Герцогиня Изумрудного замка

Надежда Соколова

Герцогиня Изумрудного замка

Глава 1

За окном шел летний дождь. Он начался еще утром, с первыми серыми проблесками рассвета, и к середине дня даже не думал прекращаться. Крупные, тяжелые капли равномерно, с незнакомым мне ритмом отбивали по подоконнику, и этот звук заполнял комнату целиком, не оставляя места для тишины. Временами ветер бросал в стекло целые пригоршни воды, и тогда барабанная дробь становилась гуще, почти тревожной, но спустя минуту ритм вновь выравнивался, возвращаясь к той же размеренной, упорной мелодии. По стеклу стекали тонкие ручейки, искажая очертания вокруг, превращая привычный пейзаж в расплывчатый, колеблющийся акварельный набросок. Я сидела в глубоком кожаном кресле у окна, подобрав ноги, и смотрела на мокрое стекло, за которым мир казался одновременно ближе и недосягаемее, и думала, думала, думала.

Две недели назад, вернувшись с работы — после очередного бесконечного дня, проведенного в душном офисе за перекладыванием бумаг, — я нашла в своем почтовом ящике, среди рекламных листовок и счетов за коммунальные услуги, плотный конверт из желтоватой, шершавой на ощупь бумаги. Углы его были чуть замяты, а на лицевой стороне значилось только мое имя, выведенное черными чернилами — без обратного адреса, без марок. Внутри, когда я вскрыла конверт осторожно, стараясь не порвать края, лежало завещание, составленное на мое имя. Текст был напечатан на машинке, с ровными, чуть поблекшими буквами, и гласил, что некий Артур Горский, как следовало из приложенных документов, приходился мне дядюшкой — дальним родственником моей матери, о существовании которого я никогда не слышала ни от нее самой, ни от бабушки. В сухих, казенных формулировках, с непривычными для современного уха оборотами, сообщалось, что он оставляет мне все свое имущество: замок с челядью, прилегающие земли и деревни, а также крестьян. Последний пункт меня насторожил — слово «крестьяне» выглядело здесь чужеродно, как обломок давно ушедшей эпохи. Я перечитала эту строчку трижды, пробуя ее на слух и на вкус, и пришла к выводу, что это чей-то глупый розыгрыш: ни замка, ни тем более дядюшки-аристократа у меня никогда не было, и моя родословная всегда умещалась на одном листе без всяких сюрпризов. Я уже собиралась выбросить бумажку в мусорное ведро, но в самом низу, мелким, но разборчивым почерком, явно дописанным от руки поверх машинописного текста, обнаружилась приписка: «Портал сработает ровно в полдень на следующий день после ознакомления с завещанием».

Что за портал, как он сработает и что вообще происходит, я не понимала. В моей квартире не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало магический проход, — ни зеркал необычной формы, ни старых дверей, ни странных углублений в стенах. Однако за годы работы под началом самодура-начальника, который мог в любую минуту изменить свои решения и перечеркнуть недели труда, я привыкла прислушиваться к собственной тревоге. Она редко обманывала: обычно она возникала за несколько дней до очередного скандала или внезапной реорганизации, и я научилась узнавать ее холодный, липкий сигнал где-то под ложечкой. И сейчас этот сигнал звучал тихо, настойчиво, ровно и монотонно, как капли за окном, и подсказывал: надо готовиться, даже если все это кажется абсурдом.

Я зашла в свою однокомнатную квартиру, плотно заперла входную дверь, проверив замок дважды, и перечитала непонятную бумажку еще дважды, сидя на краю дивана и держа листы так, чтобы свет из окна падал прямо на строки. Затем я поднялась, открыла шкаф и выдвинула из него старую дорожную сумку — потертую, с заедающей молнией, которую я не брала в руки уже года три, с тех пор как перестала ездить к морю. Я расстегнула ее, расправила складки и стала укладывать вещи, перебирая каждую и взвешивая на ладони. Да, это почти наверняка розыгрыш. Да, я буду выглядеть идиоткой в чьих-нибудь глазах, если завтра в полдень ничего не случится и я останусь стоять посреди комнаты с собранной сумкой. Но мне казалось, лучше так, чем потом жалеть о неподготовленности. Что именно скрывалось за этим «чем» — возможная сырость, холод, незнакомые люди или просто чувство собственной беспомощности, — я старалась не додумывать, отгоняя слишком яркие картинки. Само слово «замок» рисовало в воображении высокие холодные каменные стены с неровной кладкой, по которым вечно струится вода, сырость, пробирающую до костей, пронизывающие сквозняки из щелей в оконных проемах и постоянные простуды, которые в таких местах подстерегают непривычного человека на каждом шагу. Поэтому в сумку отправились два шерстяных свитера плотной вязки, флисовая кофта с высоким горлом, три пары теплых носков из верблюжьей шерсти, непромокаемая куртка с капюшоном, несколько пар белья, небольшая, но продуманная аптечка с антибиотиками широкого спектра, жаропонижающими порошками, пластырями и бинтами, спички в водонепроницаемой упаковке, складной нож с фиксатором лезвия, фонарик с запасными батарейками, а также запас консервов — тушенка, рыбные консервы и банка сгущенки — и пачка сухого печенья. На дно, между свитками одежды, я положила копии документов в полиэтиленовом файле, банковскую карту и немного наличных мелкими купюрами — на всякий случай, если вместо средневекового замка окажусь просто в соседнем городе без связи.

И надо сказать, эти приготовления не пропали даром. На следующий день, ровно в полдень, когда я сидела на кухне с чашкой остывшего чая — я заваривала его еще за полчаса до, но так и не притронулась, глядя на стрелки часов, — воздух передо мной сгустился, замерцал, и в центре комнаты открылся портал. Он был похож на вертикальный овал, края которого дрожали мелкой рябью, как поверхность воды от упавшего камня; изнутри исходил ровный, без тепла, серовато-голубой свет, а воздух вокруг него сделался плотным и чуть солоноватым на вкус. Я не успела испугаться — лишь схватила сумку, уже стоявшую рядом на стуле, и, сама не понимая как, шагнула в него. Перемещение заняло не больше мгновения, но запомнилось чувством полной потери опоры — словно пол ушел из-под ног — и давящей, со всех сторон сжимающей тишиной, которая не позволяла услышать даже собственного дыхания. А затем я стояла на мокрой от недавнего дождя траве, плотной и высокой, доходившей почти до колен, а передо мной возвышался настоящий старый замок из серого камня, с неровными рядами кладки, узкими бойницами и двумя круглыми башнями по углам, темнеющими от влаги.

Так я оказалась в другом мире, магическом, патриархальном, устроенном по законам, которые мне только предстояло понять.

И вот уже две недели я, Маргарита Астартова, тридцатипятилетняя менеджер среднего звена, худощавая брюнетка с вечно усталыми глазами и привычкой хмуриться в раздумье, не имевшая ни семьи, ни родни, жила в этом замке и считалась его хозяйкой. Каждое утро меня будил не будильник, а негромкий стук в дверь — служанка приносила в медном кувшине горячую воду для умывания и, стоя на пороге, тихо спрашивала, что будет к завтраку: каша с медом, свежий хлеб или яйца, сваренные вкрутую. Я медленно, день за днем, разбиралась с навалившимися проблемами: холодом в северном крыле, где из оконных щелей дуло так, что по стенам бежали капли, нехваткой дров — сухих поленьев осталось всего на две недели, а дровяной сарай требовал ремонта, — странными обычаями местных крестьян, которые в первый же день поклонились мне до земли и назвали «барыней», а затем долго расспрашивали о том, можно ли собирать хворост в лесу после полудня, и туманными намеками управляющего, сутулого человека в поношенном сюртуке, который всякий раз, докладывая о хозяйстве, добавлял, что «господин Артур не успел уладить кое-какие дела», но при этом никогда не уточнял, какие именно. Но сейчас, глядя на летний дождь за окном, я просто сидела и думала. О том, как все изменилось — как вместо офисного гула и бесконечных отчетов я слышу лишь шелест дождя и шаги по каменным лестницам, как мои руки привыкают к шершавой поверхности старых книг в библиотеке, а глаза — к сумраку высоких сводчатых потолков. И о том, что делать дальше.

Стук в дверь — три коротких, ровных удара — прервал мои размышления. Я очнулась, провела ладонью по лицу, ощутив прохладу кожи после долгого сидения у стекла, и ответила, разрешая войти.

На пороге стояла Мэй — молоденькая служанка с вечно спутанными русыми волосами, которые она прятала под простой льняной косынкой, и с длинным передником поверх серого платья, выцветшего на плечах от частых стирок. Её лицо было слегка раскрасневшимся от быстрой ходьбы по винтовой лестнице, а в руках она теребила край передника, когда переступала с ноги на ногу. Управляющий приставил её ко мне в первый же день, сказав, что она «расторопная и не болтливая», и за эти две недели я привыкла к её тихой манере входить, опускать глаза и ждать ответа, почти не нарушая тишину.

— Госпожа, вас просят спуститься в малую гостиную. Экономка и господин управляющий хотели бы с вами поговорить. Говорят, дело срочное.

Голос у Мэй был негромким, немного сиплым, и она произносила слова с местным говором, чуть растягивая гласные. Я кивнула, поставила остывший чай на столик — кружка уже давно остыла, и на поверхности образовалась тонкая пленка — и поднялась с кресла, расправив складки на юбке. Мэй тут же исчезла, тихо притворив за собой тяжелую дубовую дверь, и я услышала, как её шаги затихают в коридоре, сливаясь с мерным стуком капель за окном.

Я поправила ворот свитера — в замке даже в середине лета было зябко, особенно в коридорах, где каменные стены хранили утреннюю прохладу и сырость, — и вышла в коридор. Длинный, слабо освещенный узкими стрельчатыми окнами, он тянулся вдоль всего второго этажа; по его сторонам висели старые гобелены с выцветшими нитями, а в воздухе стоял плотный запах воска и остывшего камня. Каменные ступени лестницы, ведущей на первый этаж, были отполированы тысячами шагов до почти черного блеска — посередине каждая выщербленная плита имела едва заметное углубление, куда веками опускалась нога, и эти следы отпечатывались под подошвами моих домашних туфель. Перила холодные, чугунные, с затейливыми завитками на поворотах, которые за два года прикосновений стали гладкими, словно отполированными. Я спускалась медленно, держась за них рукой, и на ходу вспоминала, что уже знала об экономке.

Её звали Грета. Полная, уже немолодая женщина с сединой в туго стянутых на затылке волосах и тяжелой походкой, она служила в замке еще при дяде Артуре и, по слухам, начинала еще при его отце — я слышала об этом от Мэй, когда та однажды вполголоса пересказывала мне местные разговоры. Управляющий, Томас, напротив, был из крестьян — местных, здешних, родившихся в одной из деревень на восточной границе земель, и его речь до сих пор хранила округлые, тягучие гласные и непривычные для моего уха обороты, что выдавало не книжное, а деревенское воспитание. Он выглядел старше своих лет из-за глубоких морщин на лице — они шли от переносицы к уголкам рта и расходились веером у глаз, — и постоянно прищуренных глаз, привыкших к яркому солнцу полей, но в полумраке замка они казались узкими и внимательными.

Малая гостиная находилась в восточном крыле, сразу за большой столовой, куда я проходила, ступая по каменным плитам пола, местами покрытым вытертыми циновками. Это была невысокая, сводчатая комната с тремя узкими окнами, выходящими во внутренний двор, где сейчас стояли лужи и с карнизов срывались редкие, тяжелые капли. Свет проникал внутрь приглушенный, рассеянный, серый, и в этом полусвете пылинки медленно кружились в воздухе, оседая на темной мебели. Посредине стоял тяжелый дубовый стол, массивный, с выщербленными углами и следами от горячих кружек на столешнице, а вокруг — простые деревянные стулья с потертыми сиденьями, на которых глубоко продавленное дерево казалось темнее, чем нетронутые участки. На стенах висели темные гобелены, изображавшие сцены охоты — всадников в старинных одеждах, собак, гнавших оленя, и раскидистые дубы на заднем плане, — которые я разглядела не сразу: глаза привыкали к полумраку, и только по прошествии нескольких секунд из сумрака проступали контуры фигур и деревьев.

Грета и Томас уже ждали меня. Экономка сидела на стуле, положив полные руки на стол — её пальцы, короткие и с натруженными суставами, покоились на гладкой доске неподвижно, словно она давно уже замерла в этой позе. При моем появлении она попыталась приподняться, опершись ладонями о край стола, но я жестом остановила её, и она опустилась обратно с облегченным выдохом. Управляющий стоял у окна, опершись спиной о холодный каменный подоконник, и нервно постукивал пальцами по тёмной поверхности — этот звук был сухим, отрывистым, и я уловила его прежде, чем закрыла за собой дверь. На нем был тот же серый жилет поверх грубой рубахи, что и всегда, а на поясе болталась связка ключей, которая звякала при каждом движении.

— Госпожа, — начал Томас, едва я опустилась на стул напротив Греты, подобрав край юбки и положив руки на колени. — Извините за беспокойство, но тянуть больше нельзя. Надо решать, и решать быстро.

Голос у него был низкий, чуть с хрипотцой, как у человека, привыкшего отдавать распоряжения на свежем воздухе. Он не повышал тона, но в каждом слове чувствовалась та настойчивость, которая появляется у людей, давно живущих с сознанием неотложных забот. Грета кивнула, подтверждая его слова, и её двойной подбородок слегка дрогнул; она перевела взгляд с управляющего на меня и обратно. Я молча ждала, сложив руки и глядя на них обоих по очереди, чувствуя, как в комнате прохладно — даже холоднее, чем на лестнице, — и как сырой воздух тянет от оконных щелей.

— Крыша над северным жилым крылом, — сказал управляющий, слегка наклонив голову и прищурившись еще больше, — течет уже второй месяц. Я сам забирался туда в начале июня, видел дыры в шифере, в трех местах. Бывший хозяин обещал вызвать кровельщика еще весной, как только снег сошел, да не собрался — всё ждал сухой недели, а сухая неделя всё не приходила. А теперь дожди зарядили, не переставая уже четвертые сутки. В трех комнатах на втором этаже ведрами воду собирают — я распорядился поставить по ведру в каждой, и слуги меняют их каждые три часа, иначе вода переливается через край. Потолки разбухают, штукатурка отваливается комьями, на полу уже лужи. Еще немного — и рухнет перекрытие, а там и обрушение стены может потянуть за собой.

Он замолчал, переведя дыхание и постучав костяшками пальцев по подоконнику, давая мне осознать услышанное. В тишине было слышно, как за окном шуршит дождь по листьям старого вяза во внутреннем дворе. Затем он продолжил, немного смягчив голос, но не убирая из него настойчивых ноток:

— С сеном беда. Луга нынче мокрые, косить не могли почти до июля — трава лежала примятая дождями, и когда наконец выдалось три ясных дня, мы едва управились с третью обычного объема. То, что собрали, уже на исходе. Лошадей в замке всего пятеро — две рабочие, две верховые и один старый мерин для повозки, — но кормить их чем-то надо, если мы хотим, чтобы они не отощали к зиме. А если зима придет рано, что здесь бывает, тянуть животных нечем будет, и придется либо продавать за бесценок, либо резать, а тогда в поле весной некому будет вывозить навоз и пахать.

Он замолчал, и Грета вздохнула — тяжело и протяжно, словно несла на себе всю тяжесть этих слов последние дни и теперь только и ждала, чтобы разделить её с кем-то ещё. Она заговорила сама, и я повернулась к ней. Голос у неё был низкий, грудной, с хрипотцой, которая появляется от долгих разговоров на кухне в сыром помещении и от привычки говорить громко, чтобы быть услышанной в шуме больших комнат.

— И это еще не все, госпожа. Урожай в этом году плохой — я говорила с тремя старостами из ближних деревень, все как один подтверждают. Дожди залили поля в низине, вода стояла больше недели, зерно в колосьях начало прорастать на корню. Град в июне, в самом конце месяца, побил озимые на возвышенностях, так что там осталась едва ли половина. Крестьяне, по их прикидкам, не соберут и половины того, что нужно, чтобы прокормиться до весны. В деревнях уже сейчас тревожатся — я слышала от торговцев, что проезжали через наши земли, бабы на посиделках судачат, мужики собираются у колодцев и спорят. Люди говорят, что если осень будет холодной и ранней, то запасов зерна не хватит, и тогда зимой начнется голод.

Она помолчала, провела ладонью по столу, словно стирая невидимую пыль, и добавила, понизив голос почти до шепота:

— В замковых погребах пусто, я сама проверяла вчера с ключницей, пересчитывали бочки и мешки. Прошлогодние припасы почти кончились — мы их расходовали все лето, поскольку господин Артур не распорядился, чтобы нам привезли новое зерно из амбаров в восточном поместье. Солонины осталось на два месяца, если нормировать по полфунта на человека в день. Муки — недели на три, если экономно расходовать и печь хлеб пополам с отрубями, которые ещё остались в кладовой. Картошка и корнеплоды ещё не выкопаны, но я посылала садовника проверить — выкопали несколько кустов для пробы, и оказалось, что клубни уродились мелкими, с голубиное яйцо, и много червоточин. Я уже велела затянуть пояса на кухне — сократить порции прислуге, оставить только два обеда в день вместо трех, — но надолго нас не хватит. А до нового урожая еще жить и жить, если считать, что убирать начнут не раньше сентября, да и то — если погода позволит.

Я сидела, сцепив пальцы под столом — костяшки побелели от напряжения, хотя я и не замечала этого, пока не почувствовала легкое онемение в кончиках, — и слушала. Голос Томаса звучал ровно, без лишних эмоций, но каждое слово ложилось на стол тяжелым грузом, и я машинально отмечала про себя, как он перебирает пальцами край подоконника, когда называет очередную цифру или срок. Он добавил еще несколько мелочей: подгнила водосточная труба с южной стороны, и во время ливня вода течет прямо по стене, размывая фундамент у кухонного входа; в кузнице не хватает угля, последний воз привезли еще в мае, и кузнец уже дважды жаловался, что не может подковать лошадей и починить плуги; две крестьянские семьи из дальней деревни просрочили оброк уже на месяц, потому что нечего было отдавать — их единственная корова пала весной, а посевы вымокли в низине, и они прислали старосту с поклоном и пустыми руками. Каждый раз, произнося очередной пункт, он делал короткую паузу, словно давая мне возможность переварить услышанное, и я видела, как его прищуренные глаза на мгновение закрываются, прежде чем он продолжает.

Грета кивала каждому его слову — медленно, тяжело, опуская и поднимая подбородок, — и иногда вставляла свои подробности, когда Томас умолкал, чтобы перевести дыхание. Она рассказывала, что в кладовой завелась мышь, и уже успела прогрызть дыру в мешке с крупой, так что пришлось пересыпать остатки в жестяные банки; что штукатурка в коридоре второго этажа осыпается с потолка прямо на проход, и каждое утро служанка подметает белую крошку, которой становится всё больше; что челядь ропщет — она слышала это собственными ушами, когда проходила мимо людской, — потому что им уже два месяца не платили жалованье, и люди не знают, на что покупать себе свечи и мыло. Артур Горский, по её словам, задолжал и слугам, и местным торговцам, которые привозили в замок муку, соль и ткани; купец из соседнего города дважды присылал гонца с требованием оплатить старый счет, и оба раза гонец уезжал ни с чем.

Я смотрела на потемневший от времени потолок малой гостиной — на его низкие своды, где в трещинах застарелой штукатурки виднелись темные пятна сырости, и на тяжелую дубовую балку, проходившую под самым сводом, — и думала о том, что две недели назад моей самой большой проблемой был отчет для начальника, который надо было сдать к пятнице, а ещё — не забыть купить хлеб и молоко по дороге домой. Я вспомнила свой маленький письменный стол в офисе, на котором всегда стояла кружка с остывшим кофе, и стопки бумаг, аккуратно разложенные по папкам. А теперь у меня текла крыша, и вода капала на пол в трех комнатах, и я знала имена этих комнат — северная спальня, гардеробная и бывший кабинет, — хотя ни в одной из них ещё не ночевала. Голодали крестьяне, и я уже представляла их лица — загорелые, изрезанные морщинами, с настороженными глазами, — хотя видела их только издали, когда они кланялись у ворот по воскресеньям. И нечем было кормить лошадей — тех самых пятерых, которых я мельком видела в конюшне, когда Мэй водила меня показывать хозяйство, и которые сейчас стояли в стойлах и жевали последние пучки сырого сена. И никого, кроме меня, эти вопросы решать не собирались — я понимала это по тому, как Томас и Грета смотрели на меня, ожидая ответа, и как их пальцы непроизвольно постукивали или сжимались, выдавая их собственную тревогу.

— Хорошо, — сказала я наконец, разжав пальцы и положив ладони на край стола, чтобы ощутить под ними прохладную, чуть шершавую поверхность старого дерева. Голос прозвучал тише, чем хотелось бы, почти шепотом, и я прочистила горло, прежде чем продолжить, стараясь, чтобы в нём появилась хоть какая-то твердость. — Хорошо. Расскажите мне все по порядку. С чего предлагаете начать?

Я перевела взгляд с Томаса на Грету и обратно, ожидая их ответа. За окном продолжал идти дождь, и капли равномерно стучали по стеклу, а в комнате повисла та особенная тишина, которая наступает, когда сказаны самые трудные слова и настала пора решать, что делать дальше.

Глава 2

Мы проговорили часа два, не меньше. За это время свет за окнами успел перемениться — серое утро перетекло в плотный, ровный полдень, и в комнате стало чуть светлее, хотя дождь не утихал и по-прежнему барабанил по стеклу и по подоконнику, создавая тот равномерный фон, к которому я уже начала привыкать. Грета и Томас говорили по очереди, иногда перебивая друг друга, но без раздражения — скорее, по привычке совместно вести хозяйственные дела, наработанной за многие годы, когда они делили заботы о замке между собой. Голос Томаса звучал ниже и отрывистее, он чаще смотрел в свой засаленный листок с подсчетами, водя по нему пальцем и сверяя цифры; Грета же говорила более плавно, с долгими паузами между фразами, словно обдумывая каждое слово, и её руки то ложились на стол плашмя, то сжимались в кулаки, когда речь заходила о самых тревожных вещах.

Я слушала, стараясь запомнить каждую деталь — имена слуг, сроки поставок, состояние амбаров и погребов, — и время от времени задавала уточняющие вопросы, чтобы прояснить то, что казалось мне неясным. Томас отвечал кратко, по делу, иногда доставал из кармана тот самый засаленный листок с какими-то своими подсчетами, разворачивал его и показывал мне столбики цифр, выведенные твердым, но небрежным почерком, а затем прятал обратно, похлопывая по карману ладонью. Грета же больше рассказывала о внутреннем порядке замка: кто из слуг на что способен — кто быстро чинит мебель, кто умеет обращаться с лошадьми, кто может заменить повара в случае болезни, — какие продукты еще можно найти в кладовых, если пересмотреть все закрома и заглянуть в самые дальние углы, что лучше сделать в первую очередь, чтобы не допустить ухудшения и без того тяжелого положения.

К концу разговора у меня в голове сложилась более-менее ясная картина, хотя отдельные детали всё ещё оставались туманными: я не знала точного количества зерна в амбарах, не представляла, сколько именно досок нужно для ремонта крыши и где их взять, и понятия не имела, есть ли в округе кровельщик, который согласится работать без немедленной оплаты. Но главное — я поняла, что первым делом нужно было решить самые неотложные и недорогие проблемы, те, что можно закрыть без больших затрат и без долгих приготовлений.

Мы сошлись на том, что с мышью — а оказалось, что мышь в кладовой была не одна, Грета уточнила, что видела следы по крайней мере трех, но пока только одна доставляла заметные хлопоты, прогрызая мешки и оставляя помет на полках, — лучше всего справится обычный кот, которому не нужно платить и который сам будет искать пропитание, не требуя специального ухода. Томас сказал, что в деревне у его соседа недавно окотилась кошка, и через пару дней он принесет одного котенка постарше, которого уже можно пускать в подвал — не слишком маленького, чтобы не заблудился, но ещё достаточно молодого, чтобы привыкнуть к новому месту и быстро освоиться с мышиной охотой. Грета одобрительно кивнула, и я заметила, как её лицо чуть разгладилось при этих словах: она сказала, что мышеловов в замке давно не держали, последний кот умер ещё при отце Артура Горского, и пора бы завести снова, потому что без кота в старых каменных подвалах мыши плодятся быстро и портят всё, до чего могут добраться.

Затем я вспомнила про деньги. Челядь, как выяснилось, не получала жалованья уже два месяца, и люди терпели — Грета говорила, что они по-прежнему выполняли свою работу, не отлынивая, и даже не жаловались открыто, только перешептывались в людской по вечерам, — но терпение их заканчивалось, и экономка уже слышала намёки на то, что некоторые подумывают уйти в город наниматься к богатым торговцам. Я сказала, что расплачусь с ними завтра. Это решение далось мне не сразу, потому что я не знала, сколько именно задолжал Артур Горский и хватит ли монет, которые я видела в кабинете — я помнила только, что мешочек был довольно тяжелым, когда я случайно задела его краем рукава, но не имела представления о его содержимом. Однако откладывать дальше было нельзя: слуги, оставшиеся без денег, могли просто разойтись, а без них замок опустеет, и приводить его в порядок будет уже некому. Я мысленно прикидывала, что даже если в мешочке серебро, а не золото, то на жалованье прислуге его должно хватить — людей в замке было не так много, около дюжины человек, если считать вместе с кухонными работниками и конюхами.