Новая я

Закрываю сайт. Лежу, глядя в потолок. Мысли мечутся, сталкиваются, разбегаются, как тараканы при свете. А вдруг это сработает? А вдруг нет? А вдруг там станет еще хуже? А вдруг я приеду и пойму, что со мной все в полном порядке, что я себе все придумала?

Телефон снова пищит — еще одно сообщение на форуме. Читаю, и слова эти врезаются в память, отпечатываются, как клеймо: «Не сдавайся, слышишь? Это состояние — не навсегда. Главное — искать помощь и не замыкаться в себе. Ты обязательно справишься!»

Смотрю на эти простые, избитые слова. И почему-то от них начинает предательски щипать в носу. Я не плачу. Я вообще забыла, как это делается, но щиплет, как будто там, глубоко-глубоко, за многометровой стеной серого бетона, кто-то живой, настоящий слышит эти слова и пытается пробиться сквозь кладку.

— —

Под утро я все-таки проваливаюсь в тревожный, рваный сон.

Мне снится конвейер. Бесконечная, уходящая в темноту лента, на которой плотными рядами лежат люди. Они все неподвижны, с закрытыми глазами, и конвейер равнодушно везет их в черную пустоту. Я тоже лежу на этой ленте, в одном ряду с другими. Рядом со мной — Ленка, мама, та самая незнакомая девушка из магазина канцтоваров. Мы все едем, едем, едем, медленно приближаясь к краю. Сверху, из темноты, спускаются огромные механические руки, хватают тех, кто оказывается ближе всех к пропасти, и уносят в никуда. Я смотрю и жду, когда же очередь дойдет до меня.

И вот механическая рука нависает надо мной. Она чудовищных размеров, вся из металла, с гидравлическими приводами и мощными клешнями. Я хочу закричать, позвать маму, но из горла не вырывается ни звука. Рука медленно, неумолимо сжимает меня, приподнимает над лентой. И вдруг я слышу голос — спокойный, уверенный, усиленный динамиками: «Не бойся, Варя. Мы тебя починим. Сделаем новую. Лучше прежней».

Просыпаюсь от собственного беззвучного крика. Сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть. В комнате уже серый, унылый утренний свет. За окном все так же монотонно барабанит дождь. Смотрю на часы: 7:15. Пора вставать, собираться в школу.

Лежу еще минуту, пытаясь отдышаться, прийти в себя. Сон медленно тает, уходит в темные закоулки памяти, но липкое, неприятное ощущение конвейера остается. Как будто я и правда все еще еду куда-то, и не в силах остановиться, спрыгнуть.

Заставляю себя встать, плетусь в ванную. Смотрю в зеркало. Девушка там — бледная, с темными, провалившимися глазами, с серым, нездоровым цветом лица. Я смотрю на нее, она — на меня.

— Сегодня же суббота, — сообщаю я ей. — Выходной.

Она беззвучно кивает.

Умываюсь ледяной водой, надеясь прогнать остатки ночного кошмара. Смотрю на свои руки, лежащие на краю раковины. Они чуть заметно дрожат. Тело помнит то, что мозг уже пытается забыть.

Выхожу из ванной — мама уже на кухне, варит кофе. Глаза у нее красные, припухшие. Понятно, ночью плакала. Опять из-за меня.

— Доброе утро, — говорю осторожно.

— Доброе, — отвечает тихо, даже не оборачиваясь.

Сажусь за стол. Смотрю на дымящуюся чашку с кофе, которую она молча ставит передо мной. Пар поднимается тонкой спиралькой, закручивается, исчезает в воздухе.

— Мам, — начинаю, глядя в чашку. — Прости за вчерашнее. Я правда очень устаю в школе. И вообще…

Она, наконец, поворачивается, смотрит выжидающе, с надеждой.

— Я подумала насчет лагеря. Наверное, я все-таки поеду.

Мамино лицо меняется мгновенно. Тревога сменяется робкой надеждой, надежда — огромным, почти детским облегчением.

— Правда? — переспрашивает она, не веря.

— Правда.

Она подлетает ко мне, обнимает, прижимает к себе. Я сижу, как деревянная статуя. Не могу, не умею обнять в ответ. Но хотя бы не отталкиваю, позволяю себя обнимать. Это самое малое, что я сейчас могу для нее сделать.

— Вот и хорошо, — шепчет она мне в волосы, гладит по голове. — Вот и умница. Все обязательно наладится, вот увидишь.

Смотрю на пар, поднимающийся над чашкой. Он поднимается все выше, истаивает, исчезает бесследно. Как я. Как моя жизнь. Как все, что я когда-то чувствовала.

— Наладится, — покорно повторяю я за ней.

Снаружи это слово звучит как надежда. Внутри — только пустое, бесконечное эхо.

Глава 3. Добро пожаловать в реальность

Мы трясемся в этом автобусе уже три часа, и мне кажется, что за окном прокручивают одну и ту же заезженную пластинку: серые, облезлые деревеньки с покосившимися заборами, голые, зябкие поля, перелески с почерневшими от бесконечной сырости стволами. Я прижимаюсь лбом к ледяному стеклу — куда ж без этого ритуала — и тупо считаю телеграфные столбы, мелькающие за окном с монотонностью метронома. Сто двадцать семь. Сто двадцать восемь. Сто двадцать девять. Голова гудит от дорожной тряски и от того, что перед отъездом я снова не сомкнула глаз.

Мама сидит рядом, нервно теребит пряжку ремня безопасности, переводит взгляд с окна на меня, с меня на окно. Она вся — сплошное напряжение, которое я ощущаю краем сознания, как чувствуют боковым зрением резкое движение. Но внутри у меня по-прежнему — та же знакомая, вымороженная тишина. Я еду в лагерь, который должен меня починить, пересобрать, выдать новую, улучшенную версию. Я должна бы радоваться, или бояться, или хотя бы любопытствовать, заглядывая в будущее, но я просто сижу и смотрю на столбы. Сто тридцать. Сто тридцать один.

— Варюш, — мама осторожно трогает мою руку, словно боится обжечься. — Только если что-то пойдет не так, если вдруг не понравится — сразу звони. Я приеду, заберу. Сию же минуту. Договорились?

— Договорились.

— Там, говорят, питание хорошее, я отзывы читала. Если с едой что-то не так — тоже говори. У тебя же желудок слабый, с детства.

— Угу.

— И с ребятами постарайся подружиться, ладно? Не закрывайся, как улитка. Это же отличная возможность для новых знакомств.

— Угу.

Мама тяжело вздыхает, отворачивается к окну. Я знаю, что она старается, что она надеется, вцепившись в эту надежду, как в спасательный круг. И от этого знания внутри шевелится что-то далекое, приглушенное, похожее на вину, — как радио, которое играет в соседней комнате за закрытой дверью, почти не слышно, но где-то там, на периферии, оно есть.

Автобус неожиданно сворачивает с трассы на узкую, разбитую дорогу, обсаженную старыми, мрачными елями. Ели темные, мокрые, их лапы тянутся к нам, почти царапают стекла, как костлявые руки. Дорога петляет, автобус закладывает виражи, нас бросает из стороны в сторону. Меня начинает слегка подташнивать, но я терплю, стиснув зубы. Просто закрываю глаза и изо всех сил представляю, что я — один из этих столбов. Стою себе в чистом поле, корни в землю, макушка в небо, никуда не еду, ничего не чувствую. Хорошо быть столбом. Спокойно.

— Приехали, — голос мамы выдергивает меня из столбового транса.

Открываю глаза.

Автобус со скрежетом тормозит перед массивными, коваными воротами, какие обычно ставят в дорогих коттеджных поселках. Ворота наглухо закрыты, рядом с ними — будка с охранником в темной униформе. За воротами открывается длинная, прямая, как стрела, аллея, ведущая к группе мрачноватых зданий. И здания эти совсем не похожи на веселые деревянные домики с резными наличниками, которые я почему-то ожидала увидеть. Это серые, бетонные коробки с узкими, щелевидными окнами, этажей по пять-шесть, обнесенные высоким забором. Место похоже на заброшенный завод из советского прошлого или на засекреченный научный институт из старых черно-белых фильмов про шпионов.

— Это здесь? — мой голос звучит глухо, как из бочки.

— Здесь, — мама сверяется с навигатором в телефоне, тычет пальцем в экран. — «Новая Я», реабилитационный центр для подростков. Адрес этот.

«Реабилитационный центр». Это словосочетание режет слух своей холодной, казенной официальностью. Звучит как-то… по-медицински, что ли. Мама говорила «лагерь». В яркой брошюре было написано «лагерь». С улыбками, костром и песнями под гитару. А это… это место выглядит так, будто здесь лечат не душу, а что-то другое, более материальное. Или не лечат, а… чинят.

Из автобуса, гомоня, вываливаются другие пассажиры. Я только сейчас замечаю, что мы ехали не одни. Несколько взрослых, ведущих за руки унылых подростков, пара парней без родителей, девушка с огромным, ярко-розовым чемоданом, который явно великоват для нее самой. Мы все выгружаемся на обочину перед запертыми воротами, и меня вдруг пронзает острое, почти физическое ощущение: мы похожи на скот, который привезли на бойню. Стоим, жмемся друг к другу, не зная, что нас ждет за этими стенами.

Ворота с лязгом открываются, и к нам выходит женщина в белоснежном халате, накинутом поверх теплой пуховой куртки. Халат распахнут, под ним обычная, человеческая одежда, но этот стерильно-белый цвет все равно режет глаза, бьет по нервам. Она улыбается — широко, профессионально, как стюардесса перед взлетом, когда объясняет правила безопасности.

— Добро пожаловать в «Новую Я»! — голос у нее зычный, поставленный, слышно всем. — Меня зовут Елена Сергеевна, я куратор вашего заезда. Прошу родителей пройти за мной для оформления документов, ребята пока могут подождать в холле. Не волнуйтесь, все будет хорошо, вы в надежных руках.

Она говорит все правильные, успокаивающие слова, но почему-то от ее голоса у меня по спине пробегает холодок. Может, просто на улице холодно. Декабрь все-таки.

Мама судорожно сжимает мою ладонь.

— Ну, доченька, я пойду оформлюсь. Ты держись тут. Я скоро вернусь, попрощаться.

— Ага.

Она уходит за женщиной в белом халате, то и дело оглядываясь на меня, словно боится, что я испарюсь. Я стою с рюкзаком у ног и рассматриваю серые, мрачные корпуса. Они кажутся огромными, давящими, окна — маленькими, как бойницы в крепостной стене. Кое-где окна и вовсе заколочены листами фанеры, что придает месту еще более зловещий вид. Над главным входом — старая, выцветшая вывеска: «НИИ кибернетики и психологии». Краска на ней облупилась, буквы местами осыпались. А ниже, свеженькая, новодельная табличка: «Центр „Новая Я“».

— Жуть, да? — слышу сбоку насмешливый голос.

Поворачиваю голову. Рядом стоит парень, чуть старше меня, наверное. Высокий, тощий до прозрачности, в драной, видавшей виды зимней джинсовке, надетой поверх бесформенного худи. Длинные, сальные волосы падают на глаза, он то и дело откидывает их назад резким, порывистым движением головы. Взгляд насмешливый, но не злой, скорее устало-циничный.

— Что? — переспрашиваю, не сразу въезжая.

— Говорю, жуть полная, — он кивает на корпуса. — Лагерь, блин, называется. А похоже на психушку или на концлагерь. Что больше нравится?

Я молчу, слова, как всегда, застревают где-то в горле, не в силах пробиться наружу.

— Я Игнат, — парень протягивает руку. Я смотрю на его ладонь — грязные ногти, на пальце черное, потертое серебряное кольцо с черепом. — А ты Варя, если я правильно расслышал, когда твоя мама тебя «доченькой» называла.

Я осторожно пожимаю его руку. Ладонь у него теплая, сухая, живая. Моя — холодная, влажная, как у дохлой лягушки.

— Приятно познакомиться, Варя, — он усмехается. — Будем вместе проходить перековку. Ты за что сюда?

— В смысле?

— Ну, провинилась в чем? Наркотики? Алкоголь? Прогулы? Или просто родители достали до печенок, и они решили тебя перевоспитать по полной программе?

— Я… не знаю, — говорю честно. Это звучит жалко, но врать нет ни сил, ни желания. — Мама сказала, что это поможет мне найти себя.

Игнат фыркает, как кот, которому наступили на хвост.

— Найти себя. Классика. Мои тоже орут: «Найди себя, определись с будущим, поступи в нормальный вуз». А я хочу в музыкальное училище, на гитаре учиться, в рок-группе играть. Так они меня сюда сослали, чтобы я, значит, «осознал ценность нормального образования». — Он рисует пальцами кавычки в воздухе. — Думают, тут меня быстро перевоспитают, мозги на место вправят.

— А… перевоспитают?

— А хрен его знает, — Игнат философски пожимает плечами. — Мне, если честно, пофиг. Двадцать один день как-нибудь отсижу, потом дома поспокойнее будет. А там видно будет.

Он поднимает голову, щурится на вывеску над входом, где свежей краской выведено «Центр „Новая Я“», и криво усмехается.

— Слушай, а почему «Новая «Я»? — спрашивает он, кивая на табличку. — Типа только для девчонок? А мы, пацаны, получается, просто так, нагрузка? Я тоже хочу быть «Новым Игнатом». Или «Новым Я» в мужском роде. Как это? «Новый Я»?

Он скривился, пробуя на вкус.

— Не звучит. Фу. Дискриминация.

— Может, они имели в виду «новая я» как новую личность, — тихо предполагаю я. — Без разницы, мальчик ты или девочка.

— Ага, — Игнат засовывает руки в карманы драной джинсовки и хмыкает.

Говорит он легко, с какой-то даже бравадой. Как будто ему и правда на все наплевать. Я смотрю на него и пытаюсь понять, чувствую ли я что-то по этому поводу. Зависть к его напускной легкости? Раздражение от его дешевого цинизма? Нет, ничего. Просто наблюдаю, как за персонажем в затянувшемся, скучном фильме.

— А ты странная, — Игнат разглядывает меня с неподдельным интересом. — Молчишь много. Задумчивая такая. Как будто не здесь.

— Я не странная, — возражаю вяло. — Я просто…

Запинаюсь. Потому что не знаю, что я.

— Ладно, не парься, — он хлопает меня по плечу, отчего я чуть не падаю. — Тут все странные. Иначе бы сюда не приехали, в психушку эту добровольно-принудительную.

Из главного корпуса выходят родители. Мама приближается ко мне, глаза на мокром месте.

— Варюша, — она обнимает меня, и я снова чувствую себя деревянной, негнущейся куклой. — Я все оформила. Тут все так серьезно… Медицинская карта, куча согласий, инструктаж на полчаса. И телефон, Варь, телефон придется сдать.

— Что? — я отстраняюсь, вглядываясь в ее лицо.

— Телефон, говорят, надо сдать на хранение. Чтобы не отвлекал от процесса, чтобы полностью погрузиться в программу. Но ты не переживай, у них есть связь с родителями, раз в три дня можно будет звонить по специальному телефону-автомату. Или в экстренных случаях, конечно.

Я смотрю на маму, и внутри начинает разрастаться холодная, липкая тревога. Телефон — это единственное, что еще связывает меня с… с чем? С миром? С собой? В телефоне я читала про деперсонализацию, в телефоне искала ответы на свои вопросы, в телефоне был тот спасительный форум, где люди меня понимали. Без телефона я останусь совсем одна в этой серой, бетонной коробке.

— Мам, я не хочу сдавать телефон. Пожалуйста.

— Варя, это правила. Я подписала согласие. Ты же хочешь, чтобы тебе помогли? Значит, надо доверять специалистам.

Она протягивает руку. Я смотрю на ее ладонь, исчерченную тонкими линиями жизни, ума, сердца, на тонкие морщинки вокруг пальцев, на обручальное кольцо, которое она так и не сняла, даже когда отец ушел от нас. Она ждет. Медленно, как в страшном сне, достаю телефон из кармана куртки. Он еще теплый, живой, заряженный моими секретами. Кладу его в мамину раскрытую ладонь.

— Я буду очень скучать, — голос мамы дрожит. — Но это ради твоего же блага, доченька.

Мое благо. Странное, чужое слово. Как будто есть кто-то посторонний, кто знает, что для меня благо, гораздо лучше меня самой.

Мама еще раз обнимает меня, крепко, до хруста в костях, целует в щеку мокрыми губами, шепчет: «Держись, моя хорошая, я скоро приеду». Потом разворачивается и быстро, не оглядываясь, идет к автобусу. Я стою и смотрю, как автобус, чихая выхлопной трубой, разворачивается, как медленно уползает по еловой аллее, как исчезает за поворотом, оставляя за собой только сизый выхлоп.

Игнат стоит рядом, присвистывает.

— Ну вот и началось. Добро пожаловать в реальность.

— В какую реальность? — спрашиваю, глядя на опустевшую дорогу.

— А хрен ее знает, — усмехается он. — Сейчас и узнаем.

— —

Нас заводят в главный корпус. Внутри пахнет масляной краской, хлоркой и еще чем-то неуловимо медицинским, тревожным, как в районной поликлинике, где пахнет не лекарствами, а самой болезнью. Полы выложены серой, казенной плиткой, стены выкрашены в унылый, больничный бледно-зеленый — цвет тоски, от которого неудержимо хочется спать. Лампы дневного света под потолком противно жужжат, как раздраженные, огромные шмели, запертые в стеклянной банке.

В холле — несколько старых, продавленных диванов, обитых дешевым кожзамом, и стойка регистрации, за которой сидит еще одна женщина в неизменном белом халате. Елена Сергеевна собирает нас, новоприбывших, в тесный кружок.

— Итак, ребята, — начинает она тем же бодрым, жизнерадостным голосом, от которого у меня сводит скулы. — Добро пожаловать в наш центр. Сейчас вы пройдете первичный медицинский осмотр, затем получите форму и распределение по комнатам. Прошу сдать все ценные вещи: телефоны, планшеты, наушники, любые электронные устройства. Это временная мера, не пугайтесь. У нас здесь практикуется полное погружение в процесс. Чем меньше отвлекающих факторов, тем глубже и эффективнее будет ваша работа над собой.

Одна девушка, та самая, с огромным розовым чемоданом, робко поднимает руку.

— А если мне очень нужно будет позвонить маме? У нее давление, она сильно волнуется, когда меня долго нет.

— Раз в три дня у вас будет возможность совершить звонок, — терпеливо, как нашкодившим первоклашкам, объясняет Елена Сергеевна. — А в экстренном случае мы свяжемся с родителями сами. Не переживай, Аня.

Аня. Я смотрю на нее внимательнее. Маленькая, худенькая, почти прозрачная, с огромными, испуганными глазами и светлыми волосами, стянутыми в жиденький хвостик. Она нервно кусает губы и теребит край своей кофты. Выглядит затравленной, но изо всех сил старается держаться, не раскисать.

— А что за форма? — спрашивает коренастый парень с короткой стрижкой, похожий на начинающего качка.

— Удобная одежда для тренингов, — улыбается Елена Сергеевна. — Обычные спортивные костюмы, футболки. Ничего особенного. Это делается для того, чтобы уравнять всех участников и убрать лишние социальные различия.

«Уравнять». Слово царапает изнутри, как заноза. Как будто мы винтики в огромной машине, которые должны стать одинаковыми, взаимозаменяемыми.

Нас проводят по бесконечному коридору в медицинский кабинет. Очередь двигается черепашьим шагом. Я сижу на жестком, неудобном стуле и тупо разглядываю стены. На них через равные промежутки развешаны яркие, кричащие плакаты: «Ты уникален!», «Поверь в себя!», «Каждый имеет право на счастье!». Улыбающиеся, нарисованные дети смотрят на меня с этих плакатов, и их фальшивая, пластмассовая радость так не вяжется с серыми стенами и тяжелым запахом хлорки, что становится почти смешно.

— Калинина Варвара? — вызывают меня, наконец.

Захожу в кабинет. Там сидит женщина в очках, с короткой, строгой стрижкой, в белом халате, надетом поверх теплой водолазки. Перед ней — монитор компьютера, на столе аккуратная стопка бумаг, пахнет спиртом и еще чем-то лекарственным.

— Присаживайся, — она кивает на кушетку, застеленную белой бумагой. — Я Анна Борисовна, врач. Сейчас мы быстренько тебя посмотрим. Давление, рост, вес, стандартная процедура. Не бойся.

Я не боюсь. Я вообще ничего не чувствую.

Она методично измеряет мне давление, слушает легкие холодной трубкой стетоскопа, заглядывает в горло, просит разуться и встать на напольные весы. Я выполняю все команды механически, как хорошо запрограммированный робот.

— Ну что ж, физически вполне здорова, — констатирует она, заполняя карту. — Хорошо. Теперь пара вопросов. Ты куришь?

— Нет.

— Алкоголь пробовала?

— Пробовала.

— Регулярно употребляешь?

— Нет.

— Отлично. Какие-нибудь препараты принимаешь в данный момент? Успокоительные, антидепрессанты, снотворное?

— Нет.

Она поднимает на меня глаза поверх очков. Взгляд у нее цепкий, профессиональный, изучающий.

— А должна бы? — спрашивает вдруг, и в голосе проскальзывают странные нотки.

Я не сразу понимаю вопрос.

— В смысле?

— Ну, — она откладывает ручку в сторону, — твоя мама в анкете подробно описала твое состояние: апатия, полная потеря интереса к жизни, проблемы со сном. Это соответствует действительности?

— Наверное.

— «Наверное» или «да»? — в голосе появляется легкое, едва уловимое раздражение. — Ты сама-то как считаешь? Тебе виднее.

Я молчу. Потому что как я могу «считать»? Я не считаю. Я просто существую в этом состоянии, как рыба в воде, которая не знает, что такое суша.

— Варя, — Анна Борисовна вздыхает, снимает очки, трет переносицу. — Я здесь не враг тебе. Я врач. Чтобы иметь возможность тебе помочь, мне нужно понимать, что с тобой на самом деле происходит. Расскажешь?

Смотрю на нее. У нее усталые, чуть покрасневшие глаза и мелкая сеточка морщин вокруг губ. Она, наверное, неплохой врач. Может быть, даже хороший. И правда хочет помочь. Но как я расскажу? Как объяснить другому человеку, который живет в мире чувств, что такое — совсем ничего не чувствовать?

— Я не знаю, что со мной, — выдавливаю из себя наконец. — Просто… пусто там. Внутри пусто.

Она кивает, словно ожидала чего-то подобного, и снова что-то быстро записывает в карту.

— Давно это продолжается?

— Несколько месяцев. Может, полгода уже.

— Триггер был? — она снова смотрит на меня в упор. — Что-то конкретное случилось? Стресс, потеря, конфликт?

Я лихорадочно перебираю в памяти последние полгода, пытаясь нащупать хоть что-то, что могло бы стать причиной. Ничего. Никаких катастроф, трагедий, потрясений. Просто однажды утром проснулась — и все.

— Нет, — говорю глухо. — Ничего такого не было.

Анна Борисовна смотрит на меня еще долгих несколько секунд, потом снова надевает очки и откладывает ручку.

— Ладно. Здесь работают очень хорошие психологи, Варя. Квалифицированные специалисты. Они обязательно помогут тебе разобраться в себе. А пока — иди оформляйся. Удачи тебе.

Я выхожу из кабинета. В коридоре по-прежнему очередь, сидят другие, ждут своей участи. Игнат развалился на стуле, насвистывает какой-то бравурный мотивчик. Увидев меня, подмигивает.

— Ну как, признали годной к строевой?

— Признали, — отвечаю без выражения.

— А меня, наверное, забракуют, — он довольно скалится. — У меня тату есть, несовершеннолетним вроде как нельзя по закону. Но я сделал, плевать хотел на их законы.

Он закатывает рукав худи и демонстрирует дракона, криво вытатуированного на предплечье. Рисунок любительский, явно домашней работы, линии неровные, краска местами расплылась.

— Сам делал? — спрашиваю без особого интереса.

— Ага, собственноручно, иглой и тушью. Глупо, конечно, по-дурацки получилось, но хотелось, понимаешь? — он смотрит на свое творение с какой-то странной нежностью. — Когда тело свое собственными руками разрисовываешь, оно как-то… твоим становится, что ли.

Я смотрю на этого кривого, несуразного дракона. Он уродливый, но живой. Игнат вложил в него что-то очень личное, когда сидел и выводил эти линии под кожей. Чувствовал что-то в этот момент. А я даже рисовать перестала, потому что не чувствую вообще ничего.

— Смирнов Игнат! — вызывают из кабинета.

Он встает, на ходу подмигивает мне еще раз и скрывается за дверью с табличкой «Медпункт». Я остаюсь одна в пустом коридоре. Сажусь на тот же стул, смотрю на плакат напротив. «Ты уникален!» Уникален. А если твоя уникальность заключается в том, что ты пустой внутри, как выдолбленная тыква? Это вообще считается?

— —

После медосмотра нас ведут на склад получать форму. Огромная комната, заставленная стеллажами до самого потолка, на которых аккуратными стопками лежат одинаковые свертки. Выдают плотный полиэтиленовый пакет с вещами: серые, бесформенные спортивные штаны, серая футболка, серая толстовка на молнии, белые носки, белые кроссовки с липучками. Все новое, фабричное, жесткое на ощупь, пахнет резиной и чем-то синтетическим.

— Переодеваемся, свои вещи сдаем сюда! — командует полная женщина-куратор с громким, начальственным голосом. — Все личное подписываем и сдаем в камеру хранения. Ценности, украшения, часы — тоже туда. Ничего не оставляем!