Новая я

— Мам, я не хочу.

— Варя, — мама садится напротив, берет мою холодную руку в свои теплые, живые ладони. — Ты сама не своя в последнее время. Я же вижу, я переживаю. Может, там, со специалистами, тебе правда помогут? Это же не наказание, это подарок, шанс, понимаешь? Шанс все изменить.

«Шанс». Смешное, пустое слово. Шанс на что? Стать такой же пластмассовой, улыбающейся куклой, как эти с обложки? Шанс научиться притворяться еще лучше, еще убедительнее, чтобы никто и никогда не догадался, что внутри — пустота?

Смотрю в мамины глаза. В них плещется такая знакомая смесь: тревога, любовь, усталость и отчаянная, цепляющаяся за соломинку надежда. Она правда хочет как лучше. Она свято верит, что это поможет. Она просто не знает, что со мной делать, и ухватилась за первую попавшуюся яркую картинку, как утопающий за соломинку.

И я киваю, потому что легче кивнуть, чем спорить и что-то доказывать. Потому что спорить — это хоть как-то чувствовать, а я сейчас на это не способна. Потому что мне, в сущности, уже все равно.

— Хорошо, мам.

Мама облегченно выдыхает, улыбается уже по-настоящему, счастливо, целует меня в лоб.

— Вот и умница моя. Все будет хорошо, вот увидишь. Я в тебя верю.

Смотрю на брошюру. Под улыбающимися, сияющими лицами — мелкий, противный шрифт: «Индивидуальный подход, глубокая проработка личности, гарантия результата».

Беру брошюру в руки. Бумага гладкая, скользкая, холодная, совсем как зеркало.

И вдруг боковым зрением замечаю что-то странное. В темном, погасшем экране телевизора, стоящего в углу кухни, маячит мое собственное отражение. Неразличимый, размытый силуэт в полумраке. И мне на мгновение кажется, что это оно смотрит на меня. Не я на него, а именно оно, то, другое, — на меня. Ждет чего-то. Прислушивается к нашему разговору.

Я отворачиваюсь первой.

— —

Ночью сна — ни в одном глазу. Лежу на спине, как солдат в казарме, и тупо пялюсь в белый потолок. По нему, как по экрану, скользят тени от фар редких машин. Полосы света бесшумно пробегают от окна до двери, исчезают, чтобы через минуту появиться снова. Я считаю их. Одна, две, три, четыре… Одиннадцать машин проехало за пять минут. Я отдаю себе отчет, что это занятие — абсолютно бессмысленное, идиотское. Но это хоть что-то. Это заполняет время, не дает мозгам окончательно заплесневеть.

В голове, как заноза, застряла брошюра. «Новая Я». А что, собственно, не так со старой? Старая я… кто она? Пытаюсь нашарить в памяти хоть какие-то картинки из прошлого года. Всплывают обрывки, как старая, порванная пленка: вот я сижу в столовой с Ленкой, и мы заливисто хохочем над чем-то дурацким; вот я рисую акварелью закат, и краски ложатся именно так, как я хочу; вот я иду по парку в наушниках и громко подпеваю «СплИну»; вот я краснею, когда Пашка проходит мимо. Это я? Или это просто чужие фотографии, которые мне когда-то показали и сказали: «Это ты, запомни»?

Закрываю глаза. В темноте легче. Там нет зеркал, нет отражений, нет лишних вопросов.

Но голос — есть. Тихий, въедливый, гадкий. Он сидит глубоко в затылке, свернувшись калачиком, и монотонно бубнит: «Ты — пустота. Ты никому не нужна такая. Ты даже сама себе не нужна. Ты просто ходячая оболочка, которая притворяется живой. С тобой что-то не так. И никогда уже не станет так, как надо».

— Заткнись, — шепчу в подушку, зарываясь лицом.

Но ему плевать на мои просьбы. Он никогда не затыкается.

Включаю телефон, щурясь от яркого света. Снова листаю ленту. Кто-то выложил невероятной красоты фото заката над морем. Кто-то написал: «Как же хорошо жить!» Кто-то поставил сторис с мурчащим котом. Жизнь кипит, бурлит, пенится по ту сторону экрана.

А здесь, по эту сторону, в моей комнате, в моей голове, в моем безвольном теле — только тишина и медленный, бесконечный серый снегопад.

Смотрю на время: 3:14. Утром вставать в школу. Снова притворяться живой. Снова улыбаться механической улыбкой. Снова говорить нужные слова. Снова делать вид.

Закрываю глаза и изо всех сил пытаюсь представить, что проваливаюсь сквозь кровать, сквозь пол, сквозь все этажи, глубоко под землю, туда, где темно, тихо и где никто и никогда не потребует, чтобы ты была собой. Потому что там даже этого слова не знают — «быть собой».

Но я не проваливаюсь. Я просто продолжаю лежать и смотреть, как по потолку ползут тени, пока за окном не начинает медленно, неохотно сереть.

А когда утро все-таки наступает, я встаю, плетусь в ванную и встаю перед зеркалом.

Девушка там — все та же. Чужая, пустая, с глазами, в которых нет ни единой мысли.

Я выдавливаю из себя улыбку. Ей.

— Сегодня пятница, — сообщаю я этому призраку. — Еще один день.

Она беззвучно кивает.

И мы расходимся по своим углам, чтобы встретиться снова, когда стемнеет.

Глава 2. Матрица достижений

Я сижу на подоконнике в школьном коридоре уже, наверное, целую вечность. Ноги безвольно свесила вниз, головой прижалась к ледяному стеклу — оно принимает мой жар, не задавая лишних вопросов. За окном моросит нудный, бесконечный дождь, капли неторопливо сползают по стеклу, обгоняют друг друга, сливаются в тонкие, извилистые ручейки. Я выбираю одну, самую медленную, и слежу за ней. Она ползет мучительно долго, то и дело замирает, словно раздумывая, а потом вдруг рывком догоняет остальных, вливается в общий поток. Как будто у нее есть цель, маленькая и глупая, но цель: доползти донизу, упасть в общую лужу, стать частью чего-то большего, чем она сама.

У меня такой цели нет.

В кармане настойчиво, противно вибрирует телефон. Достаю, смотрю на экран. Мама. Четыре пропущенных за последний час. И веер сообщений, которые становятся все тревожнее: «Ты где?», «Почему не берешь трубку?», «Варя, немедленно ответь, я уже волнуюсь!», «Если тебя нет в школе, я звоню классной руководительнице».

Пальцы сами набирают ответ, короткий и лживый: «В школе на уроке. Потом перезвоню». Отправляю и прячу телефон обратно в карман. Вру. Урока сейчас нет, большая перемена. Просто я нашла убежище в дальнем конце коридора третьего этажа, куда почти никто не заглядывает. Здесь окно выходит на неприглядный школьный задний двор, на мусорные баки и старые, облезлые тополя, и никто не видит, как я сижу на подоконнике, застывшая, как изваяние.

За спиной — шаги. Ритмичные, уверенные, приближаются. Я не оборачиваюсь. Шаги затихают рядом, потом слышен легкий скрип — кто-то взбирается на соседний подоконник.

— Ты чего тут прячешься?

Ленка. Конечно, Ленка. У нее профессиональный нюх на мои убежища, как у опытной ищейки.

— Не прячусь, — бормочу, не отрывая лба от благословенного стекла. — Воздухом дышу.

— Дышишь, значит, — повторяет она с явным сомнением в голосе. — Ну-ну. Слушай, ты по алгебре хоть что-нибудь поняла? Я вообще ни бум-бум, эта новая тема — какой-то запредельный ужас. Может, позанимаемся вместе на выходных?

Молчу. Смотрю на капли. Одна из них, самая отчаянная, наконец, достигает подоконника и расплывается мокрым пятном.

— Варь? Ты меня слышишь?

— Слышу.

— И-и-и?

С трудом отрываю голову от стекла, поворачиваюсь к ней. Ленка сидит на подоконнике, поджав под себя ноги, во всей своей розововолосой, кричащей яркости. Смотрит на меня с привычным уже, приевшимся беспокойством.

— Лен, я не знаю, — говорю честно, и слова падают в тишину тяжелыми, вязкими комьями. — Я сама уже ничего не понимаю. Я на уроке смотрю на доску и вижу просто буквы, отдельные значки. Они никак не хотят складываться в слова и формулы.

— Это потому, что ты не высыпаешься, — Ленка довольно кивает, словно только что совершила гениальное открытие. — Ты же опять ночью в телефоне зависала? Слушай, есть же лайфхак! Мелатонин пить надо, мне брат из Испании привез крутой, хочешь поделюсь? Сон будет — как у младенца.

— Не надо, — снова прижимаюсь лбом к стеклу.

— Варь, — Ленка замолкает на секунду, а когда снова говорит, голос у нее становится тише, проникновеннее. — Ты какая-то… не такая. Я же вижу. Может, расскажешь? Что стряслось-то?

Что стряслось. Если бы я только знала. Если бы случилось что-то конкретное, осязаемое — болезнь, смерть, катастрофа, потеря, — было бы в тысячу раз проще. Тогда была бы причина, было бы за что зацепиться, было бы что объяснять. А так — просто пустота. Просто этот липкий, серый, бесконечный снег внутри. Просто однажды утром проснулась и поняла, что больше не чувствую себя собой и вообще никем.

— Ничего не случилось, — говорю, глядя в одну точку. — Все в полном порядке.

— Да ну, блин! — Ленка легонько пихает меня в плечо. — Ты же мне подруга! Мы с тобой с пятого класса неразлейвода. Я же вижу, что не в порядке. Ты даже рисовать перестала. А ты же всегда рисовала, сколько я тебя помню. Помнишь, ты мне на день рождения портрет нарисовала? Карандашом, в профиль? Я его до сих пор храню, в рамку вставила.

Помню. Я рисовала Ленку очень старательно, высунув от усердия язык, помногу раз стирала и перерисовывала линии, добиваясь сходства. Просидела тогда часа два, наверное. А она, когда получила подарок, расплакалась от радости и умиления. Я тогда чувствовала такое тепло, такую гордость, такую радость от того, что могу сделать человеку приятно. Я умела делать людям приятно.

— Это было давно, — говорю глухо.

— Ну и что? Ты же не могла разучиться рисовать за один год? Нарисуй что-нибудь. Мне, например. Или просто для себя. Говорят, это здорово снимает стресс, такое арт-терапией называется.

Смотрю на Ленку. Она правда хочет помочь, искренне, как умеет. Она просто не понимает, что дело совсем не в рисовании. Что я могу взять карандаш, могу провести линию, могу даже изобразить что-то технически грамотное. Но внутри при этом не будет ровно ничего — ни того щемящего чувства, ради которого стоило это затевать, ни радости от процесса. Рисунок выйдет мертвым, анатомическим пособием. Как и все остальное, что я сейчас делаю.

— Лен, иди уже, — прошу устало. — Сейчас звонок будет. Я потом приду.

Она смотрит с сомнением, медлит, потом все-таки слезает с подоконника, одергивает модные джинсы.

— Ты это… если что, я рядом. Лады?

— Лады.

Она уходит, цокая каблуками по пустому коридору. Я остаюсь одна. Снова смотрю на капли, снова считаю их. Сто двадцать три. Сто двадцать четыре. Сто двадцать пять… Телефон снова вздрагивает в кармане. Мама. Я сбрасываю вызов, даже не глядя на экран.

— —

После уроков я не плетусь домой, а ныряю в спасительное чрево торгового центра. Домой сейчас нельзя. Там мама, которая будет допрашивать с пристрастием, почему я не брала трубку, и что у меня в школе, и готовлюсь ли я к проклятому ЕГЭ, и думала ли я вообще о том, на какой факультет буду поступать. А я не думаю. Я вообще ни о чем не думаю последнее время. Мысли приходят и уходят сами по себе, бесцельно проплывая через сознание, как редкие облака по безнадежно серому небу, не задерживаясь, не оставляя следа.

Торговый центр — идеальное убежище. Здесь всегда шумно, многолюдно, пахнет пережженным маслом из фуд-корта и приторными ароматами новой одежды из бутиков. Здесь можно легко раствориться в толпе, стать невидимой, еще одной серой мышкой в общем потоке. Никто не пялится на тебя, не цепляется с расспросами, не интересуется твоими делами. Ты просто одно из многих лиц, просто элемент декора.

Брожу между бесконечными рядами с одеждой, машинально перебираю вещи. Джинсы разной степени потертости, футболки с дурацкими принтами, мягкие, уютные свитера. Трогаю их — одни на ощупь шершавые, другие — нежно-гладкие, третьи — колючие, синтетические. Текстуры. Я чувствую их кончиками пальцев, и это хоть что-то, хоть какая-то замена эмоциям. Продавщицы, одетые в униформу, то и дело подскакивают ко мне с дежурными улыбками: «Девушка, вам помочь? Что-то подсказать? Хотите примерить?» Я молча мотаю головой, и они, теряя ко мне интерес, тут же отлипают, переключаясь на других, более перспективных жертв.

Забредаю в магазин канцтоваров. Здесь пахнет так знакомо и щемяще — свежей бумагой, новыми фломастерами, резиновым клеем и почему-то ванилью. Раньше я могла торчать здесь часами, благоговейно перебирая кисточки разных размеров, рассматривая альбомы для акварели, вдыхая запах масляной пастели, мечтая о том дне, когда куплю вот этот, идеальный блокнот в крафтовой обложке и буду заполнять его своими рисунками каждый день, не пропуская ни одного. Сейчас я просто стою посреди этого царства, как чужая, и тупо смотрю на полки, заставленные баночками и тюбиками. Акварель, гуашь, акрил — яркие, манящие этикетки, обещающие волшебство. Беру в руки коробку акварельных красок, открываю. Двенадцать идеально ровных квадратиков, пахнущих медом и далеким, безвозвратно ушедшим детством. Закрываю коробку, ставлю на место, как чужую, ненужную вещь. Иду дальше.

В отделе с блокнотами и скетчбуками замечаю девушку. Моя ровесница, наверное. Она сидит прямо на грязном полу в проходе, поджав ноги, и никто не делает ей замечания — в этом мире потребления всем, по большому счету, плевать друг на друга. Перед ней раскрыт большой скетчбук, и она быстро, уверенно рисует. Я замираю за ее спиной, заглядываю через плечо. Портрет. Девушка с длинными волосами, в больших наушниках, задумчиво смотрит куда-то в сторону. Рисунок живет, дышит — линии такие мягкие, живые, тени положены точно, с пониманием объема. Я смотрю на руки незнакомки: они двигаются легко, без тени сомнения, без этих моих судорожных, неуверенных штрихов. Она знает, что делает. Она чувствует каждый миллиметр этой бумаги.

Я стою как завороженная и смотрю, как прямо на моих глазах рождается чудо. Штрих за штрихом, линия за линией. Волосы, глаза, изгиб губ. Девушка полностью поглощена процессом, она меня не замечает. А я вдруг чувствую… что-то. Впервые за такое долгое, бесконечное острое, жгучее, как лимонная кислота на языке, время. Зависть. Дикая, неконтролируемая зависть к тому, как у нее это получается. К тому, что она может. Что она чувствует. А я?

Резко отворачиваюсь и почти бегом вылетаю из магазина, пока эта зависть не разъела меня изнутри окончательно.

Плетусь к фонтану в центре зала, плюхаюсь на холодную скамейку. Фонтан не работает, это просто огромная сухая чаша, на дне которой тускло поблескивает россыпь мелких монеток. Люди бросают их и загадывают желания. Глупые, наивные, смешные. «Хочу любви», «Хочу много денег», «Хочу сдать экзамен», «Хочу, чтобы мама выздоровела». А я не знаю, чего бы я загадала, даже если бы у меня была эта завалящая монетка.

Достаю телефон, утыкаюсь в спасительный экран. Снова бесконечная лента, бесконечная чужая жизнь. Кто-то радостно сообщает, что поступил в университет, кто-то выкладывает фотографию с любимым на фоне заката, кто-то жалуется, что разругался в пух и прах с мамой. Жалуется — значит, чувствует. Значит, ему не плевать, значит, он живой.

Вдруг натыкаюсь на пост в каком-то психологическом паблике. Картинка: девушка стоит перед зеркалом, а в отражении — пустота, только размытый силуэт. Подпись крупными буквами: «Деперсонализация — это состояние, при котором человек чувствует себя отделенным от собственного тела, мыслей и чувств. Это не лень и не каприз, а серьезное расстройство восприятия, требующее внимания специалиста».

Читаю этот текст раз, другой, третий. Слова отдаются в голове глухим, тяжелым эхом. «Отделенным от собственного тела и мыслей». Это же про меня. Это же слово в слово то, что я чувствую каждую секунду своего существования. Значит, это не я сама это придумала, не я сошла с ума? У этого есть имя. У этого есть название.

Пальцы сами лезут в поисковик, забивают страшное, длинное слово. Деперсонализация, дереализация, симптомы, причины, лечение. Читаю жадно, глотая страницу за страницей, и внутри спокойно, очень спокойно, начинает что-то шевелиться: какая-то холодная, расчетливая мысль: я не одна. Такое бывает с другими людьми. Это не потому, что я плохая, сломанная, бракованная. Это просто… состояние. Болезнь? Расстройство?

На одном форуме натыкаюсь на пост девушки, почти моего возраста. «Мне кажется, что я смотрю кино про саму себя. Я двигаюсь, говорю, что-то делаю, но это не я. Настоящая я где-то далеко и никак не может достучаться до этой оболочки». У меня перехватывает дыхание. Это же мои мысли! Почти слово в слово, интонация в интонацию.

Читаю дальше, жадно, лихорадочно. Кто-то пишет, что это прошло само собой, со временем. Кто-то — что помогла длительная терапия и антидепрессанты. Кто-то — что живет с этим уже много лет и просто привык, приспособился. Мнения разные, рецепты счастья противоречат друг другу. Но главное, самое важное, что я выношу из этого бессистемного чтения: я не одна.

Сижу, уткнувшись в телефон, поглощая строчку за строчкой, пока батарея не начинает жалобно пищать, предупреждая, что осталось всего 15 процентов. Тогда я с усилием поднимаю голову. Вокруг все та же безликая толпа, тот же монотонный шум, тот же искусственный, мертвенный свет. Но внутри меня, кажется, стало чуточку светлее, совсем чуть-чуть, на самую малость, потому что у моей бездонной, всепоглощающей пустоты вдруг оказалось имя.

— —

Домой я еду в переполненном автобусе, прижимаясь разгоряченным лбом к холодному, запотевшему стеклу (я вообще много прижимаюсь к чему-то холодному в последнее время, ищу эту спасительную, бессловесную прохладу). За окном мелькают серые, безликие многоэтажки, редкие машины, спешащие по своим делам люди. А я все думаю о том, что только что прочитала. Деперсонализация. Длинное, труднопроизносимое, какое-то чужеродное слово. Оно звучит почти как медицинский приговор, но в то же время оно странным образом облегчает мне жизнь. Как будто мой личный, никому не видимый ад получил официальное название, был описан в толстых учебниках по психиатрии, перестал быть только моей выдумкой.

Может, мама права? Может, мне и правда нужен специалист, психолог или даже психиатр? Но как я ей это скажу? «Мам, я тут в интернете начиталась, у меня, оказывается, деперсонализация, веди меня к врачу»? Она ведь не поверит. Она скажет, что я сама себе навыдумывала болезней, потому что только и делаю, что сижу в этом дурацком интернете. Она всегда так говорит, стоит мне начать кашлять и прочитать про пневмонию.

Вздыхаю. Стекло под моим дыханием мгновенно запотевает, образуя мутное пятно. Рисую пальцем на этом пятне кривой, печальный смайлик. Получается жалкое, уродливое зрелище. Тут же стираю его, размазываю по стеклу.

Дома меня встречает мама. Она стоит в коридоре, скрестив руки на груди, лицо напряженное, как струна.

— Где ты была? — голос звенит. — Я звонила, звонила! Уже с ума сходила!

— В торговом центре, — бросаю коротко, стаскивая промокшие кроссовки.

— В торговом центре?! После школы? А уроки? Ты же вчера двойку получила, тебе заниматься надо, а ты по торговым центрам шляешься!

— Мам, я устала. Отстань.

— Не отстану! — она загораживает мне проход в комнату. — Я с тобой разговариваю! Ты вообще меня слышишь? Что с тобой происходит? Ты как будто не здесь, не со мной.

Смотрю на нее. Она права. Я не здесь. Я вообще непонятно где. Где-то там, в этой проклятой серой комнате, и наблюдаю за нашей ссорой через толстое, мутное стекло, как за сценой в плохом театре.

— Я здесь, — говорю безжизненно. — Просто устала.

— Ты всегда устаёшь! — в ее голосе вдруг проскальзывают слезы. Это самое страшное. Когда мама плачет. Потому что тогда сквозь серую броню пробивается что-то острое, похожее на чувство вины. — Я работаю как проклятая, я стараюсь для тебя, я тебе лагерь этот нашла, чтобы помочь, а ты… ты даже спасибо не сказала!

— Спасибо, — слова вылетают сами, механически, бездушно.

— Не смей издеваться! — она почти кричит, и голос ее срывается. — Я уже не знаю, что с тобой делать! Врачу тебя показать? К психологу отвести? Ты как робот какой-то ходишь! Живая же девчонка была, а сейчас…

Она замолкает, резко отворачивается, трет глаза ладонью. Плечи ее вздрагивают. Она плачет из-за меня.

Я должна что-то сделать: подойти, обнять, сказать что-то теплое и важное. Раньше я умела. Раньше я подходила, обнимала ее, и она успокаивалась, прижималась ко мне, и все становилось хорошо. А сейчас я просто стою столбом посреди коридора и смотрю на ее вздрагивающую спину. Руки висят плетьми, безжизненные, чужие. Внутри по-прежнему пустота. Я прекрасно знаю, что должна сейчас чувствовать — жалость, вину, острое желание утешить. Но я это только знаю, чисто теоретически. Сердце молчит, не отзывается.

— Мам, прости, — выдавливаю из себя слова, которые падают в воздух плоскими, мертвыми листьями. — Я правда устала. Я пойду, уроки сделаю.

Медленно прохожу мимо нее в свою комнату. Закрываю дверь, приваливаюсь к ней спиной. Стою, слушаю, как мама на кухне всхлипывает, пытаясь справиться с собой. И ничего не чувствую. Только глухую, ноющую головную боль от долгого чтения с экрана.

— —

Ночью я снова не сплю. Лежу пластом, уставившись в потолок, по которому пляшут все те же тени. В голове крутятся обрывки фраз с форума, прочитанные статьи, чужие истории. И главная мысль, назойливая, как комар: если у этого состояния есть имя, значит, его можно лечить? Значит, теоретически можно вернуться? Вернуться в собственное тело, в свои настоящие чувства, в ту жизнь, которая была до?

Дрожащими пальцами набираю на телефоне адрес того самого форума, захожу в раздел, где люди делятся историями. Пишу пост. Коротко, сухо, почти как в медицинской карте: «Привет. Мне 16. Уже несколько месяцев чувствую себя не в своем теле. Как будто смотрю фильм про себя со стороны. Это вообще лечится? Что делать?»

Нажимаю «Отправить» и откладываю телефон в сторону, словно он может ужалить. Сердце почему-то колотится где-то в горле. Странно. Я ведь почти ничего не чувствую, а тело все равно живет своей жизнью — пульсирует, дрожит, покрывается холодным потом.

Через пять минут — первый ответ. Незнакомый ник, короткое сообщение: «Привет. У меня так было в 15. Прошло само через полгода. Держись, все будет хорошо!» Потом второй: «Не занимайся самолечением, сходи к психиатру, это лечится таблетками, я пью уже год, помогает». Потом третий, более развернутый: «Это от стресса обычно бывает. У тебя сильный стресс в школе или дома? Попробуй йогу, медитацию, дыхательные упражнения».

Я читаю ответы, и внутри, в самой глубине серой комнаты, медленно, очень медленно, начинает теплеть. Люди откликаются, пишут мне, незнакомой, советуют, поддерживают. Я не одна.

Под одним из ответов замечаю никнейм «ex_psycho». Человек написал длинный, подробный пост о том, как сам несколько лет страдал от деперсонализации, а потом смог вылечиться с помощью грамотной терапии. Я захожу на его страницу, читаю другие посты. Он производит впечатление знающего человека, пишет спокойно, грамотно, без истерики и без излишнего оптимизма. В конце почти каждого поста — ссылка на какой-то сайт. Я перехожу по ссылке.

Там сайт частного психологического центра. Все очень красиво, современно, стильно. Фотографии уютных кабинетов с кожаными креслами, приветливые лица специалистов, расписанные по часам. И внизу страницы, ярким баннером, реклама: «Лагерь „Новая Я“ для подростков. Поможем найти себя всего за 21 день! Индивидуальные программы, опытные психологи, работа с самооценкой и эмоциональным интеллектом. Зимние смены. Успейте забронировать место!»

Я тупо смотрю на экран. Та же самая брошюра, которую мама показывала мне вечером. Только в цифровом, более совершенном формате. Те же сияющие, счастливые лица, те же громкие, многообещающие лозунги.

И вдруг меня пронзает мысль — острая, как игла, мгновенная. А что, если это правда работает? Что, если там, в этом лагере, мне действительно помогут настоящие специалисты, которые знают, как вытащить меня из этой серой комнаты, как вернуть меня мне самой?

Лихорадочно читаю программу лагеря. Тренинги, групповые занятия, арт-терапия, ежедневная работа с персональным психологом. Это же именно то, что мне нужно, судя по форумам? Это же мой шанс?

В голове снова всплывают обрывки чужих советов: «сходи к психиатру», «это лечится», «помогла терапия». А лагерь — это почти то же самое, только в красивой, привлекательной упаковке. И мама уже все решила, уже забронировала место. Сопротивляться бесполезно, да и незачем.