Вкус твоего страха

Чёрная вода появилась сразу — она ждала меня. Гладкая, неподвижная, отражающая пустоту. Я стояла на берегу босиком, в своём горчичном свитере, и смотрела на противоположный берег. Он был там. Та же фигура, что и раньше, но теперь ближе. Я видела его силуэт отчётливее — высокий, сухощавый, с широкими плечами и узкими бёдрами. И рука, протянутая ко мне, была бледной, с длинными пальцами.

Я вошла в воду. Холод коснулся щиколоток, коленей, бёдер, но не обжигал, а обнимал, принимал в себя. Я шла медленно, чувствуя, как вода смыкается вокруг моего тела, как она поднимается к груди, к шее, к подбородку. А потом я поплыла, и это было странно, потому что я никогда не умела плавать во сне.

Когда я выбралась на противоположный берег, он стоял прямо передо мной. Протянутая рука — длинные пальцы, серебряный перстень на указательном, бледная кожа. Я подняла глаза. И увидела лицо.

Эдриан. Но не тот Эдриан, что сидел сейчас в кресле напротив меня. Этот был моложе — лет двадцати пяти, может, двадцати семи. Одет не в рубашку с закатанными рукавами, а в старинный мундир — тёмно-синий, с серебряным шитьём, с эполетами на плечах. Волосы длиннее, собраны в низкий хвост. И глаза — те же, серебряные, с тёмным ободком, — смотрели на меня с такой любовью и с такой болью, что у меня перехватило дыхание.

— Катрин, — прошептал он. Не мне, а ей. Той, другой, чьё лицо было моим лицом, чьи глаза были моими глазами, чьё сердце билось в моей груди.

Я хотела ответить, но не успела, потому что видение разорвалось. Чёрная вода исчезла. Вместо неё — бальная зала, залитая светом сотен свечей. Пары кружатся в вальсе, дамы в пышных платьях, кавалеры в мундирах. И мы — он и я, — танцуем посреди этого сияющего водоворота. Его рука лежит на моей талии, моя ладонь — на его плече. Мы кружимся, кружимся, кружимся, и мир вокруг расплывается в золотое пятно.

А потом — выстрел.

Яркая вспышка. Кровь на снегу. И его лицо — белое, мёртвое, с остановившимися глазами. И мой собственный крик — не Лисы, а Катрин, — разрывающий зимнюю ночь.

Я вскрикнула. Уже в реальности. Уже в кресле, в кабинете, с открытыми глазами, из которых текли слёзы. Сердце колотилось так, словно готово было выпрыгнуть из груди. Лёгкие горели, горло сжимал спазм — предвестник панической атаки, который я знала слишком хорошо.

Я не могла дышать. Не могла пошевелиться. Перед глазами всё ещё стояла та зала, те свечи, та кровь на снегу. И его лицо — мёртвое, а потом снова живое, но уже другое, сегодняшнее, склонившееся надо мной с выражением, которого я никогда раньше не видела.

— Лиса. — Его голос прорвался сквозь пелену. — Лиса, вы меня слышите?

Я попыталась ответить и не смогла. Горло сжалось. Паника накатывала жаркими, удушающими волнами, и я судорожно хватала ртом воздух, но он не шёл. Мир начал сужаться до размеров игольного ушка. Я умираю, мелькнула мысль. Вот так глупо — в кабинете психотерапевта, от собственного сна, от собственного видéния, от собственного…

И тогда он взял меня за руку.

Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья крепко, но не грубо, и я почувствовала холод. Но не тот холод, что был раньше, и не холод мёртвого тела. Другой холод — чистый, отрезвляющий, как ледяная вода, выплеснутая в лицо. Он прошёл от запястья вверх по руке, к плечу, к шее, к затылку, и паника отступила. Не ушла совсем, но отступила, словно зверь, которого ударили по носу.

Я сделала вдох. Настоящий, глубокий, полной грудью. Воздух пах сандалом и чем-то пряным. Его запах.

А потом пришло видение. Не сон — другое. Короткая, ослепительная вспышка, которая длилась долю секунды, но вместила в себя целую вечность.

Я увидела ночь. Зимнюю, морозную, с полной луной над заснеженным садом. Увидела особняк с колоннами — тот самый, из бальной сцены. Увидела мужчину в мундире — Эдриана, но живого, человеческого, с румянцем на щеках и кровью на губах. Он лежал на снегу, и снег вокруг него был красным. Над ним склонилась женщина, я не видела её лица, только затылок, тёмные волосы, собранные в высокую причёску. Она держала его голову на коленях и плакала, а потом подняла глаза, и это была я. Не Лиса, а Катрин. Женщина с моим лицом, с моими глазами, с моими веснушками на носу.

Видение погасло. Я моргнула и увидела перед собой Эдриана. Настоящего. Живого — в той мере, в какой он вообще мог быть живым. Он стоял на коленях перед моим креслом, сжимая мою ладонь в своих руках, и смотрел на меня так, словно увидел призрак.

— Вы видели? — прошептала я, и голос был хриплым, чужим.

Он не ответил, но я знала: видел. Всё, что видела я и, может быть, что-то ещё, чего я не поняла или не запомнила.

— Кто такая Катрин? — спросила я.

Его лицо дрогнуло. Всегда неподвижное, всегда контролируемое, оно вдруг утратило свою безупречную маску. На долю секунды я увидела под ней другое лицо — растерянное, испуганное, полное боли. Лицо человека, который потерял что-то очень давно и только что нашёл это снова.

— Я не знаю, — сказал он, и голос его был глухим, сдавленным. — Клянусь вам, Лиса. Я не знаю.

— Но вы видели то, что видела я. Бальную залу. Выстрел. Женщину с моим лицом.

Он молчал. Его пальцы всё ещё сжимали мою ладонь, и я чувствовала их холод — теперь уже не отрезвляющий, а просто холодный. Холод мёртвой кожи. Холод того, кто не дышит, не спит, не отражается в зеркалах.

— Катрин умерла очень давно, — сказал он, наконец. — Это всё, что я помню.

— Но я видела её. Я была ею.

— Я не знаю, что это значит. — Он отпустил мою руку и поднялся.

Движения его были резкими, неуклюжими — не те плавные, текучие движения, к которым я привыкла, а дёрганые, почти человеческие. Он отошёл к окну и встал там спиной ко мне, глядя на серый ноябрьский город за стеклом.

— Возможно, ваш дар сильнее, чем я предполагал. Возможно, вы способны не только впитывать эмоции, но и считывать чужую память.

— Чужую? — Я поднялась с кресла, ноги держали плохо, но я всё равно встала. — Это была ваша память, Эдриан. Та ночь, особняк. Та женщина. Вы знали и любили её.

Он обернулся. Лицо снова было спокойным — маска вернулась на место. Только глаза оставались чёрными, и это пугало сильнее, чем всё остальное.

— На сегодня сеанс окончен, — сказал он, и голос его был голосом врача, а не мужчины: холодным, профессиональным, отстранённым. — Я запишу вас на следующую неделю. Ирма согласует время.

— Эдриан…

— Всего доброго, Лиса.

Я стояла посреди кабинета и смотрела на Морро. Он смотрел на меня. Между нами было три метра ковра и много лет неразрешённой боли, и я не знала, как преодолеть ни то, ни другое.

— Хорошо, — выдохнула я, беря сумку. — Но я вернусь, потому что должна знать, что со мной происходит. И что произошло с вами.

Он ничего не ответил. Я вышла, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце всё ещё колотилось, но паника ушла. Вместо неё внутри разрасталось странное чувство. Не любопытство, а нечто большее.

Узнавание.

Словно часть меня, которая спала много лет, вдруг проснулась и заговорила на языке, которого я не знала, но понимала.

Я отлепилась от двери и пошла к выходу. Ирма проводила меня равнодушным взглядом. Лифт пришёл сразу, и я спустилась вниз, на улицу, под серое небо, в холодный ноябрьский день. Но холод больше не пугал меня. Я несла внутри себя что-то, что было теплее любого солнца.

Память о жизни, которой я не жила, и чужую любовь, которая длилась много лет.

Глава 7. Ночной гость

Правда приходит без стука и

остаётся навсегда

Лиса

Дома я первым делом включила чайник, потом — ноутбук, затем снова выключила чайник, потому что поняла, что не хочу чая. Я вообще не понимала, чего хочу. Вернее, понимала и хотела узнать, кто такой Эдриан Морро на самом деле, но не знала, с чего начать.

За окном шёл дождь. Мелкий, ноябрьский, почти ледяной — он стучал по жестяному отливу, и этот звук обычно меня успокаивал. Сегодня не помогал. Я сидела на диване, скрестив ноги, с ноутбуком на коленях, и в сотый раз прокручивала в голове сцену в кабинете. Его лицо — белое, с расширенными зрачками. Его пальцы, сомкнувшиеся вокруг моего запястья. Видение: особняк, снег, кровь, женщина с моим лицом. И его голос, когда он сказал: «Катрин умерла много лет назад».

Много лет…

Я открыла поисковик и вбила: «Эдриан Морро». Результатов вышло немного — страница клиники, несколько отзывов пациентов, статья в каком-то психологическом журнале десятилетней давности. Ничего из того, что было раньше.

Я пролистала дальше, потом ещё дальше — ничего. Никаких упоминаний до середины восьмидесятых годов прошлого века, когда он вдруг появился в городе и открыл практику. Я проверила другие поисковики, зашла в архивы, даже в какой-то сомнительный сайт с оцифрованными газетами — пусто.

Человек с такой внешностью, с такой речью, с такими манерами не мог возникнуть из ниоткуда в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году. У него должны были быть родители, школа, университет — все те бумажные следы, которые оставляет за собой любой человек, живущий в современном мире. Но у него их не было. Совсем.

Я откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок. Ладно. Допустим. Допустим, он действительно тот, о ком я думаю. Допустим, вампиры существуют. Допустим, он — один из них. Допустим, женщина из видения — это я в прошлой жизни. Что тогда? Что мне делать с этой информацией? Бежать? Прятаться? Заявить в полицию со словами: «меня лечит вампир, примите меры»?

Я усмехнулась, и смех получился невесёлым.

Чайник на кухне снова закипел и выключился с тихим щелчком. Я не двинулась с места. Дождь за окном усилился, теперь он не стучал, а барабанил, и ветер швырял капли в стекло. Где-то в доме напротив хлопнула оконная рама, и этот резкий, неожиданный звук заставил меня вздрогнуть.

А потом раздался стук в дверь.

Я замерла. Часы на стене показывали половину одиннадцатого. Гостей я не ждала. Подруг, которые могли бы заявиться без предупреждения, у меня было немного, а Яна жила на другом конце города и в такое время сидела дома с ребёнком.

Соседи? Курьер?

Нет, для курьера слишком поздно.

Стук повторился — три коротких удара, тихих, но настойчивых.

Я встала, на цыпочках подошла к двери и посмотрела в глазок. На лестничной площадке горел тусклый свет, и в его жёлтом круге стоял Эдриан Морро. Без пальто. Без зонта. В одной рубашке, насквозь мокрой от дождя. Волосы, обычно зачёсанные назад, упали на лоб мокрыми прядями. Он стоял, опустив голову, и было в его позе что-то такое потерянное и сломленное, что я, больше не раздумывая, открыла дверь.

— Вы? — вырвалось у меня.

Эдриан поднял голову. Глаза — серые, не чёрные, как в кабинете, — смотрели на меня с выражением, которого я никогда раньше не видела. Не врач, не хищник, не загадочный незнакомец из прошлого. Просто человек. Уставший, испуганный, промокший до нитки человек, который не знал, куда идти, и почему-то пришёл сюда.

— Я должен вам кое-что рассказать, — сказал он.

Голос звучал глухо, надтреснуто — совсем не так, как в кабинете. Я посторонилась, пропуская его в прихожую. Он вошёл, и с его одежды на пол закапала вода.

— Подождите здесь, — сказала я и пошла в ванную за полотенцем.

Когда я вернулась, Морро стоял на том же месте, не решаясь пройти дальше. Я протянула ему полотенце. Он взял его — наши пальцы соприкоснулись, и я снова почувствовала холод его кожи, — и принялся машинально вытирать лицо и волосы.

— Садитесь, — указала ему на диван. — Я сейчас чай поставлю.

— Не нужно чая. — Он поднял на меня глаза, и в них промелькнуло что-то похожее на благодарность. — Я не пью чай.

— Что вы пьёте?

Мужчина не ответил, и я сама поняла глупость вопроса. Вампиры не пьют чай. Они пьют другое…

Я прошла в комнату и села в кресло напротив дивана. Эдриан опустился на край сиденья, напряжённый, как натянутая струна, и положил полотенце на колени.

— Я эмпат, — начал он. — Это правда. Я действительно чувствую эмоции других людей, но я не просто чувствую их. Я… питаюсь ими.

— Питаетесь, — повторила я. Слово прозвучало странно, почти неприлично.

— Да. Эмоции для меня как пища. Без них я слабею, теряю силы, в конце концов, умираю. Поэтому я стал психотерапевтом. Пациенты приходят ко мне со своим страхом, болью, виной, и я впитываю эти эмоции. В небольших количествах, чтобы не навредить. Это позволяет мне жить среди людей, не причиняя им зла.

Я слушала его и чувствовала, как внутри что-то медленно, со скрипом, встаёт на место. Вот почему после сеанса мне становилось легче. Он забирал мой страх. Пил его. А потом сидел бледный и обессиленный, потому что то, что он пил, было слишком сильным для него.

— А что насчёт зеркал? — спросила я. — Вы не отражаетесь в них.

Он вздрогнул, едва заметно, но я уловила.

— Вы заметили.

— Заметила. В первый же день. И во второй. И сегодня.

Он помолчал, глядя в пол. Потом поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— Лиса, — сказал он, и от звука моего имени у меня внутри всё перевернулось. — Я не всё могу вам рассказать. Не сейчас. Есть вещи, которые вам пока не нужно знать ради вашей же безопасности. Но я хочу, чтобы вы знали главное: я не причиню вам вреда. Никогда.

— А тот человек из моего сна? Из видения? Кто он?

— Это я. До того, как стал тем, чем стал.

— А женщина?

— Катрин. — Он произнёс это имя так, словно оно жгло ему губы. — Она была моей невестой. Она умерла, спасая меня. Это всё, что я помню.

— А я?

Морро поднял на меня глаза, и в них было столько боли, что у меня перехватило дыхание.

— Я не знаю, — сказал он. — Возможно, вы — это она. Возможно, просто похожи. Возможно, ваш дар открывает вам доступ к моей памяти. Я не знаю, Лиса. Я ничего не знаю.

Он замолчал. Дождь за окном стих, только редкие капли стучали по отливу. В комнате было тихо, тепло, и свет от торшера падал на его мокрые волосы, на бледное лицо, на руки, сжимавшие полотенце.

Я встала с кресла и подошла к нему. Сама не знаю зачем. Ноги сами несли. Он смотрел на меня снизу вверх, не двигаясь, и в этом взгляде было что-то, что заставило меня забыть обо всём: о врачебной этике, о том, что он, скорее всего, не человек, о том, что мы знакомы меньше двух недель. Всё это перестало иметь значение.

Я опустилась на диван рядом с ним. Он не шевелился, а только смотрел на меня, и его зрачки медленно расширялись, заполняя радужку чернотой.

— То, что вы видели во сне, — сказал он тихо, — это не просто видение. Это моя память. Когда вы прикоснулись ко мне, вы открыли канал. Теперь мы связаны.

— Что это значит? — прошептала я.

— Это значит, что я чувствую вас. Даже когда вас нет рядом. И вы, возможно, чувствуете меня.

Я вспомнила ту ночь после второго сеанса. Пробуждение в четыре утра. Желание, которое не было моим или было? Вспомнила, как представляла его лицо, его руки, его голос. Как кончила, думая о нём. И поняла: да, я чувствовала его. Чувствовала всё это время.

— Вы пили мои эмоции, — сказала я.

— Да.

— И я чувствовала это.

— Да.

— А вы? Вы чувствовали то, что чувствовала я?

Он закрыл глаза — на секунду, не больше, — и когда открыл их снова, в них стояла такая мука, что я невольно подалась вперёд.

— Каждую ночь, — сказал он. — Каждую минуту. Ваш страх, ваша боль, ваше… желание. Я чувствовал всё и не мог остановиться.

Я протянула руку и коснулась его лица. Кожа была холодной как всегда, но под моими пальцами она словно потеплела. Эдриан замер. Я провела ладонью по его щеке, по линии скулы, по виску, где всё ещё пульсировала жилка. Он закрыл глаза и выдохнул — долгий, прерывистый выдох, похожий на стон.

— Лиса, — прошептал он. — Вы не понимаете, что делаете.

— Понимаю.

Я наклонилась и поцеловала его.

Это был странный поцелуй. Не такой, как я ожидала, — не горячий, не жадный, не торопливый, а медленный, изучающий, как разговор на языке, которого никто из нас не знал, но оба понимали.

Его губы были прохладными, но не холодными, и от них исходил тот самый запах — сандал, пряности, что-то ещё, — который я запомнила с первого сеанса. Я чувствовала, как он пьёт меня — не кровь, нет, что-то другое, — и от этого по телу расходилось тепло, мягкое и густое, как мёд.

А потом я прикусила губу. Случайно или не случайно, и капля крови выступила на коже.

Морро сначала замер, а потом резко, почти испуганно отстранился, и я увидела его лицо. Зрачки залили радужку полностью, и глаза теперь были не серыми, не чёрными даже, а какими-то бездонными, как два колодца, ведущие в пустоту. Губы приоткрылись, и я увидела клыки — удлинившиеся, заострившиеся, — и на одном из них блестела капля моей крови.

— Вы даже не представляете, что делаете со мной, — сказал он, и голос его был не голосом, а рычанием — низким, гортанным, вибрирующим где-то глубоко в груди.

Он встал — резко, одним текучим движением, — и отступил к двери.

— Мне нужно идти.

— Эдриан…

— Я пришёл сказать вам правду. Я сказал то, что мог. Остальное — позже. Когда будет безопасно.

— Безопасно для кого?

Морро не ответил. Бросил полотенце на стул и вышел, не прощаясь. Дверь закрылась с тихим щелчком. Я осталась сидеть на диване одна, в тишине, прижимая пальцы к губам. Они всё ещё чувствовали его поцелуй. И кровь — свою кровь, которую он попробовал.

Я слизнула каплю с губы. И в тот же миг меня захлестнуло — волна чужих эмоций, не моих, его. Страх, голод, желание, отчаяние, нежность, боль. Всё это смешалось в один коктейль, от которого закружилась голова и подкосились ноги. Я откинулась на спинку дивана и зажмурилась.

Он хотел меня. Не как пациентку и не как воплощение давно умершей невесты, а как женщину. И это желание было таким сильным, что пугало его самого.

Я открыла глаза и улыбнулась — глупой, пьяной улыбкой, которую никто не видел. Потом встала, прошла на кухню и наконец, включила чайник. Теперь мне действительно хотелось чаю.

За окном снова начался дождь. Я стояла у плиты, грела руки о горячий чайник и думала о том, что только что переступила черту, за которой моя жизнь уже никогда не будет прежней. Что теперь я связана с Эдрианом каналом, о котором он говорил, и что эта связь будет только усиливаться. Что он опасен, и я это знаю.

И что, несмотря на всё это, я жду следующей встречи с таким нетерпением, какого не испытывала никогда и ни к кому.

Я налила чай, села за стол и сделала глоток. Чай был горьким, потому что я забыла положить сахар, но мне было всё равно.

Глава 8. Откровение Совета

У любой силы есть иерархия. У любой иерархии — свой страх

Эдриан

Вызов пришёл через два дня после ночного визита к Лисе. Не конверт, не записка, а личный звонок. Виктор никогда не звонил сам, предпочитая общаться через секретарей, помощников и прочую свиту. Но в этот раз на экране моего телефона высветился именно его номер: короткий, из четырёх цифр, известный только членам Совета. Я смотрел на экран несколько секунд, прежде чем ответить. Знал: если Виктор звонит сам, значит, разговор будет серьёзным.

— Морро, — произнёс он без приветствия. Голос, как всегда, глухой, с хрипотцой. — Завтра в восемь. Особняк. Приходи один.

И отключился.

Я положил телефон на стол и посмотрел в окно. За стёклами темнело, ноябрьский день угасал быстро, словно кто-то прикручивал фитиль. Я думал о том, что Виктор не вызвал бы меня одного, если бы речь шла об обычном деле. Охота, распределение территорий, внутренние склоки — всё это решалось на общих собраниях. Личный вызов означал одно: он точно знает. Или догадывается. Или и то, и другое.

Я не стал тянуть. Ровно в восемь я уже стоял перед воротами особняка на Большой Конюшенной. Те же фонари, та же брусчатка, та же тишина, нарушаемая только шорохом ветра в голых ветвях. Но сегодня двор был пуст: ни охраны на ступенях, ни молодых вампиров у входа. Особняк словно вымер или затаился.

Дверь открылась сама — точнее, её открыл невидимый слуга из тех, кого Виктор держал для хозяйственных нужд. Я вошёл в холл, миновал гостиную, поднялся по лестнице на второй этаж, в личный кабинет старейшины. Этот кабинет видели немногие, потому что Виктор редко приглашал кого-либо в своё приватное пространство. И уж точно не для светских бесед.

Кабинет оказался меньше, чем я ожидал. Никакой показной роскоши, никаких портретов на стенах и канделябров. Письменный стол красного дерева, два кресла, книжный шкаф с томами в тёмных переплётах, камин, в котором горел настоящий огонь. Виктор сидел за столом, сложив руки перед собой, и смотрел на меня с выражением, которое я не мог расшифровать. Он не предложил мне сесть, и я остался стоять у двери.

— Закрой дверь, — приказал он.

Я закрыл.

— Садись.

Я сел в кресло напротив. Оно было неудобным — жёсткая спинка, низкое сиденье, — и я невольно подумал, что это сделано намеренно. Виктор любил, чтобы посетители чувствовали себя неуютно.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — произнёс он, и это был не вопрос.

— Предполагаю, что не для того, чтобы обсудить мою практику.

— Твоя практика, — повторил он, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на насмешку. — Твоя практика — это отдельная тема. Мы к ней ещё вернёмся, но сначала поговорим о девушке.

Я ждал. Лицо моё оставалось неподвижным, я слишком давно научился контролировать мимику, чтобы позволить себе дрогнуть при слове «девушка». Внутри всё сжалось в ледяной ком, но снаружи я был спокоен.

— Лиса Ветрова, — продолжил Виктор, выкладывая на стол тонкую папку.

Откуда она у него? Кто-то из Совета навёл справки? Или у него свои люди в клинике?

— Двадцать шесть лет. Панические атаки. Направлена неврологом. Твой пациент уже… сколько? Почти две недели. И за это время ты успел нарушить как минимум три правила.

— Я не нарушал правил, — сказал я ровно.

— Первое: ты пьёшь клиента. — Он поднял руку, пресекая мои возражения. — Не перебивай. Я знаю, что пьёшь. От тебя разит ею даже сейчас, хотя она, насколько я понимаю, находится в другом конце города. Второе: ты скрываешь от Совета информацию, которая может быть полезна клану. И третье — самое интересное: ты связался с нексусом.

В кабинете повисла опасная гнетущая тишина. В камине потрескивали дрова. Где-то в глубине особняка скрипнула половица.

— Ты, видимо, думал, что я не узнаю, — усмехнулся Виктор, откидываясь в кресле. — Что старая информация из архивов Камиллы, которую ты читал сто лет назад, никому больше не доступна. Что нексусы — это легенда. Миф. Сказка для молодых вампиров. Ошибка. Но я знаю, что такое нексус. И знаю, какую ценность он представляет.

— Она не ценность, — осмелился возразить я. — Она всего лишь человек.

— Она — эмоциональный резервуар, который собирает в себе страх смерти. Ты представляешь, что это значит? Если нексус выпить досуха — полностью, до последней капли, — вампир, который это сделает, получит такую силу, какая не снилась и старейшинам. Он станет практически неуязвимым. А если такого нексуса обратить, то он сам станет оружием. Источником бесконечной подпитки. Или бесконечного страха, который можно направлять на врагов.

Я молчал. Каждое его слово било точно в цель, потому что я сам думал об этом. Сам представлял, что будет, если кто-то из Совета узнает о даре Лисы.

— Кто ещё знает? — спросил Виктор.

— Марк догадывается. Он следил за ней. Почувствовал запах.

— Марк — щенок. Он не понимает, с чем имеет дело. Ему интересно, потому что интересно тебе, а не потому, что он видит картину целиком. Но со временем поймёт. И когда поймёт, придёт ко мне, потому что сам не справится. — Виктор помолчал, глядя на огонь в камине. — Вопрос в том, что ты собираешься делать дальше.

— Лечить её, — сказал я. — Она пришла ко мне с паническим расстройством, и я помогаю ей справиться с ним.

— Помогаешь. — Виктор снова усмехнулся. — Ты пьёшь её страх, Морро. Ты подсел на неё, как на наркотик. Я знаю, что такое импринтинг. Видел таких, как ты. Они все говорили то же самое: «я помогаю», «я контролирую», «я не причиню вреда». И все они рано или поздно срывались.

— Я не сорвусь.

— Может быть, ты действительно умеешь держать себя в руках лучше, чем кто-либо из твоего вида. Но дело не в тебе. Дело в ней. — Он подался вперёд и упёрся локтями в стол. — Её дар растёт, и ты это знаешь. С каждым днём она впитывает всё больше, и если рядом не будет того, кто умеет этот дар обуздать, она умрёт. Нексусы не живут долго без контроля. Год, может, два. А она ходит с этим уже почти год, я прав?

Я кивнул.

— Значит, времени у неё осталось немного. Ты можешь продолжать её лечить — пить её страх, облегчать симптомы. Это продлит ей жизнь на несколько месяцев, но не спасёт. Единственный способ спасти нексуса — это обратить его.