Сон

«Лапша», погружённый в пучину раздумий, молчал так долго, что тишина наполнилась гулом, словно в ушах после взрыва. Казалось, всё вокруг замерло, уснули вечным сном. Но вот, наконец, из этой бездны молчания вырвался хриплый ответ:

— Легко тебе говорить, попробуй сам побывать в моей шкуре.

В прошлый Новый год к отцу пришли его дружки, праздник отмечать. А он, как всегда, в запое — неделями не просыхал. Не подумайте плохого: в таком состоянии он и мух не обидит, грубых слов не скажет.

Сидели они, разговаривали, и один из них давай его стыдить: — Завязывай, мол, с этой отравой, до могилы так дойдёшь.

А отец ему в ответ — резко:

— Да поймите вы, я пью не от радости, а от обиды! Чем я Бога прогневил, что не могу своего ребёнка иметь?

А я стоял за дверью, и каждое слово, как кинжал, в сердце вонзилось. Тогда я и понял — я просто подкидыш. Понимаете? Чужой я им, и они мне чужие.

«Хромой» вздохнул, словно поднимая неподъёмный груз: — Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, братец. Я тебя понимаю. Мне тоже приходилось слышать такие слова, только не из-за двери, а прямо в глаза родителям смотреть. И вот, их больше нет, и вроде бы всё должно наладиться, да только не тут-то было. Ни дня не проходит, чтобы я о них не вспоминал. Жаль, что тот пожар их души унёс. Мы с тобой похожи, «Лапша». Только разница в том, что у меня были свои родители, пусть и нелюбимые, а у тебя — чужие, но любящие. Поверь мне: как ни крути, конец один будет. Потеряешь — и совесть тебя сожрёт.

И снова тишина… Только «Малявка» ворочается в своей кроватке, скрипит ею, нарушая это кладбищенское спокойствие.

«Лапша», словно ища спасения в чужих советах: — А вы бы что сделали на моём месте?

Снова голос разорвал тишину, обращённый ко всем и ни к кому конкретно.

«Ржавый», с ядовитой усмешкой: — Да чтоб я ваши лица век не видел! Спал бы сейчас в мягкой постели, смотрел «Спокойной ночи, малыши», и не думал бы, как этого поросёнка Хрюшку на вертеле жарить.

Комната взорвалась хохотом — оглушительным, раскатистым. А потом снова тишина, и сон, глубокий и безмятежный, окутал нас глубокой ночью.

— Уловив перемену в тоне рассказа, мягко прервала его: — ваша жизнь начала налаживаться. В тот момент вас не тревожили сновидения? Или вы стали ощущать вкус жизни, доселе вам незнакомый? Настоящий вкус рассвета, усталость, приходящую с днём, и сладость ночного отдыха? И конечно же, друзья, чьи истории доказывали, что вы не один несёте бремя тяжести человека?

Сирота, с ноткой светлой грусти в голосе, стал отвечать: — вы правы, доктор. Жизнь действительно начала налаживаться. Мне нравилось в нашем общем доме, и я встретил там настоящих друзей, о которых буду помнить до последнего вздоха. Всё шло хорошо… Пока не случилось страшное. Я осмелился приоткрыть дверь в потусторонний мир, заставил моего любимого друга и брата прикоснуться к смерти…

— Вы меня пугаете. Что случилось?

Как вдруг, из уголка глаза робко скатилась слеза, и на миг он словно растворился в себе. Боль, которую мы невольно затронули, так и не была залечена временем. Молчание заполнило кабинет, густея, словно патока. Пять долгих минут я терпеливо ждала, когда он вернётся в нашу реальность, но вместо этого, с невыразимой тяжестью в голосе, продолжил рассказ о своей жизни.

— В тот вечер, в актовом зале, наша дружная компания утопала в смехе и шутках. Неожиданно, словно по мановению волшебной палочки, веселье переросло в откровения о снах, что ночами спускались в лабиринты нашего сознания.

«Малявка»: Непостижимо, я стоял на краю пропасти, а внизу, словно драгоценные самоцветы, цвели диковинные цветы, и за ними ухаживала моя любимая мама.

«Падший»: «Тебе везёт, малец, — проскрежетал он, — ко мне отец приходит во тьме, пряча своё истинное лицо. Он всегда молчит, будто воды в рот набрал. Да и поделом ему. Даже если бы он заговорил, я бы не проронил ни слова в ответ».

Каждый из нас делился своими ночными ви́дениями — страшными, счастливыми, тревожными и безмятежными. Лишь я хранил молчание. Заметив это, один из ребят обратился ко мне:

— Сирота, что же ты молчишь? Неужели тебе по ночам сны не снятся? Почему ты молчишь, когда мы делимся своими сновидениями?

И я совершил роковую ошибку. Преодолев свой страх, я поведал друзьям о своём сне. О золотистом небе, где царствовали чёрно-белые облака, и пылали два багряных солнца. О нечто, что я убил золотой статуэткой. О суде и приговоре. И о таинственном голосе, предрекающем мою судьбу, и крике новорождённого младенца, моём крике, с которым я явился на этот свет, чтобы искупить грех, совершённый в незнакомом, но до боли родном мире.

Мой сон, словно брошенный в воду камень, вызвал бурю чувств среди моих друзей. Одни были в недоумении, другие, как оказалось, впоследствии, приняли его слишком близко к сердцу. Время текло неумолимо, день сменялся днём, а ребята снова и снова возвращались к обсуждению моих ночных откровений. С жадным любопытством они предавались этим разговорам, пытаясь докопаться до истины мироздания, до самой сути человеческой души. Опасность, словно зловещая тень, начала сгущаться над нашими головами. Первым забил тревогу «Падший». Отводя меня в сторону, он прошептал:

— Сирота, сон твой — не к добру. Боюсь, беду он на нас навлечёт.

Тогда в тот самый миг, я не придал его словам особого значения. Но «Падший» был удручён и встревожен моими рассказами. Он словно видел грядущее, чувствовал, как к нам подкрадывается беда.

«Малявка», этот неугомонный сорванец, чьи капризы и дурное поведение порой ставили его в неловкое положение, оказался более восприимчив к моим снам, чем кто-либо другой. Он принял их близко к своему одинокому сердцу. И в какой-то момент, постигнув в столь юном возрасте, что бегство из этой несчастной жизни приведёт его к любимой маме, он всё чаще стал говорить о том, что скоро покинет нас и отправится к той, в чьих объятиях так жаждал оказаться.

Мы не понимали, насколько он был серьёзен, и постоянно подшучивали над ним. Говорили, что если он посмеет отправиться к той, кого так сильно любит, то ангелы-хранители разгневаются и отдадут его душу во власть всесильного таинственного голоса, который превратит мальца в бизона или зайца, в которого будут стрелять пьяные охотники.

Учительница истории, словно гарпия, невзлюбила «Малявку» больше всех. Однажды, набросившись на него с очередной бранью, она вызвала в мальчишке бурю. Словесная перепалка вспыхнула, как порох. Озлобившись, она легонько стукнула его по голове, и тогда «Малявка», с отчаянием в голосе, прокричал:

— Если бы не ангелы-хранители, я убежал бы от вас!

Ослеплённая гневом, она выплюнула в ответ:

— Откуда у такого непослушного ангелы-хранители? Они давно тебя покинули!

Ей ли было знать, что творилось в его душе? Слова учительницы, словно ядовитые стрелы, вонзились в самое сердце. Вновь приняв пустые слова за истину, он разрыдался и, ослеплённый слезами, выбежал из класса.

Помню, в тот день солнце палило нещадно. Мы, словно мухи в сиропе, лениво сидели в беседке. Увидев «Малявку», мы дружно заголосили, словно стая голодных псов: жажда мучила, а идти за водой никто не хотел. Когда он подбежал, Роберт, с приторной братской угодливостью, попросил его сгонять за водой. В ответ «Малявка», словно грозовая туча, нахмурился и прошептал:

— Она сказала, что у меня нет ангела-хранителя… Сказала, что они давно меня покинули…

Но кто его слушал? Мы были поглощены своими взрослыми бреднями. Роберт продолжал клянчить воду, словно нищий милостыню.

«Малявка» кивнул, словно сломленный тростник, и побрёл прочь от нашей компании. Не пройдя и половины пути, он резко остановился, повернулся к нам и, надрывая голос, прокричал:

— Я иду домой, к маме!

И, словно испуганный зверёк, умчался в сторону учебного корпуса, растворившись в его стенах.

Мы же остались сидеть в беседке, как ленивые коты, обсуждая всякую чепуху.

«Ржавый», с циничной усмешкой, бросил слова в мою сторону:

— Сирота, куда ты пойдёшь, когда выйдешь из этих стен?

Я глубоко вздохнул и ответил:

— Не знаю… Смотря, какое время года будет. Зимой я точно с места не сдвинусь.

«Хромой», огрызнувшись, добавил:

— Ещё кто нас спрашивать станет! Дадут ксиву в восемнадцать, да пинка под зад: «Гуляй, Вася! Хватит задницу в тепле на халяву греть».

«Косой», словно сплетница на базаре, затараторил:

— Слышали, «Очкарика» на ковёр вызывали! Говорят, его время подходит к концу… Говорят, к нам нового бургомистра назначают! Неужели я дождусь дня, когда этого хмуря, спишут с листов истории нашего приюта? Слава тебе, Господи! Скорее бы этот день настал!

«Лапша», лениво пережёвывая, что-то, вставил:

— Да это Гена Крокодил со второй группы за забор ушёл, старушку одну на кошелёк и пакет размотал.

«Косой», сгорая от любопытства, спросил:

— Поймали?

«Лапша», хохотнув, ответил:

— А то! В кошельке ни гроша, а в пакете курятина оказалась. Так, этот дебил недалеко в овраге костёр развёл, где стал эту курятину на вертеле поджаривать. Его там и приняли, тёпленького.

«Косой», разочарованно вздохнув, пробормотал:

— А я губу раскатал, что «Очкарика» спишут в скором времени… А здесь какой-то Гена Крокодил всего лишь начудил.

Роберт, захныкав, вспомнил про воду:

— Пить охота! Куда этот малец подевался? Где он так долго?

«Ржавый», огрызнувшись, ответил:

— Хоть за самой смертью посылай!

«Падший», с видом просветлённого, изрёк:

— Через три года мне на волю… Пойду в монахи.

«Ржавый», усмехнувшись, ответил:

— Будешь грехи незнакомцам замаливать.

«Падший», с мечтательной улыбкой, ответил:

— Грехи грехами, а идти больше некуда. Зато точно под золотыми куполами моя голова не пропадёт, и кишки в порядке будут. Пожрать там всегда, что найдётся. слава богу, мир не без добрых людей.

«Ржавый», махнув рукой, заявил:

— Далась тебе эта церковь! Одну тюрьму на другую сменять хочешь.

Все галдели друг на друга и общались, один лишь «Хромой», словно заворожённый, смотрел куда-то ввысь. Вдруг, испуганно прошептав: «Зачем он там?», он спрыгнул с перил и, во всё горло, закричал:

— Малявка! С крыши слезай, живо!

Мы, как один, повернули головы, куда указывал «Хромой». Сердца наши сжались от ужаса, кровь застыла в жилах. «Малявка» стоял на краю крыши. Мы выскочили из беседки, подбежали к углу здания и, обезумев, стали кричать.

— Сирота! Училка сказала, ангелов нет! Их давно нет! Роберт, я иду домой, к маме!

Роберт, перекрикивая всех, рявкнул:

— Тихо! Заткнитесь! (Обращаясь к Малявке) — Кто это сказал?! Тебе солгали! Ангелы никого не бросают! Вернись, маленький!

«Малявка» наивно:

— Учительница… Она не врёт.

Роберт, голос срывался, как порванная струна:

— Она ошиблась! Просто ляпнула! Дурак! Ты забыл, что будет, если уйти?! Они превратят тебя в зайца! На него будут охотиться! Стрелять! Ты умрёшь один!

«Малявка» задумался. По щеке скатилась слеза, чистая, как утренняя роса, голос дрогнул, полный невыносимой тоски:

— Ты врёшь… Ты не хочешь, чтобы я ушёл к маме… Сирота, скажи ты! Скажи, что ангелов нет! Мне надо знать!

Я в порыве отчаяния, кричал, перехлёстывая себя, чувствуя, как от моего слова зависит его жизнь:

— Не смей! Ангелы никого не бросают! Ты ошибаешься! Они превратят тебя в зайца! Охотники тебя прикончат!

«Малявка», шёпотом, полным последней надежды:

— Братцы, что мне делать?

Он, словно маятник, качнулся над нами, его крошечный силуэт заслонил солнце. Оказавшись перед выбором, он потерял опору — оступился, как я когда-то в том саду. Время остановилось. Малец не кричал. Его маленькое тело склонилось в сторону пропасти и, беззвучно, полетело вниз.

Не успели мы моргнуть, как он с треском ударился о бетонный плац, словно хрупкая игрушка, брошенная злым ребёнком. Конец, но, может быть, и начало. На лице «Малявки» застыла блаженная улыбка — улыбка встречи с мамой. Он разжал руки, и бутылка с водой, чистой и прозрачной, покатилась прямо к ногам обезумевшего Роберта. Даже умирая, он исполнил последнее желание старшего товарища, покинув этот Богом забытый и про́клятый мир.

Диалог 3

Психологический отчёт. Сессия 3.

Тишина в кабинете была плотной, как старый бархат, поглощающий звук. Я задвинула шторы, оставив единственный источник света — настольную лампу с приглушённым абажуром. Её свет отбрасывал тёплые, но резкие тени на лицо Сироты, подчёркивая усталость и тонкую сеть морщин вокруг глаз, которые выглядели старше его возраста. Эмоции рвались наружу, не подчиняясь воле измученного человека.

Я отметила, как его правая рука, лежащая на колене, внезапно сжалась в кулак, напрягая сухожилия добела.

В его состоянии наблюдалась аффективная лабильность — неустойчивость эмоционального состояния и регресс. Интенсивность аффекта — тревоги/вины — нарастала. Требовалась немедленная вербализация чувств для снижения эмоционального напряжения.

Сквозь прикрытые веки, подобно лучу солнца через хмурое облако, пробилась предательская слеза. Она медленно, но неумолимо прочертила чистую борозду по слою недельной небритости и на щеке. Его последние слова потонули в плаче, полном тоски по незажившим, кровоточащим ранам прошлого.

Возможно, его травма была вызвана эпизодом, случившимся в далёком прошлом. По сей день он оплакивает юного друга, и эта тяжесть тяготит его обессиленные плечи. Из-за этого Сирота сам обрекает себя на вечные муки, пытаясь искупить грех, в котором сам себя сделал виноватым. Эта картина, выжженная клеймом в его памяти, затмевала собой настоящее. Он боялся даже взглянуть в будущее, где мог бы увидеть себя счастливым. Будущее казалось ему миражом, ускользающим призраком надежды. Он просто не видит будущего; он активно его отвергает, как предательство по отношению к прошлому.

Сложный диалог требовал осторожного захода. Я тщательно выбрала момент. Мой кабинет был моим инструментом: запах старой бумаги и лёгкий аромат лаванды — всё это помогало пациенту приземлиться. Я подала Сироте стакан воды, наблюдая, как утихает буря в его душе, как дрожь в его руках понемногу уступает место оцепенению.

— Надежда умирает последней, — прошептала я, начиная разговор и желая рассеять непроглядный туман вины, давящий на его плечи и отравляющий его душу.

Начать работу я решила с установки доверительного контакта и снижении сопротивления пациента. Использование поговорки как инициатора диалога разговорного пускового механизма, направленного на работу с темой отчаяния.

— Этот случай оставил на вас неизгладимый шрам, выжженный на сердце. Нам нужно разобраться в этом, доказать вашу невиновность, и тем самым освободиться от этого бремени.

Я сделала акцент на потребности в оправдании и снятии тяжести для углубления работы.

Сирота, низко поникнув головой, прошептал:

— Моя вина очевидна, доктор. Я толкнул его в пропасть. Это как отнять жизнь в мире, который мне одновременно знаком и незнаком, где небо пылает двумя кровавыми солнцами.

Я снова наблюдала усиление применение пациентом образного языка. «Два кровавых солнца» — вероятно, символизируют внутренний конфликт между двумя реальностями/ миром грёз и реальностью.

— Вы поступили так же, как и все ваши друзья. Вы всего лишь поделились своим сном, и в этом нет ничьей вины, включая вашей.

Смягчение чувства личной ответственности, фокус требовалось сместить на коллективную динамику с целью снижения сопротивления и выхода больного из изоляции для стабилизации терапевтического контакта.

Сирота сделал ощутимую паузу, после чего вернулся в диалог.

— Слова, как и поступки, отражаются во времени, подобно эху. Малец был так молод. Я должен был проявить особую осторожность, когда рассказал ему этот сон.

— Откуда вам было знать? Вы сами были ещё ребёнком, маленьким птенцом, выпавшим из гнезда. Вы не виноваты и должны жить дальше, вопреки всему, что произошло.

Возврат в позицию жертвы обстоятельств, а не преступника, для снижения внутреннего противоречия. Акцент на незрелость с моей стороны был необходимостью для снятия посттравматического роста. Сошедшие с моих уст слова «должны жить» указывали его взору видимую тропинку на ещё не видимом перекрёстке.

— Жизнь после этого лишена смысла. Она превращается в бессмысленное скитание. Я умер в тот миг, когда Малыш бездыханно рухнул у наших ног. Его голос, звучавший как похоронный звон, навсегда застыл у края той пропасти.

Демонстрация синдрома выжившего. Происходит обесценивание будущего, как защитный механизм. Необходима смена темы для нарушения цикла руминации — навязчивого прокручивания негативных мыслей.

— Вы не умерли. Вы все ещё живы, но отказываетесь в это верить, тем самым обрекая себя на невыносимо тяжёлую судьбу. Позвольте мне называть вас по имени, которое дал вам Очкарик.

— Оно не принесло мне счастья, доктор. Я отрёкся от него в дни своей юности. Оно словно проклятие, тянущее меня на дно.

Отречение от имени являлась, на мой взгляд — попыткой диссоциации отделения от прошлого.

— Я понимаю вас, но с ним связаны и счастливые моменты вашей жизни: мгновения, когда вы обрели друзей, нашли крышу над головой, свой маленький уголок в этом огромном мире. Вы должны позволить позитивным воспоминаниям заполнить пустоту в вашей душе. Дайте свету шанс пробиться сквозь тьму.

— Возможно, вы правы, но я здесь, а то имя осталось в прошлом, и ему уже не наверстать пройденный мной путь. Время неумолимо, как река, текущая вспять.

Пациент демонстрирует низкий уровень рефлексии в отношении позитивного опыта. Сопротивление сохраняется, но всё же ещё стабилен.

— Да, я вынуждена с вами согласиться. Я понимаю, через что вам пришлось пройти. Я бы многое отдала, чтобы оказаться рядом с вами в тот трудный час, протянуть руку помощи.

— Благодарю вас, доктор, но в те времена ко мне в помощь прислали посланника Бога.

— Расскажите мне о посланнике Бога.

Нигмат Ирикон

После происшествия с Малявкой я словно тень уполз в свою скорлупу, затворившись от мира, будто в каменном склепе. Ночи стали ареной жутких кошмаров, где демоны прошлого терзали мою душу, а солнечный свет дня не мог пробиться сквозь мрак отчаяния, что окутал меня. Вскоре, словно под воздействием неведомой силы, во мне начали происходить странные метаморфозы. Сны мои наполнились тенями ушедших некогда людей, или же призраками тех, кто собирался вновь родиться. Каждая душа, будь она вознесённая в небеса, или эмбрион, ждущий своего часа воскрешения, жаждала узнать, как изменилась земля, словно вопрошая: «Что стало с нашим домом, пока нас не было там?»

Реальность превратилась в блеклое подобие жизни, существование, где лишь в мире сновидений пульсировала настоящая кровь. Там в этих призрачных обителях, я искал друзей, шептал им о Малявке, словно о потерянной звезде. Но голоса потустороннего мира, словно эхо из бездны, твердили одно: «Беглецы томятся в Оболочке Справедливости, где взвешивается тяжесть их грехов, и участь их предрешена». Участь тех, кто осмелился прервать нить жизни, дарованную свыше.

Однажды я очутился на берегу озера, столь прозрачного, что казалось, будто смотришь в зеркало вечности. Рыбы, чья красота превосходила все земные описания, скользили в его глубинах, словно живые драгоценности. Небо над озером сияло золотом, словно купол рая, но на другом берегу зияла мрачная клякса — чёрное облако, изрыгающее потоки дождя, под которым, будто изгнанник, сидела душа старика, ищущая покоя.

Увидев меня, он поднялся, и ненастье двинулось в мою сторону. Прохлада коснулась моего лица, и дождь, словно обняв меня, пробудил в моей душе тоску по настоящей жизни. Старик, словно читая мои мысли, произнёс: «Да пусть дождь сей смоет печаль, терзающую твою душу».

Я спросил, кто он и почему за ним неотступно ступает ненастье.

Глубоко вздохнув, старик присел на замшелый пень и печальным голосом начал свой рассказ: «Зовут меня Ерёмой. Скоро к тебе явится мой сын, облачённый в рясу монаха. Прошу, передай ему, что Маруся оклеветала его. И тогда хмурое облако оставит меня в покое».

В этот миг я услышал голос Малявки, и старик, отшатнувшись, исчез, словно растворился в тумане. А под облаком, переставшим извергать ливень, возник мой друг, и на его лице сияла ангельская улыбка. Он произнёс голосом, полным неземной чистоты: «Не приближайся ко мне, иначе тебя ждёт участь страшнее моей».

«Почему?» — спросил я.

«Негоже живому касаться мёртвого, иначе случится беда», — ответил он.

Тогда я спросил, нашёл ли он свою маму. В ответ раздался весёлый детский смех, сквозь который он прокричал: «Оболочка Справедливости оправдала мой побег, и теперь я отправлюсь домой, я очень скоро её увижу, но никогда больше не встречусь с тобой».

Грянул гром, и молния пронзила-то хмурое облако. Ливень, словно стена, обрушился на землю, смывая с моего взора счастливое лицо друга. После этого сновидения в моей душе забрезжил свет надежды. Однажды, открыв глаза, я увидел перед собой Очкарика, моего верного товарища, который крепко держал меня за руку и прошептал: «Проснись, на дворе светит солнце, пора отогреть душу от печали».

Его слова прозвучали, как исцеляющий бальзам. Я встал и, впервые за долгое время, вышел на свежий воздух, где под лучами всемогущего солнца начал возвращаться к прежней жизни, к своей настоящей реальности.

Время шло. Лапша, осознав неразрывную связь с родной плоти, простил приёмных родителей и вернулся в отчий дом. Ржавый не выдержал и сбежал из приюта. Роберта, по его просьбе, перевели в другой интернат, ибо он больше не мог выносить вид кроватки Малявки. Кровать, на которой спал мой друг, навеки закрепили за ним. Никто и никогда больше не ложился на неё, лишь яркие свежие цветы украшали её по ночам, и я, глядя на них, успокаивался, надеясь, что мой брат обрёл покой и умиротворение.

Кошмары, терзавшие меня, отступили, но моя душа по-прежнему блуждала на границе миров, там, откуда приходят новорождённые и куда возносятся души умерших — в пространство, дорогу к которому можно было отыскать лишь в моих сновидениях.

Наконец, в один из дождливых дней, ко мне зашёл Очкарик, а следом за ним, словно тяжёлая поступь рока, вошёл монах. Очкарик вежливо кивнул и молча вышел за дверь.

Монах стоял передо мной в чёрной рясе, местами прошитой нитью серого цвета, а длинные волосы скрывала неряшливая шапка-ушанка. На истощённых скулах, сквозь рыжую бороду, проступали морщины горечи и утраченной надежды. Стрелки часов, висевших на стене, проделали несколько оборотов, но монах всё стоял, испепеляя меня тяжёлым взглядом, словно не зная, с чего начать разговор. Внезапно он снял с плеча мешок, достал из него свечу и, с трудом зажёг её от отсыревших спичек. Взяв свечу в руки, он охрипшим голосом начал читать молитву:

«Господи, дай мне силы рабу твоему Нигматы Ирикону спасти душу заблудшего и вернуть его на путь праведный. Дабы козни лукавого не терзали сердце мальчишки и отступили от столь юного, непорочного создания. Дабы душа раба твоего примирилась со своей смертной оболочкой и обрела умиротворение в сотворённом Тобой мире. Господи, брось свой взор на раба твоего и коснись своей божественной рукой до плоти его, чтобы он смог ощутить Твоё присутствие, заботу и беспокойство, кому так необходима вера Твоя».

Нерешительно подойдя к моей кровати, монах поставил зажжённую свечу на тумбочку и, сменив молитву на разговор, обратился ко мне:

«Да пребудет с тобой Господь, юное дитя. Люди молвят, будто ты грех необратимый на себя взвалил, в смерти друга себя винишь. За это обрёк себя на страдания, глаза по ночам не смыкаешь, а то и вовсе пробуждаться от сна не желаешь. Не ешь, не пьёшь и даже говорить ни с кем не хочешь, будто язык тебе кто отрезал. Покайся, сын мой, и слово тебе даю, непременно полегчает, и душа твоя, быть может, успокоится».

— Я ждал вас, святой отец, — ответил я.