Фермер симулятор: Жатва скорби

Звук был не громким. Скорее, тихим. Как будто лопнула струна. Белый свет на мгновение окутал Стража, и его хитиновая кора — та самая кора, которая была прочнее стали и могла выдержать удар тарана, — не загорелась. Она просто исчезла. Мгновенно обратилась в серый, невесомый пепел, который тут же осыпался вниз, подхваченный ветром.

Но Страж не упал. Его сердце — огромное, пульсирующее древесное ядро, скрытое глубоко внутри, — всё ещё было живо. Оно горело жёлтым светом, тем же светом, что и его глаза. И оно продолжало закрывать мельницу собой.

Иван Петрович стоял на земле, глядя на это, и кричал. Это был не крик тактика, не крик командира, отдающего приказы. Это был крик отца, видящего гибель своего сына. Он кричал так, что срывал голос, кричал так, что слёзы текли по его лицу, а он даже не замечал этого.

Луч погас. Архонт, видимо, израсходовал накопленную энергию и теперь отступал, чтобы перезарядить Искру. Грифоны развернулись и полетели обратно к холмам. А Страж всё ещё стоял, покачиваясь, и его сердце пульсировало всё медленнее и медленнее.

Иван Петрович бросился к нему. Споткнулся, упал, поднялся, снова побежал. Добежав, он упал на колени перед своим созданием, своим защитником, своим… да, своим сыном. Он положил руки на то, что осталось от коры, и почувствовал, как тепло уходит из неё.

Свечение в глазах Стража мерцало, как пламя свечи на ветру. Иван Петрович заглянул в эти глаза — те самые, что светили ему каждую ночь, те самые, что видели его в самые тёмные часы, — и прошептал:

— Прости меня. Прости, что не смог защитить тебя.

Свечение мигнуло. Последний раз. И погасло.

«Шёпот флоры» зафиксировал пустоту. В том месте, где только что был его Страж — живой, тёплый, родной, — теперь была абсолютная, звенящая пустота. Как будто из мира вырвали кусок и заполнили его ничем.

Иван Петрович стоял на коленях перед горой пепла, которая когда-то была его лучшим творением, и плакал. Он плакал так, как не плакал уже много, много лет — с тех пор, как умерла его жена. С тех пор, как он остался один в реальном мире. С тех пор, как он думал, что больше никогда не сможет никого полюбить.

Сзади тихо подошла Whisper. Она не видела слёз, но чувствовала боль — такую острую, такую глубокую, что она передавалась через «Шёпот флоры» даже ей. Она села рядом с Иваном Петровичем на холодную, покрытую пеплом землю и взяла его за руку.

— Он был хорошим, — сказала она тихо. — У него была добрая песня. Я всегда это говорила.

— Он был лучшим, — ответил Иван Петрович, не поднимая головы. — Он был всем, что у меня было.

— У тебя есть мы, — сказала Whisper. — У тебя есть я.

Иван Петрович долго молчал. Потом вытер слёзы рукавом — грубо, по-крестьянски, — и поднялся. Его лицо, только что бывшее маской боли, стало другим. Холодным. Решительным.

— Да, — сказал он. — У меня есть вы. И пока я жив, я не позволю этой твари уничтожить ещё кого-нибудь.

Он повернулся к мельнице. Там, у входа, стояли его люди — те, кто остался. Эйнар, мрачный и молчаливый. Кривой Нож, едва сдерживающий слёзы. Рейнджер, стиснувший зубы так, что желваки ходили ходуном.

— Все вниз, — скомандовал Иван Петрович. — В подвал. Сейчас же.

— — Часть 4. Приказ отступать

Подвал мельницы, обычно служивший лабораторией и хранилищем, теперь превратился в командный центр. Иван Петрович сидел за столом, окружённый глиняными табличками, и отдавал приказы. Его голос был спокойным, ровным, почти равнодушным — так говорят люди, которые перешли черту и больше не чувствуют боли. Только холодную, расчётливую решимость.

— Первое. Эйнар, ты возьмёшь всех людей — всех до единого — и уведёшь их на север. Там, в холмах, есть подземные гроты, которые я разведал несколько месяцев назад. Они глубокие, сухие и, главное, окружены минеральными породами. Священный Огонь их не возьмёт.

— Но как мы туда доберёмся? — спросил Эйнар. — Грифоны заметят нас.

— Не заметят, если вы пойдёте ночью и через лес, — ответил Иван Петрович. — Я отвлеку их. Устрою тут небольшое представление.

— Какое представление?

— Увидишь. Второе. Кривой Нож, ты отвечаешь за семенной фонд. Всё, что есть в подвале, — все таблички, все пробирки, все горшки — должно быть упаковано и готово к транспортировке. Ничего не оставлять. Ни одного семечка. Ты меня понял?

Кривой Нож, который никогда не видел своего наставника в таком состоянии, только молча кивнул.

— Третье. Whisper. Ты пойдёшь с Эйнаром. Будешь глазами и ушами отряда. Твоё зрение видит то, что не видят другие. Если грифоны приблизятся — ты почувствуешь их раньше всех.

— А ты? — спросила Whisper. — Что будешь делать ты?

— Я останусь здесь, — ответил Иван Петрович. — Буду держать оборону, пока вы не уйдёте. А потом… — он бросил взгляд на свинцовый ящик в углу. — Потом посмотрим.

— Я не уйду, — твёрдо сказала Whisper. — Я уже говорила тебе: я останусь с тобой. До конца.

— Это приказ, — начал было Иван Петрович, но Whisper перебила его:

— Я не твой солдат. Я твоя внучка. Ты сам так сказал. А внучки не бросают дедушек.

В подвале повисла тишина. Эйнар и Кривой Нож переглянулись. Иван Петрович долго смотрел на Whisper, и что-то в его глазах дрогнуло.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Ты останешься. Но если я прикажу уйти — ты уйдёшь. Без возражений. Договорились?

— Договорились, — ответила Whisper.

— Тогда — за работу. У нас мало времени.

Следующие несколько часов прошли в лихорадочной активности. Люди собирали вещи, грузили припасы на телеги, упаковывали семена в глиняные горшки и ящики. Кривой Нож носился между подвалом и лагерем, таская всё новые и новые порции. Эйнар строил отряд в походную колонну — молча, без лишних слов, одним своим видом внушая подчинённым спокойствие, которого сам, вероятно, не испытывал. Whisper, сидя на крыльце, вслушивалась в небо — её нейро-интерфейс улавливал отдалённые вибрации грифонов, которые всё ещё кружили над восточными холмами, готовясь к новой атаке.

Иван Петрович спустился в подвал в последний раз. Он подошёл к свинцовому ящику, отодвинул засов и открыл крышку. Внутри, в углублении, выложенном соком Поющей травы, лежал материнский клубень «Гнилого Картофеля» и несколько дочерних отростков. Они пульсировали всё тем же болезненным, зеленоватым светом, и их отростки слабо шевелились, словно ощупывая воздух.

— Ну что, — тихо сказал он, обращаясь к клубню. — Похоже, твой час настаёт.

Рядом с ящиком стояли пять контейнеров гномьей работы — те самые, которые он подготовил для Гюнтера и госпожи Чжоу, но не успел отправить из-за начала атак. В каждом из них лежал миниатюрный, модифицированный отросток, готовый к использованию. Иван Петрович взял один контейнер и положил его в заплечный мешок. Остальные оставил на месте.

Он поднялся наверх. У мельницы уже выстроилась колонна: около тридцати человек, нагруженных узлами и тележками. Многие из них были бледны, у некоторых дрожали руки, но никто не плакал и не жаловался. Эти люди прошли через голод, через страх, через «Тыквенную чуму» и налёт «Инквизиции». Они готовы были идти.

— Все готовы? — спросил Иван Петрович, выходя на крыльцо.

— Так точно, — ответил Эйнар.

— Тогда слушайте меня. Сейчас вы уходите. Идёте на север, через лес, к холмам. Там найдёте гроты — вход отмечен тремя большими валунами. Ждите меня там. Если через три дня я не приду — значит, не приду. Тогда командиром становится Эйнар. Он знает, что делать.

— А ты? — крикнул кто-то из толпы.

— Я остаюсь. Мне нужно закончить тут одно дело.

Он не стал объяснять, какое именно. Вместо этого он подошёл к Whisper, которая стояла у входа в мельницу, и взял её за руку.

— Ты готова?

— Готова, — ответила она. — Мы идём вместе.

Иван Петрович кивнул и повернулся к колонне.

— Всё. Уходите.

Люди двинулись. Медленно, с оглядкой, они потянулись цепочкой к северной границе, туда, где ещё несколько дней назад стояла Стена Плоти, а теперь зияла оплавленная прореха. Иван Петрович смотрел им вслед, пока последняя фигура не скрылась за деревьями, а потом повернулся к востоку. На холмах, в предвечернем свете, разгорались костры лагеря «Ястребов».

— Теперь наш черёд, — сказал он.

— —

Они остались вдвоём. Нет, не вдвоём — втроём. Иван Петрович, Whisper и мельница. Мельница, которая была для Ивана не просто зданием, а частью его самого. Её каменные стены, сложенные неизвестным архитектором ещё до того, как «Артара» стала игрой, помнили всё: его первые эксперименты с семенами, его первую победу над мародёрами, его первую встречу с Whisper. Она была домом. И теперь этот дом должен был стать полем боя.

Иван Петрович расхаживал по территории, отдавая мысленные приказы через «Шёпот флоры». Тем растениям, что ещё уцелели, он приказал сгруппироваться вокруг мельницы, создавая последний оборонительный рубеж. Кусты-Плеваки, лишённые маскировки, выстроились вдоль стен, как солдаты перед последним боем. Корни-удавки, те немногие, что ещё могли двигаться, затаились под землёй у входа. Бродячий корень — его самый старый и верный хищник, переживший не одну осаду, — занял позицию у подножия мельничного колеса.

— Я не чувствую Стража, — тихо сказала Whisper. Она сидела на крыльце, обхватив колени руками. — Его песни больше нет.

— Я знаю, — ответил Иван Петрович. — Но его жертва не была напрасной. Он дал нам время. И мы используем это время до конца.

Он подошёл к тому месту, где упал Страж, и наклонился. На земле, среди серого пепла, лежало то, что осталось от его сердца: небольшой, оплавленный кусочек древесины, всё ещё тёплый на ощупь. Иван Петрович бережно поднял его и положил в карман.

— Я найду способ оживить тебя, — прошептал он. — Когда-нибудь. Когда всё это кончится.

Ночь опустилась на Кровавые поля. Иван Петрович не зажигал огня — он не хотел привлекать внимание грифонов. Они с Whisper сидели в темноте, в подвале, при свете единственной масляной лампы, и говорили. Вспоминали. О том, как она впервые пришла на ферму — испуганная, голодная, с «Инквизицией» за спиной. О том, как он впервые увидел её у Плачущего источника и подумал: «Вот ещё один росток, который нужно пересадить». О том, как они вместе пропалывали грядки и пили чай на закате.

— Знаешь, — сказала вдруг Whisper, — я никогда не видела твоего лица. Но я знаю, какое оно. Тёплое. Как земля весной.

Иван Петрович промолчал. Он смотрел на неё — на эту слепую девочку, которая стала ему внучкой, — и чувствовал, как его сердце разрывается от боли и нежности одновременно.

— Если мы выживем, — сказал он наконец, — я покажу тебе, как сажать подсолнухи. Они поворачиваются к солнцу. И поют — ты бы слышала, как они поют.

— Я услышу, — улыбнулась она. — Обязательно услышу.

— —

Рассвет пятого дня принёс с собой дым.

Архонт, казалось, решил покончить со всем одним ударом. Его эскадрилья — теперь уже из семи грифонов — вылетела с восточных холмов и широким фронтом двинулась к мельнице. Они не тратили время на манёвры, не пытались обмануть защиту. Они просто летели, и каждый нёс в руках по небольшому артефакту — осколку Искры, видимо, позволявшему использовать Священный Огонь без прямой связи с Архонтом.

Иван Петрович стоял на крыльце мельницы и смотрел, как они приближаются. Рядом с ним, с луком в руках, стояла Whisper. Она не видела врагов, но стрелы в её колчане были наготове.

— Помнишь наш план? — тихо спросил Иван Петрович.

— Помню, — ответила она. — Не высовываться, пока ты не дашь сигнал.

— Правильно.

Первый удар обрушился на рощу, прикрывавшую мельницу с востока. Деревья, ещё вчера бывшие живыми, исчезли в одно мгновение. Второй удар — по зарослям кустарника у реки. Третий — по грядкам с морковью, которые чудом уцелели после предыдущих атак. Архонт выжигал всё, что могло служить укрытием, — методично, безжалостно, как будто косил траву.

Иван Петрович ждал. Он знал, что у него есть только один шанс.

Когда грифоны подлетели достаточно близко, он задействовал «Сладкую Вату». Споры-транквилизаторы — те самые, что когда-то вывели из строя целую армию вторжения, — поднялись в воздух густым, сладковатым облаком и окутали ближайшего грифона. Тот на мгновение замешкался, его крылья дрогнули — и в этот момент Whisper натянула тетиву. Её стрела, пущенная с точностью, которую мог дать только нейро-интерфейс, вонзилась в глаз всадника. Грифон, потеряв управление, начал падать.

— Есть! — крикнул Кривой Нож, наблюдавший из окна мельницы.

Но радость была недолгой. Архонт, увидев падение товарища, взмахнул рукой — и Священный Огонь ударил по облаку «Сладкой Ваты», мгновенно нейтрализовав его. Затем он направил луч на то место, откуда прилетела стрела. Whisper едва успела отпрыгнуть в сторону — каменное крыльцо, на котором она только что стояла, превратилось в оплавленное стекло.

— В подвал! — заорал Иван Петрович. — Живо!

Они бросились внутрь. За их спинами раздался грохот — это рухнула часть крыши, подожжённая Священным Огнём. Деревянные балки, служившие перекрытиями, вспыхнули, как спички, и через минуту весь верхний этаж мельницы был охвачен пламенем.

В подвале было темно и душно. Иван Петрович, задыхаясь, привалился к стене. Whisper, прижавшись к нему, пыталась отдышаться. Кривой Нож, спустившийся за ними, стоял, сжимая в руках бесполезный меч.

— Что теперь? — спросила Whisper.

— Теперь — ждать, — ответил Иван Петрович. — Они думают, что мы мертвы. Пусть думают.

Он подошёл к свинцовому ящику и открыл его. Зеленоватый свет, вырвавшийся наружу, осветил подвал.

— Пришло время использовать это, — сказал он.

— Ты уверен? — спросил Кривой Нож. — Это же… оно же может уничтожить всё.

— У нас нет выбора, — ответил Иван Петрович. — Если мы не остановим их сейчас, они уничтожат нас. А это… — он посмотрел на пульсирующий клубень, — это последнее, что у нас осталось.

Он взял контейнер с модифицированным отростком и направился к выходу из подвала.

— Сидите здесь, — приказал он. — Если я не вернусь через час — уходите через запасной ход. Он ведёт к реке. Там вы сможете скрыться.

— Я с тобой, — сказала Whisper и шагнула вперёд.

— Нет, — твёрдо произнёс Иван Петрович. — Ты останешься здесь. Это приказ. Ты обещала.

Whisper остановилась. Её лицо исказилось, но она не стала спорить. Только тихо сказала:

— Возвращайся.

— Обязательно, — ответил он.

И вышел в огонь.

— —

На поверхности творился ад. Мельница горела, её верхние этажи обрушились, и над руинами поднимался столб чёрного дыма. Поля вокруг были превращены в оплавленное стекло, и только кое-где ещё дымились остатки сада. Грифоны кружили над пожарищем, высматривая уцелевших.

Иван Петрович, пригибаясь, добежал до того места, где раньше стоял Бродячий корень. Корень, израненный и полумёртвый, ещё шевелился. Иван положил руку на его ствол и послал через «Шёпот флоры» последний приказ.

«Прости меня, старый друг. Но ты нужен мне ещё раз».

Корень, словно поняв его, медленно, с усилием, начал зарываться в землю. Туда, где на глубине нескольких метров проходила дренажная канава, ведущая к реке. Иван Петрович следовал за ним, и через несколько минут они оказались у самой воды.

Здесь, на берегу, его уже ждал давний союзник — речной ил, насыщенный спорами Светящегося мицелия. Иван Петрович достал из мешка контейнер с модифицированным клубнем «Гнилого Картофеля», сорвал печать и бросил клубень в ил.

— Расти, — сказал он. — Расти и жди.

Клубень, попав в питательную среду, начал пульсировать быстрее. Его отростки зарывались в ил, впитывая органику, минералы и споры. Через несколько минут на поверхности реки появились первые, едва заметные зеленоватые пузыри.

Иван Петрович выпрямился и посмотрел на небо. Грифоны, закончив облёт, возвращались к холмам. Архонт, видимо, решил, что дело сделано. Мельница разрушена. Поля выжжены. Враг повержен.

«Ничего, — подумал Иван Петрович. — Вы ещё не знаете, что я приготовил для вас».

Он развернулся и зашагал обратно к руинам.

— — Часть 5. Последний рубеж

Вечер пятого дня Иван Петрович встретил на пепелище. Он сидел на обломке обрушенной стены, которая когда-то была частью мельницы, и смотрел на закат. Солнце садилось за холмы, окрашивая небо в багряные тона. Те же тона, что и всегда. Но теперь этот багрянец казался не символом надежды, а цветом пролитой крови.

Рядом с ним, закутавшись в старый плащ, сидела Whisper. Она держала в руках лук — тот самый, из которого стреляла по грифонам, — и молчала. Кривой Нож, выбравшись из подвала, бродил по руинам, собирая уцелевшие вещи. Его лицо было чёрным от копоти, а руки дрожали — то ли от холода, то ли от пережитого ужаса.

— Мы потеряли почти всё, — тихо сказал он, подходя к Ивану Петровичу. — Мельница разрушена. Поля выжжены. Страж мёртв. Что у нас осталось?

— У нас остались мы, — ответил Иван Петрович. — И ещё кое-что.

Он рассказал им о том, что сделал на реке. О том, как посадил «Гнилой Картофель» в ил, смешанный со спорами. О том, что теперь река, питающая всю округу, станет медленной бомбой — если он, Иван Петрович, решит её активировать.

— Но это же убьёт не только «Ястребов», — прошептал Кривой Нож. — Это убьёт всех. Всех, кто пьёт эту воду. Всех, кто живёт вниз по течению.

— Да, — спокойно ответил Иван Петрович. — Поэтому я не буду активировать его. Пока не буду. Но если Архонт снова нападёт, если он попытается добить нас… тогда у меня не останется выбора.

— Это безумие, — сказал Кривой Нож.

— Это война, — ответил Иван Петрович.

Они сидели молча, глядя на закат. Где-то вдалеке, на восточных холмах, горели костры «Ястребов». Их было много — больше, чем вчера. Видимо, к Архонту подходили подкрепления. Или те, кто раньше колебался, теперь, увидев его мощь, решили присоединиться к победителю.

— Что будем делать дальше? — спросила Whisper.

Иван Петрович долго молчал. Потом встал, отряхнул пепел с одежды и сказал:

— Будем жить. Будем работать. У нас есть семена. У нас есть знания. У нас есть гроты на севере, где можно укрыться. Мы потеряли дом — но не потеряли себя. Мы начнём сначала. Как начинали уже много раз.

— А как же Архонт? — спросил Кривой Нож.

— Архонт? — Иван Петрович усмехнулся — впервые за несколько дней. — Архонт думает, что победил. Пусть думает. Пусть празднует. Пусть строит свои планы. А мы пока… мы пока сделаем то, что умеем лучше всего.

— Что именно?

— Будем ждать, — ответил он. — Ждать, когда он допустит ошибку. А он её допустит. Все, кто слишком уверен в своей победе, рано или поздно допускают ошибку. И тогда…

Он не закончил. Но в его глазах, отражавших багряный закат, горел тот самый огонёк, который Whisper «видела» даже сквозь свою слепоту. Огонёк холодной, расчётливой, непоколебимой решимости. Огонёк человека, который потерял всё, но не сдался.

Они собрали остатки вещей и двинулись на север. Туда, где в холмах, под защитой минеральных пород, их ждали уцелевшие члены «Колхоза». Туда, где в подземных гротах, освещённых светящимся мхом, им предстояло начать новую жизнь. Туда, где в свинцовом ящике, среди глиняных горшков и каменных плит, пульсировал зелёный огонёк — последний, самый страшный козырь старого агронома.

За их спинами, на руинах мельницы, догорали последние угли. Ветер, прилетевший с востока, поднимал в воздух серый пепел и нёс его над Кровавыми полями. Тем самым пеплом, который ещё недавно был живыми растениями, живыми существами, живой надеждой. Теперь это была просто пыль.

Но Иван Петрович знал: пепел — это не конец. Это начало. Самое лучшее удобрение — это пепел. На пепле вырастают самые сильные, самые живучие растения. Те, что прошли через огонь и не сломались. Те, что знают цену жизни, потому что смотрели в лицо смерти.

— Мы ещё вернёмся, — сказал он, останавливаясь на вершине холма и оглядываясь на то, что осталось от его фермы. — Мы обязательно вернёмся.

И в этот момент ему показалось — или он действительно увидел? — что на выжженной земле, там, где когда-то стоял Дендроид-страж, пробивается крошечный, бледно-зелёный росток. Росток, который тянулся к закатному солнцу всеми своими листочками.

— Смотри, — прошептала Whisper, которая тоже почувствовала это. — Жизнь. Жизнь возвращается.

Иван Петрович долго смотрел на этот росток. Потом развернулся и зашагал дальше. Впереди была ночь. Холодные холмы. Подземные гроты. Неизвестность.

Но в его сердце, несмотря ни на что, горел свет.

— —

Конец главы.

Глава 2. Агония зелени

Часть 1. Тщетность защиты

Иван Петрович не спал третьи сутки. Виртуальное тело, конечно, могло обходиться без сна значительно дольше, чем реальное — спасибо щадящим настройкам нейро-интерфейса, которые разработчики когда-то ввели для самых увлеченных игроков, — но психика, нервы, воля истощались независимо от механик. Он чувствовал себя так, словно его пропустили через жернова. Каждая мышца ныла, хотя мышц в виртуальности не существовало. Каждый сустав скрипел, хотя персонаж не страдал артритом. Это была боль другого рода — фантомная, глубинная, та, что гнездится не в теле, а где-то в промежутке между сознанием и его цифровым отражением.

Он сидел в подвале, при свете единственной масляной лампы, и смотрел на разложенные перед ним глиняные таблички. Их было много — целая библиотека его агрономических изысканий, накопленная за месяцы войны. «Морозостойкость: результаты скрещивания озимой пшеницы с геном полярного мха». «Светящийся мицелий: подавление магического фона». «Тыква-мина: селективность по гильдейской ауре». «Огненная лихорадка: активация спор при контакте с магическим пламенем». Раньше эти таблички приносили ему уверенность. Теперь они выглядели как надгробные плиты. Надгробные плиты его знаний, его опыта, его стратегий, которые оказались бесполезны против того, что принес с собой Архонт.

Он взял одну из табличек — ту, что была исписана прошлой ночью, — и перечитал собственные выводы. Буквы, выведенные тыквенным семечком, прыгали в неровном свете лампы.

«Священный Огонь. Предположительно — мета-сущность, не подчиняющаяся законам стандартной игровой магии. Игнорирует резисты. Не имеет температуры в обычном понимании. Воздействует на саму концепцию органической жизни. Металлы инертны. Минералы инертны. Вода инертна, но испаряется при контакте. Вывод: защитный экран из металлической пыли или водяной завесы теоретически возможен, но практически нереализуем в масштабах фермы. Время, необходимое для создания такого экрана, превышает время, оставшееся до полного уничтожения обороны».