Вкус твоего страха

— Я не хотел вас напугать, — сказал он, и голос у него оказался приятным — тёплый баритон с лёгкой хрипотцой. — Вы пролили кофе.

Я опустила взгляд и только теперь заметила, что чашка в моих руках накренилась и коричневая лужица растеклась по столу, капая на пол. Чёрт. Я так глубоко задумалась, что перестала контролировать собственные руки. Вот тебе и исцеление: от панических атак избавилась, зато приобрела рассеянность.

— Ой, — сказала я и схватила салфетку. — Спасибо. Я просто задумалась.

— Бывает. — Мужчина продолжал стоять, не уходя, и я почувствовала лёгкий укол раздражения, потому что не люблю, когда незнакомцы зависают над душой. — Разрешите? — Он указал на стул напротив.

Я хотела сказать «нет». Честное слово, хотела, но он уже садился — плавно, уверенно, с той особой грацией, которую я недавно видела у другого человека. И это сходство заставило меня еще больше насторожиться.

— Меня зовут Марк, — сказал он, протягивая руку. — Я тут часто бываю, а вас раньше не видел.

— Лиса, — ответила я и пожала его ладонь, которая оказалась прохладной. Не ледяной, как у Эдриана, но определённо холоднее, чем должна быть у человека, который только что зашёл с улицы в тёплую кофейню.

— Лиса, — повторил он, пробуя моё имя на вкус, и улыбнулся ещё шире. — Красивое имя. Редкое.

— Спасибо.

Он задержал мою руку в своей чуть дольше, чем следовало. Я почувствовала, как его большой палец скользнул по моему запястью — лёгкое, почти невесомое движение, но от него у меня по коже побежали неприятные мурашки.

Я отдёрнула руку и сделала вид, что занята пролитым кофе.

— Вы живёте где-то рядом? — спросил Марк, не обращая внимания на мою очевидную неловкость. — Я бы запомнил такую девушку.

— Нет, — ответила я коротко. — Проходила мимо.

— Жаль. — Он откинулся на спинку стула, и я заметила, что он не сводит с меня глаз. Не так, как смотрят мужчины, пытающиеся познакомиться, — с интересом, с прикидкой, с лёгким флиртом.

Нет. Он смотрел так, как смотрят на диковинный экспонат в музее. Изучал. Оценивал. И ещё — принюхивался. Я видела, как его ноздри чуть расширяются, словно он пытается уловить запах.

Внутри у меня всё сжалось от ужаса.

— Мне пора, — произнесла я и встала, комкая в руке мокрую салфетку. — Приятно было познакомиться.

— Взаимно. — Марк тоже встал, и я заметила, что он высокий — почти как Эдриан, только сложён более атлетично. — Надеюсь, ещё увидимся, Лиса.

Я не ответила. Бросила на стол купюру, подхватила сумку и вышла из кофейни быстрее, чем следовало. Колокольчик звякнул за моей спиной, и холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, отрезвляя.

Я прошла полквартала, прежде чем позволила себе остановиться и перевести дух. Сердце колотилось — не панически, как раньше, а тревожно, предупреждающе.

Что это было? Случайная встреча или нет? И почему этот Марк тоже смотрел на меня так, словно я была не человеком, а… добычей?

Я помотала головой и пошла к метро. Хватит. Хватит с меня загадок на сегодня. Сначала Эдриан Морро с его серебряными глазами и холодными руками, теперь этот — с голодным взглядом и странной манерой принюхиваться.

Может, у меня просто паранойя? Может, паническое расстройство перешло в какую-то новую стадию — манию преследования, например. Может, мне нужно не к психотерапевту, а к психиатру, и желательно стационарно?

Но что-то внутри — то самое чутьё, которое я привыкла игнорировать последний год, — говорило: нет, не паранойя. Всё, что происходит со мной в последние дни, — реально. И Эдриан, и Марк, и мой дар, и эти дурацкие сны с чёрной водой — всё это части одной картины, которую я пока не могла сложить.

Дома я первым делом скинула кеды, прошла на кухню и выпила стакан воды — холодной, прямо из-под крана. Потом села на подоконник, обхватила колени руками и уставилась в окно. За стеклом темнело — ноябрьский день короток, сумерки сгущались уже к четырём. Где-то в доме напротив зажглись окна — жёлтые прямоугольники, чужие жизни, в которых не было ни вампиров, ни эмпатов, ни чёрной воды.

Я завидовала им. Тем, кто не знает, что мир устроен сложнее, чем написано в учебниках.

Потом я вспомнила про сон. Сегодня, на сеансе, Эдриан попросил меня подойти к фигуре ближе, и я почти увидела лицо. Почти. Ещё немного, и… Что? Что бы я увидела? Его лицо? Лицо человека, который стоит на берегу чёрной воды и ждёт меня уже много лет?

Я спрыгнула с подоконника и пошла в спальню. Раздеваться не стала, а просто легла поверх покрывала, натянула плед до подбородка и закрыла глаза. Спать не хотелось. Хотелось понять. Хотелось снова оказаться там — у чёрной воды, — и на этот раз не бояться. Подойти, протянуть руку и увидеть.

Я не заметила, как заснула.

Чёрная вода была спокойной. Гладкой, как зеркало. Она не плескалась, не бурлила, не пыталась затянуть меня в свою глубину — просто лежала у моих ног, отражая небо, которого не было. Я стояла на берегу босиком, в том самом горчичном свитере, в котором была днём, и смотрела на противоположный берег.

Он был там. Мужская фигура. Высокая, сухощавая, смутно знакомая. Я не видела лица, но знала — это он. Тот, кто снился мне каждую ночь. Тот, кто ждал.

Я сделала шаг к воде. Ещё один. Холод коснулся пальцев ног — не обжигающий, а мягкий, почти ласковый. Вода расступилась, принимая меня. Я вошла по щиколотку, по колено, по пояс. Чёрная гладь смыкалась вокруг моего тела, но не душила, не тянула на дно, а словно обнимала. И я поплыла — медленно, размеренно, не сводя глаз с фигуры на том берегу.

Когда я выбралась на сушу, он стоял совсем близко. Протягивал мне руку — длинные пальцы, бледная кожа, серебряный перстень на указательном. Я подняла глаза. Лицо всё ещё было размытым, но черты проступали яснее, чем раньше: высокие скулы, прямой нос с горбинкой и серые глаза с тёмным ободком.

— Эдриан, — прошептала я.

Он не ответил, но его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони, и это прикосновение было тёплым — не холодным, как в кабинете, а тёплым, живым, человеческим. И от этого тепла внутри у меня что-то дрогнуло, распахнулось, раскрылось навстречу.

Я проснулась в четыре утра. В комнате было темно, только уличный фонарь за окном рисовал на потолке жёлтые полосы. Сердце колотилось часто-часто, но не от страха, а от чего-то другого.

Тело горело. Внизу живота пульсировало тепло, которое не имело никакого отношения к панике. Я все ещё чувствовала его прикосновение, словно он держал меня за руку не во сне, а наяву. И мне хотелось, чтобы он держал меня не только за руку.

Я перевернулась на бок и сжала бёдра. Зажмурилась. Перед глазами всё ещё стояло его лицо — не размытое, как во сне, а чёткое, такое, каким я видела его сегодня в кабинете. Острые скулы. Серые глаза, темнеющие у зрачков. Губы — чётко очерченные, сжатые в вежливую полуулыбку. И голос — низкий, обволакивающий, вибрирующий где-то в груди.

Я застонала и провела ладонью по животу, спускаясь ниже. Бельё было влажным. Я не хотела этого и хотела одновременно. Хотела представить, что это не мои пальцы, а его. Что он здесь, рядом, в этой комнате, в этой постели. Что он наклоняется ко мне и его дыхание касается моей шеи. Что его низкий, обволакивающий голос шепчет что-то, чего я не могу разобрать, но от чего внутри всё сжимается в сладком спазме.

Я двигала рукой быстро, почти отчаянно, не заботясь о том, что могу разбудить соседей скрипом кровати. Перед глазами плыли образы — его лицо, его руки с длинными пальцами, его волосы, упавшие на лоб.

Я представила, как он смотрит на меня — не профессионально, не оценивающе, а так, как мужчина смотрит на женщину, которую хочет. И от этого взгляда внутри меня всё взорвалось — ярко, остро, почти болезненно. Я вскрикнула, зарывшись лицом в подушку, и спустя минуту затихла, тяжело дыша.

В комнате было тихо. Фонарь за окном всё так же рисовал на потолке жёлтые полосы. Сердце постепенно замедлялось. Медленно-медленно возвращался стыд — липкий, горячий, знакомый.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок.

— Я схожу с ума, — произнесла вслух.

Я лежала так долго, глядя в темноту и пытаясь понять, что со мной происходит. Пациентка влюбилась в своего психотерапевта — классика, Фрейд был бы доволен. Но всё было сложнее. Я не просто влюбилась. Я чувствовала его каждой клеткой, каждым нервом даже когда его не было рядом. Я видела его во сне. Знала о нём то, чего не должна была знать. И он знал обо мне то, чего не знал никто. Даже я сама.

Когда за окном начало сереть, я встала, прошла на кухню и поставила чайник. Руки дрожали, но не от паники, а от предвкушения, потому что завтра — то есть уже сегодня — пятница. И в десять утра я снова увижу его.

Я села за стол, обхватила кружку с чаем ладонями и улыбнулась сама себе, устало, безрадостно.

— Ты пропала, Лиса Ветрова, — вынесла я вердикт сама себе. — Окончательно и бесповоротно.

Чай был горячим и горьким. Совсем как правда, которую я пока не готова была принять.

Глава 5. Приглашение

В каждом мире есть те, кто следит из тени. И те, кто решается выйти на свет

Эдриан

Приглашение пришло в четверг вечером — белый конверт без марки, без обратного адреса, только моё имя, выведенное каллиграфическим почерком на плотной бумаге. Ирма положила его на мой стол поверх истории болезни какого-то пациента, и я сразу узнал и бумагу, и почерк. Совет клана пользовался такими конвертами последние лет пятьдесят, потому что Виктор любил традиции, особенно те, что подчёркивали его власть.

Я вскрыл конверт. Внутри — карточка из того же плотного кремового картона: «Совет старейшин Северного клана приглашает Эдриана Морро на внеочередное собрание. Пятница, девятнадцать часов. Особняк на Большой Конюшенной. Присутствие обязательно». Ни подписи, ни печати. Только голая, неприкрытая власть, не нуждающаяся в формальностях.

Я отложил карточку и посмотрел в окно. За стёклами уже темнело — ноябрьский вечер наваливался на город, как одеяло. Где-то там, в лабиринте улиц и каналов, жила своей обычной жизнью Лиса Ветрова. Сегодня утром я снова её принимал и снова едва не сорвался. С каждым сеансом становилось всё труднее удерживать дистанцию. Она пахла всё ярче, всё гуще, и её страх теперь преследовал меня не только во снах, но и наяву. Я ловил его в офисе, на улице, в собственной спальне. Он въелся в мою одежду, в мою кожу, в мои мысли.

А теперь ещё и Совет.

Я знал, что это значит. Совет не собирается по пустякам. Если Виктор вызывает всех старейшин и требует присутствия рядовых членов клана, значит, случилось что-то серьёзное. Или вот-вот случится.

В пятницу я закончил приём на час раньше обычного, отпустил Ирму и поехал на Большую Конюшенную. Особняк Совета — старый, дореволюционной постройки, с лепниной на фасаде и чугунными воротами — стоял в глубине двора, скрытый от посторонних глаз.

Смертные проходили мимо, не замечая его: на доме лежало старое вампирское заклятие, отводящее глаза. Никто из людей не помнил, что находится за этими воротами, и никто не задавал вопросов.

Я толкнул калитку и вошёл во внутренний двор. Фонари уже горели — жёлтые шары света в ноябрьской мгле. Дорожка, выложенная брусчаткой, вела к парадному входу. На ступенях стояли двое молодых вампиров из охраны Совета — новенькие, я их не знал. Они скользнули по мне взглядами, узнали, расступились.

Внутри особняк не изменился за последние сто лет. Та же анфилада, тот же паркет, натёртый до зеркального блеска, те же портреты на стенах — бывшие старейшины, давно ушедшие в небытие или покинувшие город. Тяжёлые шторы на окнах, приглушённый свет канделябров, запах воска и старого дерева. И тишина — та особая, глубокая тишина, какая бывает только в домах, где никто не спит.

Я прошёл через гостиную в малый зал, где обычно проходили собрания. Зал был почти полон — вампиры Северного клана, человек тридцать, сидели на стульях, расставленных полукругом. Кто-то обернулся на мой приход, кто-то кивнул, кто-то сделал вид, что не заметил. Я ни с кем особенно не дружил, за двести лет одиночество становится привычкой, от которой трудно отказаться.

В центре, на возвышении, стояло кресло старейшины — массивное, с высокой спинкой, обитое тёмно-бордовым бархатом. Рядом с ним, чуть позади, расположился Марк. Он стоял, скрестив руки на груди, и улыбался своей неизменной улыбкой — слишком широкой и ровной. Я заметил его сразу, но не подал виду. Марк был из тех вампиров, кто любит играть на публику: молодой, амбициозный, с вечной иронией в голосе и вечным чувством собственного превосходства.

Сам Виктор появился минуту спустя. Он вошёл через боковую дверь — высокий, грузный, в неизменном сером костюме, с серебряными висками и тяжёлым лицом, на котором время оставило больше следов, чем на лицах большинства вампиров.

Говорили, что Виктор был обращён уже в зрелом возрасте — ему было под шестьдесят, когда он переступил черту, — и потому его внешность сохранила печать прожитых лет. Это делало его ещё более внушительным.

Молодые вампиры часто выглядели слишком совершенными, слишком гладкими и оттого ненастоящими. Виктор был настоящим. От него веяло силой и опасностью, как от старого медведя, который уже не молод, но всё ещё способен сломать хребет одним ударом лапы.

— Господа, — произнёс он, опускаясь в кресло. Голос у него был глухим, низким, с хрипотцой. — Благодарю всех, кто пришёл. Прошу садиться.

Я нашёл свободный стул в третьем ряду и сел, стараясь не привлекать внимания. Виктор обвёл зал взглядом — медленно, тяжело, задерживаясь на каждом лице, — и начал.

— Как вам известно, в последние недели в городе участились случаи нелегальной охоты. Трое молодых вампиров — из тех, что были обращены без разрешения Совета, — напали на людей в Василеостровском районе. Двое смертных госпитализированы. Один мёртв. Полиция ищет объяснения, и пока что списывает всё на бандитские разборки, но долго так продолжаться не может. Если люди начнут подозревать правду, нам всем придётся туго.

По залу прокатился шёпот. Кто-то справа от меня выругался вполголоса. Я молчал. Нелегальная охота была проблемой старой, как сам вампиризм, потому что всегда находились те, кто не желал соблюдать правила. Обычно Совет сам разбирался с нарушителями, но, судя по тону Виктора, на этот раз всё было серьёзнее.

— Я усилил патрули, — продолжал он. — Охрана Совета будет работать в две смены. Кроме того, я прошу всех членов клана, имеющих доступ к смертным в профессиональной или личной сфере, быть особенно осторожными. Никаких лишних контактов. Никаких подозрительных ситуаций. Если кто-то из вас привлекает внимание людей, избавьтесь от этого внимания. Любым способом.

Он сделал паузу и снова обвёл зал взглядом. На мгновение его глаза задержались на мне — дольше, чем на других, — и внутри у меня всё похолодело. Неужели знает? Неужели Марк доложил о моей пациентке?

Но Виктор ничего не сказал и перешёл к другим вопросам: распределение охотничьих территорий, спор из-за клуба в центре города, какой-то конфликт между молодыми вампирами и старейшинами на юге. Я слушал вполуха, думая о том, что мне нужно как можно скорее убраться отсюда, пока никто не задал лишних вопросов.

Собрание закончилось около девяти. Вампиры потянулись к выходу, обсуждая услышанное. Я тоже встал и направился к двери, но не успел сделать и трёх шагов, как дорогу мне преградил Марк.

Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и улыбался — всё той же неестественно широкой улыбкой, которая не затрагивала голубых глаз. Свет канделябров падал на его светлые волосы, делая их почти золотыми. Красивый, сволочь. И знает об этом.

— Морро, — произнёс он, растягивая мою фамилию, как дорогую карамель. — Давно не виделись.

— Марк, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты прекрасно знаешь, что виделись мы на прошлом собрании. Месяц назад.

— Месяц — это много. За месяц многое может случиться. — Он отлепился от косяка и сделал шаг ко мне.

Мы были почти одного роста, но Марк держался агрессивнее — расправленные плечи, вздёрнутый подбородок.

— Как твоя практика? Говорят, у тебя новые пациенты.

Я почувствовал, как внутри закипает холод. Не гнев — гнев для вампира слишком горяч, слишком человечен. Нет, что-то другое, древнее, инстинктивное. Охранительное. Он говорил о практике, но смотрел при этом так, словно знал что-то ещё. Знал о ней.

— Практика в порядке, — ответил я. — А твои дела? Всё так же бегаешь на посылках у Виктора?

Улыбка Марка дрогнула — на долю секунды, но я заметил. Попадание. Он не любил, когда ему напоминали о его положении. При Викторе он был кем-то вроде личного помощника — не старейшина, не член Совета, а мальчик на побегушках с красивой улыбкой и полезными знакомствами.

— У каждого своя роль, — сказал он, и голос его стал чуть холоднее. — Кстати, о ролях. Я тут на днях встретил одну интересную девушку. Рыженькая такая. С веснушками. — Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — Сказала, что проходила мимо, но от неё пахло тобой. Странно, да? Для пациентки, которая просто проходит мимо.

Я ничего не ответил. Просто смотрел на него и ждал. Марк был из тех, кто любит говорить, и рано или поздно он проговаривался.

— Ты же знаешь правило, — продолжил он, поигрывая запонкой на манжете. — Клиентов не пьют. Старое доброе правило, утверждённое Камиллой, верно? Ты его, кажется, сам придумал, когда открывал практику.

— Я её не пью, — сказал я, и голос прозвучал ровно, даже скучающе.

Хорошо. Значит, я ещё способен контролировать себя.

— Врёшь. — Марк прищурился и подался вперёд, почти вплотную.

Я почувствовал его запах — дорогой одеколон, что-то цитрусовое, а под ним холод, всегдашний холод вампирской кожи.

— От тебя разит ею. Я почувствовал это ещё в кофейне, когда она пролила кофе. Знаешь, у неё очень интересный запах. Необычный. Я таких раньше не встречал.

Я сжал кулаки в карманах пальто. Она пролила кофе. Случайно? Или он сам подстроил встречу? Марк был достаточно ловок, чтобы разыграть случайное знакомство, и достаточно любопытен, чтобы проверить пациентку, от которой пахло мной.

— Ты следил за ней, — сказал я, и это был не вопрос.

— Наблюдал, — поправил он. — Из чистого любопытства. И знаешь, что я заметил? Она не простая смертная. У неё есть что-то в эмоциональном поле. Я не смог разобрать, что именно, но ты, я думаю, уже в курсе. Ты же у нас специалист.

Повисло молчание. Свечи в канделябрах потрескивали. Где-то в глубине особняка хлопнула дверь, последние гости расходились. Мы стояли в пустом коридоре, друг напротив друга, и воздух между нами был натянут, как струна.

— Чего ты хочешь? — спросил я, наконец.

— Я? — Марк улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. — Ничего. Просто предупреждаю. Виктор тоже заметил. Точнее, заметил, что ты ведёшь себя странно. Пропускаешь собрания, отказываешься от общих охот, выглядишь так, будто не спишь вторую неделю. А теперь ещё и девушка с необычным полем, от которой разиттобой за километр. Сам понимаешь, к каким выводам можно прийти.

— Я разберусь.

— Разберись. — Он отступил на шаг, давая мне пройти. — Потому что если не разберёшься ты, разберутся другие. Ты знаешь Виктора. Он не любит, когда члены клана скрывают что-то, что может быть полезно Совету.

— Ей нечего скрывать. Она обычный человек.

— Обычные люди не пахнут так, — сказал Марк, и его улыбка, наконец, погасла. — Я не знаю, что она такое, но я узнаю. И тебе советую поторопиться.

Я прошёл мимо него, не прощаясь, и вышел во двор. Холодный ноябрьский воздух обжёг лицо, но мне было всё равно. Мысли неслись галопом. Марк знает. Пока не всё — он не понял, что она нексус, — но уже достаточно, чтобы заинтересоваться. А если заинтересовался Марк, то рано или поздно заинтересуется Виктор. И тогда мне придётся либо защищать её от Совета, либо…

Либо обратиться к Камилле. К той, кого я избегал последние восемьдесят лет.

Я остановился посреди двора, поднял голову к небу — серому, низкому, беззвёздному, — и впервые за долгое время произнёс про себя имя своей создательницы. Камилла. Если кто и мог помочь мне защитить нексуса от Совета, то только она. Но она же была и причиной, по которой я поклялся никогда не пить клиентов. Она же была и той, кто обратил меня в ту ночь, когда Катрин умерла.

Я сунул руки в карманы и пошёл к воротам. Решение ещё не созрело, но я знал, что оно близко. А пока мне нужно было вернуться домой, запереть дверь и постараться не думать о том, что Лиса завтра снова придёт на приём. И послезавтра. И послепослезавтра. И что с каждым сеансом я буду привязываться к ней всё сильнее, а Совет будет придвигаться всё ближе.

И однажды эти две линии пересекутся, и тогда мне придётся выбирать.

Я не знал, что выберу, и это было самым страшным.

Глава 6. Прикосновение

Некоторые встречи не случайны — они просто ждали своего часа

Лиса

В пятницу я пришла за пятнадцать минут до приёма и полчаса просидела в приёмной, листая один и тот же журнал по дизайну, который не видела перед собой. Строчки расплывались, картинки сливались в серо-голубые пятна, а мысли крутились вокруг одного: он. Эдриан.

То, что случилось со мной в ночь после второго сеанса — этот странный сон, это пробуждение в четыре утра, это жгучее, стыдное желание, — всё это не укладывалось в голове. Я никогда не была склонна к наваждениям. У меня были мужчины, немного, но были, и ни один из них не вызывал у меня и десятой доли того, что вызывал этот холодный, странный, невозможный человек, с которым я провела в общей сложности от силы пару часов.

Ирма за стойкой печатала что-то на компьютере, не поднимая глаз. Часы на стене отсчитывали минуты: девять пятьдесят две, девять пятьдесят три, девять пятьдесят пять.

Я перевернула очередную страницу, смутно осознав, что на ней изображена гостиная в скандинавском стиле, и вдруг поймала себя на том, что задерживаю дыхание. Как перед прыжком в воду или как перед чем-то неизбежным.

В десять ровно дверь кабинета открылась, и он появился на пороге — сам, без обычного приглашения через Ирму.

— Лиса, — сказал он, и от звука моего имени, произнесённого этим низким, обволакивающим голосом, у меня по спине пробежала дрожь. — Проходите.

Я встала, чувствуя, как ватные ноги несут меня к двери, и вошла в кабинет. Сегодня шторы были задёрнуты, и свет — тот самый мягкий, приглушённый, что я запомнила с первого раза, — делал пространство похожим на аквариум. Или на подводный грот. Или на тот самый сон, где чёрная вода отражает небо, которого нет.

Я села в кресло, поставила сумку на пол и наконец, подняла на него глаза. Эдриан выглядел хуже, чем три дня назад. Тени под глазами стали глубже, скулы заострились ещё сильнее, и общая бледность его лица теперь казалась не просто аристократической, а болезненной.

— Как вы? — спросил он, опускаясь в кресло напротив. Тот же вопрос, что и в прошлый раз, те же слова, но интонация иная. Он не спрашивал из вежливости, а спрашивал так, словно ответ был ему жизненно важен.

— Хорошо, — ответила я, и это было правдой — по крайней мере, отчасти. — Приступов больше не было. Я сплю почти нормально, но сны… они изменились.

— Каким образом?

Я замялась. Как объяснить ему, что в моих снах он больше не стоит на противоположном берегу, а подходит ближе? Что я чувствую тепло его руки, хотя в реальности его пальцы холодны как лёд? Что я просыпаюсь среди ночи с желанием, которого не должна испытывать к собственному психотерапевту?

— Фигура на берегу, — сказала я, тщательно подбирая слова. — Она приближается. В прошлый раз я видела только силуэт. Теперь я вижу руку. Лицо всё ещё размыто, но я знаю, что это мужчина. И он… зовёт меня. Не словами. Просто я знаю, что он хочет, чтобы я подошла.

Эдриан молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но я заметила, как побелели костяшки пальцев, сжимавших подлокотник. Заметила, как дёрнулась жилка на виске. И ещё — как расширились его зрачки, заполняя серую радужку чернотой.

— Давайте попробуем упражнение, — сказал он после долгой паузы. — Как в прошлый раз. Закройте глаза и представьте себе этот сон. Только теперь не останавливайтесь на берегу. Подойдите к воде, а потом — к нему.

— Вы хотите, чтобы я вошла в воду? — Мой голос дрогнул.

— Да. Но вы не утонете, потому что я здесь. Я рядом. — Он чуть подался вперёд, и его голос стал тише, интимнее. — Доверьтесь мне.

Я посмотрела в его глаза — серые, с тёмным ободком, сейчас почти чёрные от расширенных зрачков, — и кивнула. Потому что, вопреки всему, я действительно ему доверяла. Может быть, зря. Может быть, это было самое глупое решение в моей жизни. Но я доверяла ему так, как не доверяла ни одному врачу, ни одному человеку за последний год.

Я закрыла глаза и откинулась на спинку кресла.