Фермер симулятор: Жатва скорби

Он отложил табличку и потер виски. Глаза слипались, но спать было нельзя. Архонт не спал. Его грифоны не спали. «Священный Огонь» не спал. И пока там, на восточных холмах, горели костры вражеского лагеря, Иван Петрович должен был думать. Должен был искать. Должен был найти хоть что-то — хоть малейшую зацепку, хоть крошечную трещину в броне этого проклятого артефакта.

Он снова углубился в записи. Перечитал все, что знал о резистах. О магических школах. О стихийных взаимодействиях. О том, как его собственные растения адаптировались к угрозам. Одна деталь зацепила его внимание: во время вчерашней атаки, когда Архонт выжигал южное поле, зараженное остаточной радиацией «Гнилого Картофеля», произошла реакция. Священный Огонь и некротическая энергия картофеля столкнулись, и это столкновение вызвало выброс — мощный, неконтролируемый, но все же выброс. Это означало, что две силы были примерно одного порядка. Если бы Иван мог направить их друг против друга…

Он оборвал мысль. Для этого нужно было, чтобы Архонт подставился под удар. А Архонт, наученный горьким опытом, больше не подставлялся. Он держался на высоте, на безопасном расстоянии, и выжигал ферму методично, квадрат за квадратом, как тракторист на пахоте. Он не вступал в прямой контакт. Не давал шанса для контратаки. Он был хирургом, который оперирует пациента, даже не прикасаясь к нему.

Иван Петрович вздохнул и откинулся на спинку стула. В подвале было душно. Компостный чан, обычно мерно булькавший в углу, сегодня молчал — Иван отключил его, чтобы сэкономить ресурсы. «Шёпот флоры», его верный внутренний голос, звучал приглушенно, словно через толщу воды. Растения, с которыми он был связан, слабели. Их голоса замолкали один за другим, и на их месте оставалась пустота — холодная, звенящая, как натянутая струна перед разрывом. Иван чувствовал эту пустоту почти физически. Она давила на грудь, мешала дышать, заставляла сердце биться чаще. Это было похоже на медленное умирание части его самого — как если бы ему по очереди отрезали пальцы. Или как если бы он терял детей. Одного за другим.

Он вспомнил, как когда-то давно, в реальной жизни, хоронил своего пса. Старого, верного дворнягу по кличке Трезор, который прожил с ним пятнадцать лет и умер тихо, во сне, на своей подстилке у печки. Иван тогда не плакал — мужчины не плачут, так его учили, — но чувствовал ту же пустоту. То же ощущение непоправимой потери. И сейчас, сидя в подвале виртуальной мельницы перед грудой глиняных табличек, он чувствовал то же самое. Только умноженное. Помноженное на десятки и сотни жизней, которые были частью его экосистемы. Его семьи.

В дверь тихо постучали. Иван поднял голову и увидел Whisper. Она стояла на пороге, закутанная в старый плащ, и ее лицо, обычно спокойное и отстраненное, сейчас было напряженным. Под глазами залегли тени — она тоже не спала. Ее нейро-интерфейс, как и «Шёпот флоры» Ивана, фиксировал боль растений, и эта боль передавалась ей, преобразуясь в звуки. В диссонанс. В какофонию.

— Они снова здесь, — сказала она тихо. — Я слышу их. С юга. И с запада. Архонт разделил отряд.

Иван Петрович отложил табличку и поднялся. Тело отозвалось глухой, ноющей болью, но он заставил себя выпрямиться.

— Сколько?

— Пять грифонов. Три на юге, два на западе. Архонт с ними. Я узнаю его «песню». Она стала громче. И холоднее.

Иван Петрович кивнул и направился к выходу. Наверху, на крыльце, их ждал Кривой Нож. Парень был бледен, но держался — за месяцы, проведенные на ферме, он из нескладного, вечно голодного заморыша превратился в юношу с крепкими нервами и твердой рукой. Сейчас он сжимал в руках меч — тот самый легендарный клинок, который когда-то отдал ему Эйнар, — и смотрел на горизонт. На южном краю неба, над остатками сада, кружили три темные точки. На западе, над рекой, — еще две.

— Сегодня он хочет закончить, — сказал Кривой Нож, не оборачиваясь. — Смотрите: он бьет с двух сторон. Хочет зажать нас в клещи, чтобы некуда было бежать.

— Он не знает, куда мы можем бежать, — возразил Иван Петрович. — И это наше единственное преимущество.

Он прикрыл глаза и погрузился в «Шёпот флоры». Картина, открывшаяся его внутреннему взору, была неутешительной. Растения на южном и западном периметрах были уничтожены почти полностью. Те немногие, что еще уцелели, находились в агонии — их ауры пульсировали слабым, прерывистым светом, как пламя свечи на ветру. Корни-удавки, которые Иван пытался использовать для контратаки, были мертвы. Кусты-Плеваки, еще вчера стоявшие вдоль западной стены, исчезли — на их месте зияли оплавленные проплешины. Даже Бродячий корень, его самый старый и верный хищник, тот самый, что пережил первую осаду «Ястребов» и налёт «Инквизиции», получил серьезные повреждения и теперь медленно, с трудом отползал к реке, оставляя за собой слизистый след.

Иван Петрович открыл глаза и посмотрел на восток. Там, на холмах, горели костры вражеского лагеря. Архонт, судя по всему, даже не сомневался в победе. Настолько, что оставил лагерь практически без охраны. Или, может быть, наоборот: он знал, что у Ивана не осталось сил для контратаки, и не считал нужным прятаться.

— Ладно, — сказал Иван Петрович, и его голос, против обыкновения, прозвучал глухо, без привычной ворчливой уверенности. — Раз они хотят закончить — пусть заканчивают. Но мы им эту работу облегчать не будем.

Он повернулся к Кривому Ножу.

— Беги к Эйнару. Скажи: план «Север» вступает в силу немедленно. Все, кто еще в лагере, уходят. Через лес, к гротам. Сейчас же. Припасы брать только самое необходимое. Остальное бросить.

— А ты? — спросил Кривой Нож.

— Я останусь здесь, — ответил Иван Петрович. — Мне нужно выиграть время.

— Но…

— Это приказ.

Кривой Нож хотел возразить, но что-то в глазах старика заставило его промолчать. Он развернулся и побежал к лагерю. Его фигура быстро скрылась за остатками колючей изгороди.

Иван Петрович проводил его взглядом и повернулся к Whisper.

— Ты тоже уходишь. С ними. Будешь их глазами. Если грифоны приблизятся — ты почувствуешь их раньше всех.

— Я не уйду, — тихо сказала Whisper. — Я уже говорила тебе. Я остаюсь с тобой. До конца.

— Whisper…

— Ты не можешь меня заставить, — перебила она, и в ее голосе прозвучала та же упрямая, несгибаемая нота, которую Иван слышал в голосе своей покойной жены, когда та спорила с ним о том, нужно ли засевать дальнее поле. — Я не твой солдат. Я твоя внучка. Ты сам так сказал. А внучки не бросают дедушек.

Иван Петрович долго смотрел на нее. На это бледное, осунувшееся лицо с незрячими глазами. На этот старый плащ, который был ей велик. На ее тонкие руки, которые, однако, умели держать лук и посылать стрелы точно в цель. И что-то в его душе, что было сжато и напряжено последние несколько дней, вдруг немного расслабилось. Не от облегчения — от благодарности. От осознания, что он не один. Что даже сейчас, на краю гибели, рядом с ним есть кто-то, кто верит в него.

— Хорошо, — сказал он. — Но если я прикажу уйти — ты уйдешь. Без возражений. Договорились?

— Договорились, — ответила она.

— Тогда — за мной.

Они спустились с крыльца и быстрым шагом направились к тому месту, где раньше стояла Стена Плоти, а теперь зияла оплавленная прореха. Иван Петрович шел, опираясь на тяпку — свою неизменную спутницу, свою единственную защиту, свое оружие, которое не могло нанести урон. Он знал, что тяпка бесполезна против «Священного Огня». Но он не мог оставить ее. Так же, как не мог оставить мельницу. Так же, как не мог оставить эту землю.

Они почти дошли до прорехи, когда Whisper вдруг остановилась и резко повернула голову к югу.

— Они начали, — сказала она. — Я слышу. Это… это не так, как вчера. Сегодня они атакуют по-другому. Не сплошной линией. Точечно.

Иван Петрович замер и прислушался к «Шёпоту флоры». И то, что он услышал, заставило его похолодеть.

Архонт изменил тактику.

Если вчера и позавчера он выжигал поля сплошными квадратами, как пахарь на тракторе, то сегодня он действовал иначе. Его грифоны заходили на цели точечно, нанося короткие, хирургически точные удары по узлам, которые «Шёпот флоры» идентифицировал как ключевые элементы обороны. Удар — и замолкал один из оставшихся Кустов-Плевак. Еще удар — и обрывалась связь с корнем-удавкой, затаившимся у реки. Еще удар — и исчезал Светящийся мицелий, который Иван использовал для маскировки. Архонт бил не по площадям — он бил по нервам. Он выреза́л остатки обороны с точностью нейрохирурга, удаляющего опухоль.

— Он видит мою сеть, — прошептал Иван Петрович. — Он как-то видит «Шёпот флоры». Отслеживает сигналы. Поэтому он знает, куда бить.

— Откуда? — спросила Whisper. — Как он может видеть то, что видишь ты?

Иван Петрович не ответил. Он уже догадывался, в чем дело. После вчерашней атаки, когда Архонт уничтожил Золотую пшеницу, «Шёпот флоры» на этом участке прервался, как перерезанный нерв. Но прежде чем прерваться, он послал мощный импульс — крик боли, который неизбежно должен был отразиться в эфире. Архонт, со своей «Искрой Священного Огня», мог уловить этот импульс. Мог отследить его до источника. Мог составить карту всей корневой сети. И теперь, вооруженный этой картой, он планомерно уничтожал ее узел за узлом.

— Надо уходить, — сказал Иван Петрович. — Сейчас же. Здесь мы ничего не сделаем.

Они повернули обратно к мельнице, но не успели сделать и нескольких шагов, как над головой раздался пронзительный крик. Грифон — один из тех, что атаковали с запада, — сделал вираж и спикировал прямо на них. Иван Петрович успел заметить всадника: молодой парень, почти мальчишка, в доспехах, явно великоватых ему, с осколком «Искры» в поднятой руке. Его лицо, еще недавно, вероятно, бывшее веселым и беззаботным, сейчас было перекошено смесью страха и решимости. Он боялся — но выполнял приказ.

— Ложись! — крикнул Иван Петрович, падая на землю и увлекая за собой Whisper.

Луч «Священного Огня» ударил в то место, где они только что стояли. Земля вспучилась и мгновенно остекленела, превратившись в черное, блестящее зеркало. От жара — или того, что заменяло жар в этой неестественной стихии, — у Ивана перехватило дыхание. Он почувствовал, как кожа на лице натянулась и начала печь, хотя луч прошел в нескольких метрах от него.

Грифон, сделав круг, снова пошел на заход. Всадник, видимо, решил, что одного удара недостаточно, и теперь готовился нанести второй — на этот раз прицельный.

Но Whisper оказалась быстрее.

Она вскочила на ноги, натянула тетиву и выпустила стрелу — всё в одно слитное, отточенное движение. Стрела, пущенная с точностью, которую мог дать только нейро-интерфейс, работающий напрямую с мозгом, вонзилась в незащищенное горло грифона — туда, где перья сменялись мягкой, уязвимой кожей. Грифон издал короткий, булькающий крик и начал падать. Всадник, потеряв управление, закричал и попытался выровнять полет, но было поздно. Через несколько секунд грифон рухнул где-то за деревьями, и раздался глухой удар, за которым последовала тишина.

— Есть, — выдохнула Whisper, опуская лук. Ее руки дрожали — то ли от напряжения, то ли от осознания того, что она только что сделала.

— Молодец, — коротко сказал Иван Петрович, поднимаясь. — Но расслабляться рано. Слышишь?

Whisper прислушалась. С юга, со стороны сада, доносились новые крики — на этот раз не грифонов, а людей. Это Архонт, заметив падение одного из своих, направил удар на тот участок, откуда прилетела стрела.

— Бежим, — скомандовал Иван Петрович. — В подвал. Быстро!

Они бросились к мельнице. За их спинами раздался нарастающий гул — это луч «Священного Огня» вгрызался в землю, оставляя за собой полосу оплавленного стекла. Иван Петрович, задыхаясь, ввалился в дверь и скатился по лестнице в подвал. Whisper — за ним. Наверху что-то грохнуло, и с потолка посыпалась каменная крошка.

— Он бьет по мельнице! — крикнул Кривой Нож, который уже был в подвале. Он стоял у дальней стены, прижимая к груди несколько глиняных горшков с рассадой, и его глаза были широко открыты от ужаса. — Вся крыша… она сейчас рухнет!

— Не рухнет, — ответил Иван Петрович, хотя сам не был в этом уверен. — Стены каменные, выдержат. По крайней мере, какое-то время.

Он подошел к столу и быстро оглядел разложенные таблички. Времени на то, чтобы забрать все, не было. Он схватил несколько самых важных — те, на которых были записаны формулы генетических модификаторов и схема «Гнилого Картофеля», — и сунул их в заплечный мешок. Потом повернулся к свинцовому ящику в углу.

— Помоги, — приказал он Кривому Ножу.

Вдвоем они подняли тяжелый ящик и потащили его к запасному выходу — узкому лазу, который вел в дренажную канаву. Whisper стояла у лестницы, вслушиваясь в шум наверху. Ее лицо было напряжено.

— Он возвращается, — сказала она. — Я слышу его. Архонт. Он летит прямо сюда. Его песня… она очень громкая. И очень холодная.

Иван Петрович, не оборачиваясь, продолжал толкать ящик. Лаз был тесным, и ящик застревал, царапая свинцовыми боками каменные стены. Пахло сыростью, землей и чем-то еще — тем самым сладковатым запахом, который всегда сопровождал его растения. Сейчас этот запах был едва уловимым, но он все еще держался. Как последнее напоминание о том, что здесь было.

— Готово, — выдохнул он, проталкивая ящик в дренажную канаву. — Теперь уходим.

— А как же остальные? — спросил Кривой Нож, оглядываясь на полки с горшками и пробирками, которые они оставляли.

— Остальное — просто вещи, — ответил Иван Петрович, хотя каждое слово давалось ему с трудом. — Семена при нас. Знания при нас. А железо и глина… это восстановимо. Люди — нет. Уходим.

Он уже собирался лезть в лаз, когда «Шёпот флоры» вдруг взорвался криком. Не болью — предупреждением. Одно из растений — кажется, последний уцелевший Куст-Плевак у восточной стены — передало образ. Образ грифона, который заходил на мельницу с той стороны, откуда его не ждали. Образ Архонта, который поднял руку, и в его ладони разгоралась Искра. Образ луча, который уже начал свой путь к крыше.

— Назад! — заорал Иван Петрович, оттаскивая Whisper от лестницы.

И в тот же миг грохнуло.

Этот звук был не похож на взрыв. Скорее — на обвал. Наверху что-то затрещало, заскрежетало, и в подвал, через лестничный проем, хлынул ослепительный белый свет. Не огонь — свет. Он был холодным, безжалостным и абсолютно, невыносимо ярким. Иван Петрович зажмурился и прикрыл лицо рукой. Рядом вскрикнула Whisper — ее нейро-интерфейс, должно быть, зашкалило от такого количества визуальной информации.

Свет продержался несколько секунд, а потом погас. И наступила тишина. Такая глубокая, такая полная, что Иван слышал, как бьется его собственное сердце. Или это билось сердце мельницы? Он не мог разобрать.

Он открыл глаза и поднял голову. Лестничный проем, который только что вел наверх, был завален обломками. Каменная кладка, деревянные балки, черепица — все это спеклось в одну монолитную массу, которая светилась тусклым, угасающим жаром. Выход был отрезан.

— Мы замурованы, — прошептал Кривой Нож. — Мы… мы не можем выйти.

— Можем, — ответил Иван Петрович, поднимаясь. — Через дренаж. Он ведет к реке. Там мы выберемся.

Он помог Whisper подняться и подтолкнул ее к лазу.

— Ты первая. Мы за тобой.

Она, не возражая, нырнула в темноту. За ней последовал Кривой Нож. Иван Петрович задержался на мгновение. Он обвел взглядом подвал — то, что от него осталось. Стол, заваленный обломками. Полки, рухнувшие на пол. Компостный чан, разбитый вдребезги. И масляную лампу, которая чудом уцелела и все еще горела ровным, спокойным светом.

Он взял лампу и шагнул в лаз.

Часть 2. Паника и потери

Дренажная канава тянулась от мельницы до реки и обычно была сухой — Иван Петрович использовал ее для отвода лишней воды во время затяжных дождей. Сейчас, осенью, дождей не было, и канава представляла собой узкий, извилистый проход, по дну которого можно было передвигаться, пригибая голову. Пахло тиной, сырой землей и слабым, едва уловимым запахом спор — тех самых, что Иван рассадил по всей территории фермы.

Whisper двигалась первой. Ее нейро-интерфейс рисовал картину мира через звуки, и сейчас эта картина была полна тревожных сигналов. Где-то наверху, на поверхности, еще горели остатки мельницы. Где-то в небе кружили грифоны. А где-то в лагере «Колхоза», который они миновали под землей, судя по звукам, царил хаос. Крики. Топот. Плач.

Иван Петрович, пригнувшись, пробирался следом за Whisper. Лампа, которую он нес в руке, отбрасывала на стены дрожащие тени. Впереди маячила спина Кривого Ножа — тот, согнувшись в три погибели, тащил свинцовый ящик. Ящик был тяжелым даже в виртуальности, но Кривой Нож не жаловался. Он вообще перестал жаловаться с тех пор, как началась «Пепельная неделя». Словно весь его юношеский maximalism, вся его склонность к панике и нытью сгорели в первом же луче «Священного Огня». Теперь это был другой человек — молчаливый, сосредоточенный, смертельно уставший.

— Стой, — вдруг сказала Whisper, останавливаясь. — Я слышу людей. Там, впереди. Много людей. Они… они бегут.

Иван Петрович прислушался. Через «Шёпот флоры» он уловил то, о чем говорила Whisper: наверху, на границе лагеря, царила паника. Люди — члены «Колхоза», те самые, кого он пытался защитить, — бежали. Кто-то на север, к лесу, как и было приказано. Кто-то — на восток, в открытое поле, прямо под лучи «Священного Огня». А кто-то просто застыл на месте, парализованный страхом, и ждал смерти.

— Надо их вывести, — сказал он. — Я поднимусь наверх.

— Нет! — Whisper схватила его за руку. — Там грифоны. Я слышу их. Очень близко. Если ты выйдешь сейчас, ты умрешь.

— Если я не выйду, умрут они.

Он осторожно высвободил руку и, подтянувшись, выбрался из канавы. Перед ним открылась картина, которую он не забудет до конца своих дней — ни в виртуальном, ни в реальном мире.

Лагерь «Колхоза» был объят хаосом. Палатки горели. Те, что не горели, были опрокинуты и растоптаны. Телеги с припасами валялись на боку, и из них высыпались мешки с зерном и овощами — последние остатки того урожая, который Иван выращивал с такой любовью. Повсюду метались люди — одни с узлами, другие с оружием, третьи без ничего, просто бегущие в слепой, животной панике. Крики, плач, ругань сливались в один протяжный, душераздирающий гул.

И над всем этим, в сером, затянутом дымом небе, кружили грифоны. Они не атаковали — пока. Они ждали. Ждали, когда паника достигнет пика, когда люди собьются в кучу, чтобы ударить наверняка. Иван Петрович знал этот тактический прием. Он сам когда-то использовал его — не против людей, против вредителей. Споры «Сладкой Ваты», которые погружали врагов в эйфорию, действовали по тому же принципу: создать хаос, а потом добить оставшихся.

— Эйнар! — заорал он, пытаясь перекричать шум. — Эйнар, где ты?!

Ответа не было. Только грохот и крики.

Он побежал через лагерь, лавируя между горящими палатками и опрокинутыми телегами. Его легкие (виртуальные, но ощущавшиеся как настоящие) жгло от дыма. Глаза слезились. Но он бежал — старый, сгорбленный, с тяпкой в одной руке и масляной лампой в другой, — и искал своих людей.

Первым он нашел Рейнджера. Тот стоял у опрокинутой телеги, прижимая к груди раненого — одного из своих следопытов, молодого парня, которому осколком стекла рассекло ногу. Рейнджер был бледен, его губы сжаты в тонкую линию, но он сохранял спокойствие. Только глаза выдавали его — в них горела та же беспомощная ярость, что и у Ивана.

— Агроном… — начал он, но Иван перебил:

— Знаю. Видел. Где Эйнар?

— На северном краю. Собирает людей для эвакуации. Но там… — Рейнджер запнулся. — Там плохо. Люди паникуют. Они не слушаются приказов. Я пытался их построить, но они… они просто бегут. Куда глаза глядят. Некоторые прямо в поле, под этот проклятый луч.

— Дай мне свой лук, — приказал Иван Петрович.

Рейнджер, не колеблясь, протянул ему лук и колчан. Иван Петрович не был стрелком. Он вообще не умел обращаться с оружием — его класс «Мирный житель» не позволял наносить прямой урон игрокам. Но лук был нужен ему не для стрельбы.

Он поднял лук над головой и выстрелил в воздух. Стрела взвилась в небо, оставляя за собой светящийся след — Рейнджер, как все хорошие следопыты, использовал зачарованные стрелы, — и с громким хлопком разорвалась в воздухе, рассыпавшись сотнями зеленых искр.

Это был условный сигнал. Сигнал сбора. Сигнал, который они с Эйнаром придумали на случай крайней опасности — тогда, когда голос уже не мог перекрыть шум битвы.

Эффект был мгновенным. Люди, только что бежавшие в слепой панике, остановились. Они подняли головы к небу, где еще догорали зеленые искры, и замерли, ожидая приказа. И в этой внезапной, звенящей тишине раздался голос Эйнара:

— Ко мне! Все ко мне! Строиться в колонну! Женщин и детей в центр! Мужчины — по флангам! Кто может держать оружие — прикрывайте отход! Быстро!

Иван Петрович, не опуская лука, смотрел, как его люди — те, кого он когда-то подобрал голодными и отчаявшимися, — собираются в организованную колонну. Это было похоже на чудо. Только что они были стадом перепуганных животных, а теперь — пусть потрепанной, пусть израненной, но все же армией.

Эйнар, огромный и мрачный, шагал вдоль строя, отдавая короткие, рубленые приказы. Его доспехи, еще недавно сиявшие, были покрыты копотью и пылью. Его легендарный меч, который он когда-то отдал Кривому Ножу, а потом взял обратно, висел у пояса. Но сейчас Эйнар не обнажал его. Он знал: меч против «Священного Огня» бесполезен. Единственное оружие, которое у них оставалось, — это дисциплина.

— Агроном! — крикнул он, заметив Ивана Петровича. — Мы уходим! Люди почти все здесь. Но есть проблема.

— Какая?

— Двое на восточном поле. Я послал за ними, но они не успели добежать. Грифоны… они кружат прямо над ними. Я не могу отправить туда еще людей — это верная смерть.

Иван Петрович посмотрел на восточное поле. Там, среди оплавленных проплешин и дымящихся воронок, метались две фигуры. Одна — женщина, судя по одежде, одна из поварих, которые пришли на ферму в начале голода. Вторая — ребенок. Мальчик лет десяти, сын одного из ремесленников. Они бежали к лесу, но грифон, заметив их, уже заходил на пике.

— Я отвлеку его, — сказал Иван Петрович.

— Чем?! — Эйнар в изумлении уставился на него. — У тебя же нет оружия!

— У меня есть кое-что другое.

Он развернулся и побежал обратно к дренажной канаве. У лаза его ждала Whisper. Она стояла, прижавшись спиной к земляной стене, и ее лицо было белым как мел. Она слышала все — крики, взрывы, гул грифонов — и ее нейро-интерфейс рисовал картину ада, который творился наверху.

— Ты куда?! — крикнул Кривой Нож, видя, что Иван Петрович не собирается лезть обратно в канаву.

— Отвлекать, — коротко бросил Иван. — Whisper, ты со мной. Мне понадобятся твои уши.

Она, не задавая вопросов, выбралась из канавы и встала рядом. Иван Петрович закрыл глаза и полностью погрузился в «Шёпот флоры».