Вкус твоего страха

В чёрной воде. Той самой, которая снилась Лисе.

Я открыл глаза и посмотрел на своё отражение в оконном стекле. Из зеркала на меня никто не смотрел — зеркала меня не отражали, и это было первое, к чему я привык после обращения. Но в тёмном стекле, на фоне ноябрьского неба, я видел свой силуэт: высокий, сухощавый, с размытыми чертами. Человек, который давно не человек. Вампир, который поклялся не пить клиентов. Психотерапевт, который лечит людей от страха, питаясь им же.

Я усмехнулся своему невидимому отражению и покачал головой.

Что ж, правило есть правило. Я не буду пить её эмоции — по крайней мере, не так, как пью у обычных людей. Я буду делать свою работу, и помогу ей справиться с паническими атаками.

Я выясню природу её дара и, если получится, научу её контролировать его настолько, насколько это вообще возможно для нексуса. А потом… А потом передам её кому-нибудь из Совета. Или Камилле — она, с её многовековым опытом, точно знает, что делать с такими, как Лиса.

Я кивнул сам себе, убеждённый этим стройным, разумным, абсолютно логичным планом, и уже почти поверил в него, когда заметил, что мои пальцы всё ещё дрожат.

День тянулся бесконечно. Пациенты сменяли друг друга с обычной предсказуемостью: тревожный менеджер с нервным тиком, студентка с паническими атаками перед экзаменами, пожилой господин с депрессией, женщина средних лет с навязчивыми мыслями.

Я слушал их, кивал, задавал вопросы, применял техники, которые отточил за десятилетия практики. Но часть меня — та часть, что жила не разумом, а инстинктом, — отсутствовала. Она всё ещё была там, в утреннем кабинете, наедине с рыжеволосой девушкой, чей страх пах тёмным шоколадом и дымом.

Я пил их эмоции — понемногу, едва заметно, ровно столько, чтобы поддерживать силы. И каждый глоток был пресным. Водянистым. Никаким. Я сравнивал их с ней, и это сравнение было настолько не в их пользу, что к концу рабочего дня я чувствовал себя не сытым, а, напротив, более голодным, чем утром.

Когда за последним пациентом закрылась дверь, я отпустил Ирму домой, а сам остался в кабинете. Сидел в темноте, не зажигая лампы, и смотрел на город за окном. Огни, отражающиеся в канале. Спешащие прохожие. Машины, ползущие по набережной. Всё это было чужим, далёким, не имеющим ко мне никакого отношения — так смотрят на аквариум с рыбами, не испытывая ни симпатии, ни антипатии к его обитателям.

Когда часы на стене пробили девять, я поднялся, надел пальто и вышел на улицу.

Ноябрьский воздух был холодным и влажным, пахнущим прелой листвой и речной водой. Я не мёрз — вампиры не мёрзнут, — но холод всё равно чувствовал, просто он не причинял мне неудобств.

Я пошёл вдоль набережной, не разбирая дороги, позволяя ногам нести меня туда, куда они хотели. И ноги принесли меня к ночному клубу.

«Морок» был одним из тех мест, где вампиры моего типа могли кормиться без лишних вопросов. Никаких задних комнат с донорами, никаких кровавых ритуалов — просто музыка, толпа, танцпол, алкоголь и та тягучая, густая смесь эмоций, которую выбрасывает в пространство разгорячённая толпа. Похоть, зависть, пьяная тоска, дешёвый адреналин, мимолётная радость — для такого, как я, это был шведский стол. Не изысканный, но сытный.

Я спустился по лестнице в подвал, где басы долбили так, что вибрировали стены, и окунулся в толпу. Меня никто не замечал, потому что за двести лет я научился быть незаметным, когда нужно: не исчезать, нет, просто становиться частью фона, тенью среди теней. Я прислонился к колонне и открылся.

Эмоции хлынули в меня, как вода в пересохшее русло. Похоть — горьковатая, с металлическим привкусом. Зависть — кислая, едкая, как незрелый лимон. Тоска — пресная, водянистая. Я пил их одну за другой, сортируя, как сомелье сортирует вина на дегустации: это — столовое, это — на каждый день, это — в мусор. Ничего выдающегося. Ничего, что сравнилось бы с…

Я оборвал мысль на полуслове и сжал кулаки в карманах пальто. Нет. Я не буду думать о ней. Я пришёл сюда, чтобы насытиться, и я насыщусь, даже если для этого придётся выпить всю танцплощадку до дна.

Я провёл в клубе два часа. К полуночи я был сыт — настолько, насколько это вообще было возможно после сегодняшнего утра.

Голод отступил, притаился в глубине, как зверь, которого покормили, но не досыта. Я знал, что он вернётся. Знал, что с каждым днём, с каждым сеансом с Лисой он будет становиться всё сильнее и требовательнее. И знал, что однажды он возьмёт верх.

Но это будет потом. Не сегодня.

Я вернулся домой около часа ночи. Мой пентхаус — верхний этаж старого доходного дома на Фонтанке, перестроенный под современное жильё лет двадцать назад, — встретил меня тишиной и темнотой. Я не стал зажигать свет: вампирское зрение позволяло видеть в темноте не хуже, чем днём, а мне нравилась эта иллюзия покоя, которую дарил ночной город за панорамными окнами.

Я снял пальто, повесил его в шкаф, стянул рубашку через голову и прошёл в ванную. Включил горячую, почти обжигающую воду и встал под душ, упёршись ладонями в мраморную стену.

Вода хлестала по плечам, по лопаткам, стекала по позвоночнику. Я закрыл глаза и снова увидел её. Лиса на кушетке: глаза закрыты, ресницы подрагивают, губы приоткрыты, рыжие волосы выбились из пучка и упали на плечо. Она погружается в свой страх, а я чувствую, как этот страх течёт ко мне — густой, тёмный, ароматный. И я пью его. Не так, как пил в клубе, — жадно, без разбора, а медленно, смакуя каждый оттенок.

Я выругался сквозь зубы и ударил ладонью по мрамору. Звук получился глухим, неудовлетворительным.

Всё было неправильно. Всё шло к тому, чего я боялся больше всего: к импринтингу. К той самой привязке вкуса, о которой вампиры-эмпаты рассказывали шёпотом и только в кругу самых доверенных.

Если ты нашёл человека, чьи эмоции идеально резонируют с твоим голодом, ты пропал. Ты можешь пить кого угодно, но сыт не будешь. Ты можешь не видеть его месяцами, но думать будешь о нём каждый день. Ты можешь пытаться забыть, но твой организм, твоя вампирская сущность не забудет. Она будет требовать, выть и сводить с ума, пока ты не сдашься и не вернёшься к источнику.

Я выключил воду и вышел из душа, не вытираясь. Прошёл в спальню, лёг на кровать и уставился в потолок. Сна не было — вампиры редко спят, — но иногда я позволял себе лежать неподвижно, с закрытыми глазами, имитируя человеческий ритуал. Это помогало думать. Или не думать, что в моём случае было почти одним и тем же.

Но сегодня не помогало ничего.

Я лежал и видел её. Её веснушки, разбежавшиеся по переносице. Её зелёные глаза, меняющие оттенок при каждом движении. Её руки, нервно теребящие ремешок сумки. Её губы — пухлые, с приподнятыми уголками, которые не опускались, даже когда она рассказывала о самом страшном. И её запах. Этот невозможный, сводящий с ума запах, который я чувствовал даже сейчас, в своей собственной спальне, за много километров от неё.

Я открыл глаза и сел на кровати.

Нет. Так не пойдёт. Я должен отказаться от неё. Завтра же. С утра позвоню Ирме и скажу, что пациентку Ветрову нужно передать другому специалисту. Придумаю причину — конфликт расписания, непрофильный случай, что угодно. Ирма не станет задавать лишних вопросов, она вообще никогда не задаёт лишних вопросов, за что я ей и плачу.

Я встал, подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу и посмотрел на город. Где-то там, в одном из тысяч освещённых окон, спала она — рыжеволосая девушка, которая не знала, что носит в себе кладбище чужих смертей. Девушка, чей страх сводил меня с ума. Девушка, которая видела во сне чёрную воду — ту самую, в которой я тонул двести лет назад, когда умирал человеческой смертью.

Девушка, которую я не мог и не должен был видеть снова.

Я простоял у окна до рассвета, а когда ноябрьское солнце — бледное, негреющее, едва пробивающееся сквозь серую пелену облаков — показалось над крышами, я принял окончательное решение.

Я знал, что это ошибка. Знал так же точно, как то, что солнце никогда не взойдёт на западе, а мёртвые не возвращаются.

И всё же я не мог иначе.

Где-то глубоко внутри, под слоями столетнего цинизма и врачебной этики, под правилами Камиллы и страхом перед Советом, шевелилось то, что я давно считал похороненным. Любопытство, интерес и желание — не голод, а другое, более тонкое, почти забытое.

Я хотел её увидеть, но не как пациента, не как нексуса и не как источник пропитания.

Просто увидеть.

И это, пожалуй, было самым страшным из всего, что произошло со мной за последние двести лет.

Глава 3. Голод

Голод бывает разным. Самый страшный — тот, что живёт не в теле

Эдриан

До среды оставалось три дня.

Я прожил их в странном, неестественном для себя ритме — не работал, а функционировал. Принимал пациентов, пил их пресные эмоции, возвращался домой, смотрел в потолок, снова шёл в клинику. Механизм, отлаженный десятилетиями практики, работал исправно, но шестерёнки скрежетали. Я знал почему, просто не хотел называть причину вслух.

Во вторник вечером я сорвался.

Это случилось не в кабинете и не в клубе, а в собственной спальне, где я провёл последние два часа, лёжа на кровати и изучая трещину на потолке, которой раньше не замечал. Трещина была тонкой, едва заметной, и шла от люстры к углу комнаты. Я разглядывал её с тем бессмысленным вниманием, с каким человек, лишённый сна, разглядывает узоры на обоях, и пытался не думать о завтрашнем утре.

Не получалось.

Я встал, прошёл в ванную, даже не включая свет — вампирское зрение прекрасно обходилось без него, — и встал под душ. Вода была горячей, почти обжигающей, но я не чувствовал её тепла. Вернее, чувствовал, но оно не приносило ни расслабления, ни облегчения — просто касалось кожи и стекало вниз в сливное отверстие.

Я упёрся ладонями в мраморную стену душевой, опустил голову, закрыв глаза, и увидел её.

Это было не воспоминание — воспоминания у вампиров тускнеют, теряют чувственную окраску, остаются чем-то вроде старой фотографии: знаешь, что было, но не помнишь, как пахло, как звучало, как касалось. А то, что я видел сейчас, было ярче реальности. Лиса сидела в моём кресле — рыжие волосы выбились из пучка и упали на плечо, — и её губы были приоткрыты, а ресницы подрагивали, потому что она снова погружалась в свой страх. И запах — тёмный шоколад, дым, ночная фиалка — плыл ко мне, окутывал, проникал в каждую клетку моего мёртвого тела.

Я застонал сквозь зубы и сжал ладонью член. Грубо, без нежности, потому что я не заслуживал нежности, и она, та, что сидела сейчас в моём воображении, не заслуживала того, что я с ней делал, но остановиться я уже не мог.

В моей фантазии она не была пациенткой. Не было кресла, не было кабинета, не было врачебной этики, которую я сам себе придумал, чтобы оправдать восемьдесят лет воздержания. Была только она — на коленях передо мной, с расширенными от страха зрачками и приоткрытыми губами. И её густой, ароматный, невозможный страх тёк ко мне, и я пил его, пил жадно, не сдерживаясь, как не позволял себе пить ни разу за двести лет.

Я двигал рукой быстро, резко, почти причиняя боль — боль была единственным, что ещё связывало меня с реальностью, с водой, хлещущей по плечам, с мраморной стеной под ладонями, с тихим гулом вентиляции под потолком. Всё остальное было там — с ней.

Я представлял, как она смотрит на меня снизу вверх, и в её зелёных глазах страх смешивается с желанием, как её пульс учащается, как её пальцы сжимаются на моих бёдрах, как её хрипловатый голос шепчет моё имя…

Я кончил с глухим, злым рычанием, и в тот же миг видение разбилось вдребезги. Никакого облегчения, только пустота, только холод и вода, всё ещё хлещущая по плечам, и отвращение к самому себе, липкое и густое, как масло.

Я стоял под душем ещё долго, хотя вода давно остыла и даже начала жечь кожу — вампиры чувствительны к перепадам температур, но сейчас мне было всё равно. Потом выключил воду, вышел, не вытираясь, и прошёл в спальню. Лёг на кровать, уставился в потолок.

Трещина всё ещё была там — тонкая, едва заметная, идущая от люстры к углу. Я смотрел на неё и думал о том, что всё идёт не так. Что завтра я увижу Лису снова. Что завтра мне придётся сидеть в трёх метрах от неё и делать вид, что я врач. Профессионал. Что я не хочу впиться клыками в её эмоциональное поле и выпить его до дна.

Я закрыл глаза и позволил себе короткую, горькую усмешку.

Профессионал. Врач. Целитель душ.

Двести лет я убеждал себя, что стал кем-то большим, чем просто вампиром. Что моя работа — не прикрытие для охоты, а настоящее призвание. Что я помогаю людям. Что я, чёрт возьми, приношу пользу. И вот теперь, спустя два столетия самодисциплины и самоконтроля, одна-единственная девушка с рыжими волосами и паническими атаками разнесла все мои убеждения вдребезги быстрее, чем я успел произнести слово «контрперенос».

Я лежал без сна до самого рассвета, а когда серое ноябрьское утро заползло в окна, поднялся, оделся — тёмный костюм, светлая рубашка, никакого галстука, всё как обычно, — и отправился в клинику. Ирма встретила меня в приёмной и сообщила, что пациентка Ветрова подтвердила приём на десять.

— Кофе? — спросила Ирма, хотя прекрасно знала, что я не пью кофе. Это был наш ритуал: она предлагала, я отказывался, и так каждое утро.

— Нет, спасибо, — сказал я. — Ирма, пациентку Ветрову, когда придёт, пожалуйста, проводите сразу в кабинет. Без ожидания.

Ирма кивнула, и я прошёл к себе, закрыл дверь, сел в кресло и стал ждать.

Часы на стене отсчитывали минуты. Девять тридцать. Девять сорок. Девять пятьдесят. Я смотрел на циферблат и думал о том, что за всю свою двухсотлетнюю жизнь я никогда, ни разу не ждал ни одного человека с таким нетерпением и таким ужасом одновременно. Даже Катрин. Даже в ту ночь, когда…

Я оборвал мысль. Не сейчас. Только не сейчас.

В десять ноль две дверь кабинета открылась, и вошла Лиса.

На ней был горчичный свитер крупной вязки, который я видел во время нашей первой встречи, или похожий, и тёмные джинсы.

Рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбилось несколько прядей. Веснушки на носу выглядели ярче, чем в прошлый раз, словно она провела выходные на солнце, хотя солнца в ноябре не бывает. И глаза — зелёные, в крапинку, смотрели на меня с плохо скрываемым волнением.

— Доброе утро, — сказала она, и голос у неё был чуть более напряжённым, чем в прошлый раз. — Я пришла, как вы просили.

— Доброе утро, Лиса. — Я указал на кресло. — Садитесь.

Девушка села, поставила сумку на пол, сцепила пальцы на коленях — точь-в-точь как три дня назад. Только теперь в её позе было что-то ещё, кроме волнения.

Любопытство? Настороженность?

Я не мог понять, а лезть в её эмоциональное поле до начала сеанса не хотел. На самом деле попросту боялся, что не смогу остановиться.

— Как вы себя чувствовали эти три дня? — спросил я, откидываясь в кресле и стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Странно, — сказала она и вдруг усмехнулась. — Вообще-то, хорошо. Слишком хорошо. Я не хочу сглазить, но после нашего первого сеанса у меня не было ни одной панической атаки. Даже в метро или в лифте. Я спала спокойно две ночи подряд. Две ночи, доктор Морро. Вы понимаете, что это для меня значит?

Понимал ли я? О, да. Я понимал даже слишком хорошо.

Я выпил из неё столько накопленного страха, что её нервная система впервые за год получила передышку, но я не мог ей этого сказать.

— Это хороший знак, — произнёс я, старательно изображая профессиональное удовлетворение. — Значит, мы движемся в верном направлении.

— Да, но… — она замялась, и я заметил, как её пальцы крепче сжали колени. — Мне снился тот же сон. С чёрной водой. Только теперь…

— Что теперь?

— Теперь там был человек. На берегу. Мужчина. Я не видела его лица, но я знаю, что он смотрел на меня. И он… ждал.

У меня внутри всё похолодело. Чёрная вода. Мужская фигура на берегу. Ожидание. Если это было тем, о чём я думал, — если её сон был эхом моей собственной смерти, моего собственного перехода, — то всё было гораздо хуже, чем я предполагал. Нексус не просто впитывает чужие смерти. Она впитывает мою…

— И как вы себя чувствовали, когда проснулись? — спросил я, тщательно скрывая дрожь в голосе.

— Странно, — повторила девушка и вдруг покраснела — густо, пятнами, от шеи к щекам. — Мне было… не по себе. Но не страшно, а скорее…

Лиса замолчала, и я не стал её торопить. Я видел, как эмоции кружатся вокруг неё — смущение, стыд, что-то ещё, более тёплое, более интимное, во что я не позволил себе вслушиваться. И поверх всего этого всё те же тёмный шоколад, дым и ночная фиалка, от которых у меня снова начали расширяться зрачки.

Я с трудом заставил себя остаться на месте.

— Давайте попробуем ещё раз то упражнение, которое мы делали в прошлый раз, — сказал я, и голос мой прозвучал ровно, даже скучающе. — Закройте глаза. Представьте себе сон. Чёрную воду. Фигуру на берегу. Но теперь не стойте на месте, а попробуйте подойти ближе.

Лиса кивнула, закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Я видел, как расслабляются её плечи, как замедляется дыхание, как ресницы перестают подрагивать. Она погружалась в транс быстро, слишком быстро для обычного человека, но для нексуса это было естественно.

Я ждал. Она молчала. Прошло полминуты, минута, две. Я уже собирался заговорить, когда девушка вдруг вздрогнула всем телом, словно от удара током, и её дыхание перехватило.

— Я вижу его, — прошептала она. — Ближе. Почти лицо. Но оно…

— Какое?

— Размытое, как будто под водой. — Её голос задрожал. — Он протягивает руку. Я хочу подойти, но что-то меня не пускает.

— Что именно?

— Не знаю. Страх. Но не мой. Чужой. Как будто кто-то другой боится, чтобы я подошла.

У меня перехватило горло. Чужой страх. Страх, который она впитала. Мой страх, потому что две ночи назад, лёжа без сна в своей спальне, я до смерти боялся именно этого: что она подойдёт слишком близко и увидит то, что не должна видеть.

— Это хороший прогресс, Лиса, — сказал я, и это было самой большой ложью из всех, что я когда-либо произносил в этом кабинете. — На сегодня достаточно. Мы продолжим в следующий раз.

Девушка открыла глаза, и я увидел, как в них мелькнуло разочарование. Может быть, она ждала, что я объясню ей, что это значит. Может быть, ждала, что я скажу что-то ещё — что-то утешительное, врачующее, но я молчал.

Я не мог говорить, потому что всё моё существо было занято одним-единственным желанием: выпить её страх. Прямо сейчас, без церемоний, без врачебной этики, без дурацкого правила, которое я сам себе придумал. Просто наклониться, вдохнуть и забрать всё.

Я не сделал этого.

Лиса встала, взяла сумку, попрощалась вежливо, чуть холоднее, чем в прошлый раз, и вышла. А я остался сидеть в кресле, сжимая подлокотники так, что дерево захрустело.

Когда за ней закрылась дверь, я поднёс ладонь к лицу и посмотрел на пальцы. Они снова дрожали. Совсем как три дня назад, только теперь дрожь была сильнее, глубже, она шла откуда-то изнутри, из той древней, животной части меня, которая жила инстинктами и не признавала никаких правил.

Импринтинг.

Я закрыл глаза и произнёс это слово вслух тихо, почти неслышно, словно боялся, что сам звук придаст ему реальность. Но реальность уже наступила. Она сидела в этом кресле, пахла тёмным шоколадом и дымом, видела во сне мою смерть и краснела, рассказывая о том, что чувствовала после пробуждения. А я… Я сидел напротив и делал вид, что могу это контролировать.

За окном занимался серый ноябрьский день. Где-то внизу, на набережной, спешили по своим делам обычные люди. Они не знали, что где-то совсем рядом находится вампир, который только что понял: он пропал. Бесповоротно и окончательно. Навсегда.

Я открыл глаза, взял телефон и набрал номер.

— Ирма, — сказал я. — Запишите Ветрову на пятницу. В то же время.

Пауза. Ирма что-то говорила — кажется, про плотность расписания и про то, что пятница уже занята, — но я не слушал. Я смотрел на пустое кресло напротив, на примятую подушку, на едва заметный след от её ладони на подлокотнике, и думал о том, что правило, которое я не нарушал восемьдесят лет, только что перестало иметь значение.

Осталось только одно правило. Самое древнее и самое страшное. То, которое вампиры моего типа передают из уст в уста, не записывая ни в каких книгах:

«Если ты встретил свой вкус — ты уже мёртв. Вопрос только в том, как долго ты будешь падать».

Я положил трубку и улыбнулся — криво, горько, без тени веселья.

Что ж. Видимо, пришло время падать.

Глава 4. След

Иногда мы чувствуем чьё-то присутствие задолго до того, как увидим лицо

Лиса

Из клиники я вышла в странном состоянии — лёгкая, почти невесомая, словно кто-то вынул из моей груди камень, который я таскала там последний год, и выбросил за ненадобностью.

Дышалось глубоко, ровно, без привычного спазма в горле. Но внутри, где раньше лежала эта тяжесть, теперь поселилось что-то другое — смутное беспокойство, неоформленное, безымянное. Как будто я потеряла что-то важное, но не могла вспомнить, что именно.

Я остановилась у выхода из бизнес-центра и подняла лицо к небу. Серое, низкое, ноябрьское — оно висело над городом, как старая простыня, которую забыли снять с верёвки. Пахло сыростью, прелой листвой и речной водой из канала. Обычный петербургский ноябрь, беспросветный и промозглый, но сегодня даже он казался мне почти красивым.

Я сунула руки в карманы джинсов и пошла вдоль набережной, не разбирая дороги. В голове крутился сегодняшний сеанс. Вернее, не сам сеанс, а он. Эдриан Морро. То, как он смотрел на меня сегодня, — иначе, чем в прошлый раз.

Тогда, три дня назад, его взгляд был профессиональным, оценивающим, с лёгким холодком. Сегодня в нём появилось что-то ещё — голодное, острое, почти опасное. И вместе с тем он выглядел хуже: бледнее, осунувшееся, с тенями под глазами. Как человек, который не спал несколько ночей подряд. Или как человек, который борется с чем-то внутри себя и проигрывает.

Я вспомнила, как он попросил меня закрыть глаза и представить сон. Как его низкий, обволакивающий голос вёл меня к чёрной воде, к фигуре на берегу. Как страх начал уходить — не сам, не постепенно, а сразу, рывком, словно кто-то открыл невидимый клапан и спустил давление. И как, открыв глаза, я увидела его лицо — белое, с расширенными зрачками и пульсирующей жилкой на виске.

«Ничего особенного. Простая релаксационная техника. Вы хорошо поддаётесь».

Врёт. Определённо врёт. Я не знала, что именно он делал, но это не было «простой релаксационной техникой». Никакая релаксация не могла вытянуть из меня год накопленного ужаса за десять минут. И никакая релаксация не могла оставить самого психотерапевта в таком состоянии, словно он только что пробежал марафон.

Я свернула с набережной в переулок и вскоре оказалась перед кофейней — маленькой, уютной, с деревянными рамами и жёлтым светом внутри. «Фонарь» — гласила вывеска. Я заходила сюда пару раз, когда училась в университете, но потом забыла. Сегодня кофейня показалась мне спасением: горячий кофе, двадцать минут покоя, возможность разложить мысли по полочкам.

Я толкнула дверь, и звякнул колокольчик.

Внутри было тепло и почти пусто, только пара студентов с ноутбуками в углу да пожилая дама с книгой у окна. Я заказала капучино и села за столик у стены, спиной к залу, чтобы никто не мешал. Кофе принесли быстро — густая пенка, присыпанная корицей, — и я обхватила чашку ладонями, впитывая тепло.

Итак, что мы имеем? Психотерапевт, который лечит панические атаки без таблеток и без обычных техник. Который выглядит так, словно не спит и не ест. Который не отражается в зеркале, и это не галлюцинация, я проверила сегодня дважды, пока шла к двери. И который смотрит на меня так, будто я не пациентка, а… кто? Лакомство? Добыча?

Я отхлебнула кофе и обожгла язык. Поморщилась. Ладно. Я допускаю невозможное, и он не человек. Допустим, всё, что я читала в подростковом возрасте про вампиров, эмпатов и прочую нечисть, — не выдумка. Что тогда? Почему ему плохеет после сеанса? Почему он просит меня закрывать глаза и представлять страх? И почему мой страх уходит, а он остаётся бледным и дрожащим?

Ответ напрашивался сам собой, но я боялась его формулировать, потому что если я права — если он каким-то образом забирает мой страх себе, — то это объясняло всё. И его состояние после сеансов. И моё неожиданное исцеление. И то, что он продолжает вести меня, хотя явно что-то скрывает.

И то, что я продолжаю к нему ходить, хотя в глубине души понимаю: это опасная игра.

— Прошу прощения.

Я вздрогнула и подняла глаза. Перед моим столиком стоял мужчина. Молодой, лет двадцати пяти на вид, светловолосый, с голубыми глазами и улыбкой, которая должна была показаться обаятельной, но почему-то не показалась. Что-то в ней было неправильное — слишком широкая, слишком ровная, словно он долго тренировал её перед зеркалом.