Фермер симулятор: Жатва скорби

Whisper почти не отходила от него. Она помогала ухаживать за растениями, вслушиваясь в их «песни» и сообщая Ивану о малейших изменениях в их состоянии. Ее нейро-интерфейс, способный различать тончайшие оттенки звука, был незаменим: она могла определить, что растение заболело, задолго до появления внешних признаков. Иван Петрович, в свою очередь, учил ее всему, что знал сам. Как смешивать грунт. Как подбирать удобрения. Как скрещивать виды, чтобы получить нужные свойства. Это было похоже на передачу знаний от отца к дочери. Или от деда к внучке. И в эти моменты, работая бок о бок с Whisper в тусклом свете масляной лампы, Иван Петрович почти забывал о том, что творится наверху.

Но реальность всегда напоминала о себе. Каждые несколько дней Архонт совершал облет территории. Его грифоны проносились над холмами, выискивая уцелевших. Иногда они сбрасывали что-то вроде световых бомб — небольших зарядов «Священного Огня», которые взрывались при падении, выжигая все живое в радиусе нескольких десятков метров. Эти бомбардировки не причиняли вреда тем, кто прятался в гротах — минеральные породы надежно защищали от излучения, — но они служили постоянным напоминанием: враг рядом. Враг ждет. Враг не успокоится, пока не уничтожит последний росток.

И все же Иван Петрович ждал. Ждал и работал. Работал и верил. Верил и помнил. Помнил каждое растение, которое потерял. Каждого человека, которого не смог спасти. Каждый луч «Священного Огня», который вгрызался в его землю.

Он помнил — и ждал своего часа.

Часть 5. Тишина и обещание

На исходе второй недели их подземной жизни Иван Петрович впервые за много дней позволил себе выйти на поверхность не по необходимости, а просто так — чтобы подышать свежим воздухом и посмотреть на небо. Он выбрался из гротов на рассвете, когда патрули «Ястребов» еще спали, и сел на валун у входа, глядя на восток. Солнце, багровое и огромное, поднималось над холмами, окрашивая небо в привычные тревожные тона. Те же тона, что и всегда. Но теперь этот багрянец казался не символом надежды, а цветом пролитой крови. Крови его растений. Крови его Стража. Крови его друзей.

Рядом с ним, закутавшись в старый плащ, сидела Whisper. Она держала в руках кружку с травяным отваром — последним, заваренным из запасов Поющей травы, которые удалось спасти. Отвар был горьковатым, с привкусом дыма, но все равно согревал.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— О будущем, — ответил Иван Петрович. — О том, что будет, когда все это закончится.

— А это когда-нибудь закончится?

— Должно. Все когда-нибудь заканчивается. Даже война. Даже жизнь.

Он замолчал, глядя на догорающий горизонт. Потом вдруг сказал:

— Знаешь, когда я был молодым, я мечтал о многом. Стать инженером. Построить мост. Объездить мир. А потом поступил в сельхозинститут — на спор. И остался. И всю жизнь проработал с землей. Когда я вышел на пенсию, я думал: ну всё, отпахал свое. Теперь можно отдыхать. Копаться в огороде, возиться с внуками, пить чай на веранде. А потом внук подарил мне эту капсулу, и я попал сюда. И знаешь, что я понял?

— Что?

— Что я никогда по-настоящему не жил. Там, в реальном мире, я просто существовал. Ждал, когда закончится работа. Ждал, когда вырастет урожай. Ждал, когда приедет внук. Я всегда чего-то ждал, вместо того чтобы просто быть. А здесь… здесь я нашел себя. Здесь я стал тем, кем всегда хотел быть. Не инженером. Не путешественником. Даже не просто агрономом. Я стал… творцом. Я создавал жизнь. Я защищал ее. Я терял ее, но создавал снова. И даже сейчас, когда всё, что я создал, превратилось в пепел, я не жалею. Потому что я жил. По-настоящему жил.

Whisper долго молчала. Потом тихо спросила:

— Ты вернешься? В реальный мир?

— Когда-нибудь. Но не сейчас. Сейчас у меня здесь незаконченное дело.

— Какое?

Иван Петрович не ответил. Он смотрел на восток, где в утренней дымке уже проступали силуэты грифонов, и думал. Думал о том, что его час еще не настал. Что «Гнилой Картофель» еще не активирован. Что река, питающая всю округу, еще не превратилась в ядовитое месиво. И что пока он жив, пока у него есть силы и воля, он будет бороться. За свою землю. За своих людей. За свою внучку. За каждый росток, который еще можно спасти.

— Я обещаю тебе, — сказал он вдруг, поворачиваясь к Whisper. — Я обещаю, что мы вернемся. Что мы отстроим мельницу заново. Что мы посадим новые поля. Что Золотая пшеница снова будет петь по утрам. Я не знаю, сколько времени это займет. Может быть, недели. Может быть, месяцы. Может быть, годы. Но мы вернемся.

— Я знаю, — ответила Whisper. — Я всегда это знала.

Она взяла его за руку, и они еще долго сидели так, глядя на восходящее солнце. Где-то в пещере, в дальнем углу, пульсировал зеленый огонек. Где-то на руинах мельницы медленно остывали оплавленные камни. Где-то на восточных холмах Архонт, проснувшись в своем шатре, проверял заряд «Искры» и планировал новую атаку.

Но здесь, на валуне у входа в гроты, было тихо. И в этой тишине, в этом холодном, предрассветном воздухе, в этой горьковатой смеси пепла и надежды, Иван Петрович чувствовал, что он еще не побежден. Что его война только начинается.

Он поднялся, отряхнул пепел с одежды и зашагал обратно в пещеру. Впереди был новый день. Новые заботы. Новые планы. Впереди была жизнь. И пока он жив — жива и его земля.

Конец главы.

Глава 3. Скорбь и гнев

Часть 1. Скорбь и пепел

В гротах пахло сыростью, золой и застарелым, глухим отчаянием. Этот запах не выветривался уже которую ночь — он впитался в одежду, в волосы, в каменные стены, словно сам воздух здесь был пропитан горем. Светящийся мох на сводах давал ровное, мертвенное свечение, достаточное, чтобы различать лица, но недостаточное, чтобы разогнать тени, залегшие под глазами у каждого, кто нашёл здесь убежище.

Иван Петрович сидел в дальнем углу пещеры, у маленького очага, который он соорудил из обломков глиняного горшка и остатков масла. Он не грелся — просто смотрел на огонь. В его ладони, заскорузлой и покрытой шрамами от виртуальной работы, лежал кусочек оплавленного дерева. То, что осталось от Дендроида-стража. От его сердца.

В очаге тихо потрескивали угли. Иван Петрович не шевелился. Его лицо, обычно выражавшее ворчливую, но живую сосредоточенность, сейчас было пустым. Таким пустым, каким бывает поле после пожара, когда уже ни одно семя не сможет прорасти без посторонней помощи. Взгляд, устремлённый на пламя, ничего не выражал. Ни боли, ни гнева, ни надежды. Только бесконечную, глухую усталость.