смотрела на неё. Когда она подняла глаза, я заметила, что они чуть влажные, хотя она старалась держаться ровно.

— Госпожа, — сказала она голосом, в котором дрожала сдержанная благодарность, — этого хватит на пару месяцев, если разумно тратить. Я смогу закупить муки, крупы, соли, немного сала и сушёных грибов. Мы не будем голодать.

— Я знаю, — сказала я. — Трать с умом. И, Грета, это не из того кошеля, что я показывала вам. Это отдельно. Тот мешочек я оставляю на случай чего-то непредвиденного.

Грета кивнула, аккуратно положила монету в карман передника. Томас тоже убрал свои четыре в поясной кошель, который носил на поясе.

Мы ещё немного обсудили детали: когда приедет плотник, когда Томас съездит за сеном и скобами, что именно купит Грета на рынке в городе. Разговор был деловой, без лишних эмоций. Но я чувствовала, как в комнате стало легче — груз, который давил на нас всех, чуть отпустил.

Когда они ушли, я осталась одна. В кармане лежал пустой свёрток — тряпица, в которой лежали золотые. Я разгладила её, сложила и убрала в ящик стола. Зачем-то оставила, как память. Может быть, мне ещё пригодятся такие подсказки.

Я вышла на крыльцо, чтобы подышать свежим воздухом. Небо светлело, и впервые за много дней мне показалось, что тучи расходятся. Конечно, проблем оставалось ещё много — деревни пустовали, урожай был плох, челяди нужна была постоянная работа. Но сегодня у меня было немного золота, которое я смогла потратить на жизнь. И это давало надежду.

Глава 8

Прошло три дня с того утра, когда я раздала золотые. Томас уехал на рассвете — я слышала, как за воротами зацокали копыта, и долго ещё смотрела в окно на пустую дорогу. Дни тянулись медленно. Я помогала Грете перебирать запасы в кладовой, проверяла списки, которые составил Томас, и несколько раз заходила в кабинет, чтобы просто посидеть у подоконника — того самого, где нашла монеты. Камень лежал на месте, и я не трогала его.

На четвёртый день, ближе к полудню, я услышала шум у ворот. Выглянув в окно, я увидела телегу, запряжённую одной лошадью. Сзади, на досках и свёртках, сидел пожилой человек в грубом сером плаще. Рядом с ним шёл Томас, держа лошадь под уздцы и что-то объясняя жестами.

Я спустилась во двор. Томас уже помогал плотнику спуститься с телеги, и я смогла разглядеть его. Это был мужчина лет шестидесяти, невысокий, коренастый, с широкими плечами и руками, на которых проступали старые мозоли. Лицо его было обветренным, с глубокими морщинами вокруг глаз и рта, а седая щетина неровно покрывала подбородок. Он носил простую холщовую рубаху и кожаный фартук, весь в пятнах от смолы и краски. За поясом у него висели молоток, стамеска и рулетка — инструменты старого, привычного мастера, который носит их с собой всю жизнь.

Томас представил нас.

— Госпожа, это мастер Грегор. Тот самый плотник из города. Он согласился приехать, как только закончил прошлый заказ.

Я кивнула и протянула руку. Плотник чуть помедлил, вытер ладонь о фартук и пожал её — коротко, осторожно, как человек, привыкший иметь дело с твёрдым деревом, а не с нежной кожей.

— Ваше сиятельство, — сказал он негромко, с лёгким гортанным акцентом. — Я видел замок Горских много лет назад. Тогда он выглядел иначе. Но я сделаю, что смогу. Крыша — дело серьёзное, я не подведу.

— Я верю, — ответила я. — Томас рассказал, что вам нужна предоплата. Она уже готова.

Он коротко кивнул, и мы прошли в замок. Я отсчитала ему серебро — четыре золотых монеты, которые Томас разменял в городе на серебро, чтобы было удобнее рассчитываться. Мастер Грегор принял деньги, пересчитал их дважды, не торопясь, и убрал во внутренний карман куртки. Затем он взял свою сумку с инструментами и попросил показать ему северное крыло.

Мы поднялись на второй этаж и прошли по длинному коридору, где начинались протечки. Мастер осматривал стены и потолки внимательно и молча. Он касался пальцами влажной штукатурки, прищуривался на трещины, заглядывал в углы, где деревянные балки потемнели от воды.

— Плохо, — сказал он наконец, обернувшись ко мне. — Но не безнадёжно. Три комнаты надо перекрывать полностью — там балки сгнили от основания. Ещё две можно подлатать, укрепив стропила. Черепица тоже старая, половина расколота, но я привёз новую, около сотни штук. Этого должно хватить, чтобы закрыть самые дырявые места. Остальное будем латать тем, что есть.

Он разложил на полу несколько инструментов и начал объяснять мне, как собирается работать. Он говорил спокойно, без лишних слов, время от времени указывая рукой на трещины или гнилые доски. Томас стоял рядом и слушал, иногда задавая уточняющие вопросы о днях и сроках. Мастер сказал, что если погода не помешает, он управится за две недели.

На следующий день, как только рассвело, плотник уже был на крыше. Я смотрела из окна своей комнаты, как он ловко передвигается по черепице, снимает старые куски, складывает их в корзину, которую подаёт ему снизу помощник — парень из соседней деревни, которого Томас нанял на подённую работу. Мастер работал методично: сначала очищал поверхность, затем укреплял стропила, вбивая новые деревянные клинья, потом клал свежую черепицу и промазывал стыки смолистым составом.

На третий день я поднялась к нему сама — по приставной лестнице, которую он оставил у стены. Он не удивился, только кивнул и продолжил работу. Я села на край выступа, поджав ноги, и смотрела, как его руки — грубые, в старых шрамах и мозолях — уверенно обращаются с тёсаным камнем и деревом. Он не делал лишних движений. Каждый жест был точным, как у человека, который делал это сотни раз. Я спросила, что он думает о замке. Он помолчал, потом ответил коротко, не оборачиваясь:

— Замок старый, ваше сиятельство. Но старый не значит плохой. Если за ним следить, он простоит ещё сотню лет. А если бросить, развалится за двадцать. Это как дерево — без ухода гниёт. Но если резать гниль вовремя, оно живёт.

Я не ответила, но запомнила его слова. Мы сидели молча, и я смотрела на дальние леса, серые под низким небом, и думала, что замок — как я сама. Без ухода — гниёт, с уходом — может жить ещё долго.

Мастер Грегор работал с утра до вечера, с перерывом на обед, который ему подавала кухарка прямо наверх, в корзинке. К концу пятого дня северное крыло уже не протекало — по крайней мере там, где он успел перебрать кровлю. Вода больше не капала с потолка, и слуги перестали ставить вёдра по углам.

Когда я проходила мимо вечером и слышала, как за стеной ровно и привычно стучит молоток, мне становилось спокойнее. Это был звук того, что дела идёт, пусть и медленно, но верно.

Глава 9

Ремонт завершился ровно через две недели. В последний день мастер Грегор работал до самого вечера, пока солнце не скрылось за лесом. Я вышла во двор, чтобы попрощаться с ним. Он уже сложил инструменты в телегу, привязал их верёвкой и стоял у лошади, поправляя сбрую.