Новая я

Я смотрю на свою одежду, в которой приехала. Любимые, выношенные до дыр джинсы, которые стали мягкими, как вторая кожа. Теплый, уютный свитер, который связала мне бабушка (она умерла три года назад, но свитер до сих пор хранит ее запах, и когда я в него зарываюсь, мне кажется, что она рядом). Я должна сдать это все. На три долгих, бесконечных недели.

— Быстрее, быстрее, не копаемся! — подгоняет куратор, постукивая ручкой по столу.

Я захожу в тесную кабинку для переодевания. Ткань казенной формы колется, штаны велики и болтаются мешком, футболка висит безобразно, как на вешалке. Смотрю на себя в маленькое, мутное зеркало, приклеенное к стенке кабинки. Из зеркала на меня смотрит серая, бесформенная фигура без признаков пола и возраста. Лицо бледное, глаза пустые. Я сливаюсь со стенами, становлюсь частью этого серого, безликого мира.

— Готова? — кричат снаружи нетерпеливо.

Выхожу, несу свою родную одежду в охапке, как убитого ребенка. Ее забирают, грубо заворачивают в целлофановый пакет, клеят бумажку с моей фамилией и уносят в недра склада. Все. Прощай, бабушкин свитер. Прощай, моя прежняя жизнь. Там, в этом пакете, осталось все, что связывало меня с домом.

Нас ведут в жилой корпус. Коридоры здесь такие же бесконечные, как и везде, с рядами одинаковых дверей через равные, унылые промежутки. Останавливаются у одной из них.

— Здесь твоя комната, — куратор кивает мне. — Соседка уже заселилась, знакомьтесь.

Захожу внутрь. Комната маленькая, тесная, на двоих. Две железные кровати с тумбочками, два встроенных шкафа-купе, письменный стол у зарешеченного окна. На одной из кроватей уже сидит Аня — та самая девушка с розовым чемоданом. Она тоже переоделась в казенную серую форму и без своего яркого чемодана стала совсем незаметной, почти призрачной.

— Привет, — говорит она тихо, смущенно улыбаясь. — Я Аня.

— Варя.

Я плюхаюсь на свою кровать. Пружины жалобно скрипят, прогибаются. Матрас тонкий, жесткий, как фанера. На подушке аккуратно сложены выстиранная простыня и колючее казенное одеяло в пододеяльнике. Надо застилать, обустраиваться. Надо делать хоть что-то. Но я просто сижу, как чурбан, и смотрю в окно. Там, за решеткой (зачем здесь решетки, первый этаж ведь, для безопасности, наверное), виднеется клочок серого, свинцового неба и черные, голые верхушки елей.

— Ты в первый раз в таких местах? — робко нарушает тишину Аня.

— Ага.

— Я тоже, — она замолкает на секунду, потом добавляет совсем тихо: — Страшновато немного.

Поворачиваюсь к ней. Она теребит край казенного одеяла, смотрит в пол. Глаза у нее огромные, влажные, как у загнанного зверька.

— Не бойся, — говорю механически. Голос звучит плоско, безжизненно, но Аня, кажется, не замечает.

— Тут говорят, психологи очень хорошие работают, — продолжает она, словно пытаясь убедить саму себя. — Помогают. Мама сказала, что я должна проработать свои страхи и научиться общаться с людьми. Я очень стеснительная, понимаешь? Мне трудно с новыми людьми, страшно. А здесь, наверное, научат, помогут.

— Наверное.

— А у тебя что? — Аня смотрит на меня с живым, неподдельным интересом. Ей и правда интересно, она не просто так спрашивает, для проформы. Она хочет общаться, хочет дружить, верит, что здесь ей помогут. А я?

— У меня… пустота, — выдыхаю я, глядя в окно. — Внутри пусто. Даже не знаю, как объяснить.

Аня кивает, хотя по ее лицу видно, что она не совсем понимает, о чем я.

— Это, наверное, тоже проблема, — говорит она серьезно. — Раз ты здесь.

— Наверное.

Снова замолкаем. Я опять смотрю в окно, на серое небо и голые ветки. Аня возится с простынями, пытаясь хоть как-то заправить кровать. У нее ничего не выходит, простыня комкается, сползает. Я сижу и тупо наблюдаю за ее мучениями. Надо бы помочь, подсказать. Раньше я бы помогла. А сейчас — просто сижу и смотрю.

В коридоре неожиданно раздается резкий, противный звонок, как в школе. Мы обе вздрагиваем. Потом голос из динамиков, усиленный, гулкий: «Всем построиться в холле первого этажа через десять минут. Первое организационное собрание. Опоздавшие будут наказаны».

Аня испуганно смотрит на меня.

— Это всегда так будет? — шепчет она.

— Наверное.

Встаю, машинально одергивая безобразную серую форму. Бесформенная, как я.

— Пойдем? — спрашиваю у Ани.

Она быстро кивает, кое-как набрасывает простыню на матрас, и мы выходим в коридор. Там уже течет людской поток — такие же серые, безликие фигуры, одинаковые, как солдатики. Я вливаюсь в этот поток и вдруг с ужасающей ясностью понимаю: вот оно. Я стала частью конвейера из моего страшного сна. Тем, кого везут.

И в этом есть что-то почти успокаивающее. Потому что когда ты — всего лишь деталь на бесконечной ленте, можно ни о чем не думать. Можно ничего не чувствовать. Просто двигаться в такт со всеми, подчиняясь общему ритму.

Мы входим в холл. Нас рассаживают на пластиковых стульях, расставленных ровными рядами. Впереди — небольшая сцена с трибуной. На стенах снова эти дурацкие, кричащие плакаты. «Твой успех в твоих руках!», «Стань лучшей версией себя!». Яркие краски больно бьют по глазам.

На сцену выходит высокий мужчина, импозантный, с благородной сединой на висках, в строгом, дорогом костюме. Лицо у него гладкое, без единой морщинки, как у пластиковой куклы. Он широко, ослепительно улыбается, но глаза его остаются холодными, изучающими, как у рептилии.

— Добрый вечер, дорогие ребята, — начинает он, и голос у него глубокий, бархатный, поставленный, заполняет собой весь холл, проникает в каждую клеточка. — Меня зовут Виктор Андреевич, я основатель и бессменный руководитель центра «Новая Я». От всей души рад приветствовать вас в нашем небольшом, но очень уютном и, смею надеяться, продуктивном мире.

Он делает эффектную паузу, медленно обводя взглядом застывший зал.

— Вы здесь не просто так, поверьте. Вы здесь потому, что в вашей жизни наступил тот самый момент, когда все старое перестало работать. Старые модели поведения, старые эмоциональные реакции, старые, привычные способы быть счастливым — все это дало трещину, рассыпалось в прах. И знаете что? Это абсолютно нормально. Это не катастрофа. Это — огромная возможность. Шанс построить себя заново.

Я слушаю его голос, и он меня гипнотизирует, завораживает, как удав кролика. Он говорит так уверенно, так гладко, так правильно. Кажется, что он и вправду знает, о чем говорит. Что он и вправду может помочь.

— Здесь, в стенах «Новой Я», мы поможем вам пересобрать себя по кирпичику, — продолжает он, расхаживая по сцене. — Представьте, что вы — сложнейший, тонко настроенный механизм. Некоторые детали в этом механизме износились, некоторые — сломались окончательно, некоторые — просто не подходят, они чужеродны. Мы аккуратно разберем вас на составные части, проведем глубочайшую диагностику, заменим все, что мешает вам нормально функционировать. И соберем вас заново. Новую версию вас. Лучшую, совершенную версию.

«Пересобрать». «Разберем на части». Слова эти гулко отдаются в голове, падают в пустоту, как камни в глубокий колодец. Я вспоминаю свой сон про конвейер, про безжалостные механические руки, и мне становится по-настоящему холодно, хотя в холле натоплено.

— Процесс этот будет непростым, я вас сразу предупреждаю, — голос Виктора Андреевича становится проникновенным, почти отеческим. — Будет больно. Будет страшно. Но только пройдя через эту боль и этот страх, вы сможете, наконец, стать теми, кем должны быть по праву рождения. Мы не обещаем вам легких путей. Мы обещаем вам гарантированный результат.

Он снова улыбается своей пластмассовой, безупречной улыбкой. Зал молчит, завороженный. Кто-то рядом со мной нервно шмыгает носом. Аня вцепилась в подлокотники побелевшими пальцами и смотрит на сцену с какой-то болезненной смесью надежды и животного ужаса.

— А теперь идите ужинать, знакомиться, обживаться на новом месте, — Виктор Андреевич делает широкий, приглашающий жест. — Завтра с утра начнется ваша новая, настоящая жизнь. — Он выдерживает театральную паузу и добавляет совсем тихо, почти по секрету: — Добро пожаловать домой, ребята. Домой к себе настоящим.

Всё вокруг приходит в движение, встает, шумит, двигается к выходу. А я сижу, как пришибленная, не в силах пошевелиться. «Домой к себе настоящим». А если меня настоящей — нет? Если есть только липкая, серая пустота и бесконечный снегопад внутри? Что тогда со мной сделают здесь? Найдут способ заполнить эту пустоту чем-то другим? Или просто признают окончательно бракованной и отправят в утиль?

Игнат, проходя мимо, дергает меня за рукав толстовки.

— Эй, Варя, вставай, заснула, что ли? А то без ужина оставят, нам же еще силы нужны для перековки.

Я встаю и плетусь за ним. В коридоре светло, людно, шумно. Все галдят, обсуждают, знакомятся. А я плыву в этом людском море, как слепая рыба в мутной, илистой воде.

— Ну и цирк, — цедит Игнат сквозь зубы, оглядываясь по сторонам. — «Пересобрать себя». Прямо фабрика какая-то по производству людей. Интересно, нас тут в конце в роботов превратят или как?

Я смотрю на него. Он криво усмехается, но в глазах у него тоже затаилась тревога. Просто он привык прятать все за этой дурацкой, циничной броней.

— А если и вправду превратят? — спрашиваю, сама не зная зачем.

— Тогда будем самыми крутыми роботами в этом гадюшнике, — он усмехается еще шире. — С драконами на плече и полным отсутствием мозгов.

Мы заходим в столовую. Здесь пахнет едой — приторно-знакомо, гречкой и подгоревшими котлетами. Длинные ряды столов, за ними сидят такие же серые люди в такой же серой форме, жуют, переговариваются вполголоса. Я беру поднос, беру еду — мне все равно что, лишь бы заполнить тарелку, — и сажусь за первый попавшийся свободный стол. Игнат плюхается напротив. Аня робко пристраивается рядом.

Смотрю в тарелку. Гречка, котлета, стакан мутного компота. Обычная, стандартная еда. Но я не чувствую голода. Просто механически подношу ложку ко рту, жую, глотаю. Вкуса почти нет, одни рецепторы.

— Невкусно? — участливо спрашивает Аня.

— Нормально, — пожимаю плечами.

— А мне вкусно, — она робко улыбается. — Я вообще мало где была, в лагерях никогда. Для меня тут все новое и интересное.

— Радуйся, пока не началось, — Игнат отправляет в рот целую котлету, чавкает. — Завтра начнут нас «пересобирать». Посмотрим, что это за хрень такая.

Я доедаю безвкусную гречку, запиваю компотом. Смотрю в окно столовой. Там уже совсем стемнело, и в этой густой темноте светятся только желтые прямоугольники окон корпусов да редкие фонари на центральной аллее. Лагерь «Новая Я». Место, где мне должны помочь найти себя. А я сижу и думаю: а надо ли оно вообще, это «себя»? Может, проще и легче быть пустой, безликой, ничьей? Может, эта пустота и есть моя единственная, настоящая суть?

Мы идем в комнату. Аня быстро засыпает — она вымоталась за день, нанервничалась, набегалась. А я лежу на жесткой, скрипучей кровати, смотрю в потолок, по которому, как и дома, пляшут беспокойные тени от уличных фонарей. И слушаю тишину. Здесь она другая, не домашняя. Здесь она звенит, гудит, давит.

И в этой чужой, давящей тишине я снова слышу свой внутренний голос, который не дает покоя, который шепчет, что я пустая, бракованная, никчемная. Но сейчас он шепчет тише, чем обычно, словно устал. Может быть, потому что вокруг столько новых, непривычных впечатлений, что даже пустота немного отступает, теряется. Или потому что я слишком вымоталась, чтобы прислушиваться к нему.

Завтра все начнется. Завтра меня будут пересобирать. Закрываю глаза и изо всех сил стараюсь представить, что я — не человек, а механизм. Меня аккуратно разбирают на части, чистят, смазывают, меняют сломанные детали. И когда собирают заново, я вдруг чувствую… что-то смутно-теплое, отдаленно похожее на надежду.

Но это, скорее всего, просто сон. Усталость играет со мной злые шутки.

Глава 4. Первичный отсев

Меня выдергивают из сна, как морковку с грядки — без жалости, грубо, решительно. За окном еще ни намека на рассвет, только густая, непроглядная темень, которую даже не пытаются разбавить редкие фонари. В коридоре грохот, топот, хлопанье дверей, и этот противный, усиленный динамиками голос врезается в уши, разрывая остатки сонного оцепенения: «Подъем! Через тридцать минут общее построение в холле. Опоздавшие останутся без завтрака. Повторяю: опоздавшие останутся без завтрака!»

Аня уже вскочила, заметалась по комнате, как угорелая, нашаривая ногами тапки.

— Варя, вставай скорее! — она трясет меня за плечо, и голос у нее тонкий, испуганный. — Опоздаем же, слышишь? Без завтрака оставят!

С трудом разлепляю веки. Тело ломит так, словно я не спала, а всю ночь разгружала вагоны с углем. Голова чугунная, мысли вязкие, как патока. Но я встаю. Послушно, как солдат по команде «встать». Потому что надо. Потому что так здесь положено. Потому что выбора, кажется, больше нет.

В холле уже яблоку негде упасть. Все в одинаковой серой, мешковатой форме, сонные, взлохмаченные, с опухшими со сна лицами. Кто-то отчаянно зевает, прикрывая рот ладонью, кто-то трет глаза кулаками, кто-то уже вовсю перешептывается, знакомится, обменивается первыми впечатлениями. Нас выстраивают в шеренги, как новобранцев в казарме. Кураторы в белых халатах снуют между рядами, пересчитывают, сверяются со списками в планшетах, делают пометки.

— Так, внимание! — Елена Сергеевна громко хлопает в ладоши, привлекая всеобщее внимание. — Сейчас организованно идем на завтрак. После завтрака — обязательные медицинские процедуры и первое психологическое тестирование. Сегодня очень важный день, ребята. Мы начнем по-настоящему, глубоко знакомиться с каждым из вас.

«По-настоящему». Интересно, что скрывается за этим сладким словом? Какие такие «настоящие» знакомства нас ждут?

В столовой на завтрак дают жидкую, мутную кашу, отдающую мыльной пеной. Каша безвкусная, но горячая, пар так и валит от тарелки. Я ем механически, глядя в одну точку на стене. Напротив сидит Игнат, с брезгливым видом ковыряется ложкой в своей порции, словно ожидая увидеть там что-то живое.

— Слыхали новость? — говорит он вполголоса, наклоняясь ко мне. — Сегодня это самое тестирование. Говорят, психологические тесты замороченные, а потом — распределение по группам.

— По каким группам? — Аня смотрит на него с любопытством и тревогой.

— По поломкам, надо полагать, — усмехается Игнат. — Кто социофоб — в красный угол, кто агрессивный — в синий, кто просто дурак — в желтый.

— Сам ты дурак, — бурчит парень за соседним столом, тот самый коренастый спортсмен с короткой стрижкой. — И вообще, чего ты тут умничаешь, если сам сюда попал?

— А я здесь, потому что у меня родители — законченные идиоты, — парирует Игнат без тени обиды, скорее даже с удовольствием. — А вовсе не потому, что со мной самим что-то не так.

— Со всеми, кто сюда попал, что-то не так, — раздается тихий, бесцветный голос справа.

Я поворачиваю голову. Девушка, которую я раньше не замечала в общей массе. Темные, почти черные волосы закрывают половину лица, под глазами — глубокие, синюшные тени, губы закушены в нитку. Она сидит совершенно одна, чуть поодаль от всех, и смотрит в свою тарелку невидящим взглядом.

— Ты откуда знаешь? — Игнат сразу цепляется за ее слова.

— Потому что нормальных сюда не отправляют, — отвечает она все так же ровно, не поднимая головы. — Нормальные сидят дома, в школу ходят, с друзьями гуляют. А мы все здесь — бракованные.

Слово это врезается в меня, как острый осколок. Бракованные. Я сама так про себя думала сотни раз, но слышать это со стороны, от почти незнакомого человека, — странно и больно. Как будто мы все здесь собрались, чтобы подтвердить страшный диагноз: да, мы не такие, как все, мы сломанные, дефектные, и нас будут чинить, перебирать, собирать заново, как старые часы.