Сон

Двое мужчин и молодая женщина без тени вежливости, открыто объявили меня беспризорником и попытались задержать. Я сумел вырваться из их рук, ловко освободившись, и скрылся, лишь изредка улавливая вдали отчаянные, постепенно стихающие крики преследователей. Время от времени ветер приносил обрывки фраз:

— Куда бежишь, негодник? Мы ведь плохого тебе не желаем! Вернись — в интернат пойдёшь!

Но я бежал всё быстрее и быстрее. Оторвавшись от погонщиков, я удалялся от города дальше, чем мог.

Путь мне преградила река. Дойдя до неё, я остановился и стал обустраиваться на новом месте, устье маленького ручья. Я построил шалаш из веток и впервые в жизни обзавёлся собственным домом, в котором прожил до середины лета.

Научившись ловить раков в норах у песчаного берега, я утолял голод. А к лету, в часе ходьбы от моего лагеря, я обнаружил ухоженный и плодоносящий фруктовый сад. На деревьях росли сочные яблоки и потрясающе вкусные груши, чей аромат я, кажется, чувствую до сих пор. Но с каждым днём ко мне тихо подкрадывался час расплаты. В очередной раз, встав на истоптанную тропу, я отправился утолять утренний голод. Я проскочил через дыру, проделанную в колючем заборе, и тут же очутился на своём любимом дереве, ветви которого ломились от изобилия плодов. Не успел я дотянуться до приглянувшейся груши, как внизу послышался грубый голос:

— Мерзкий, гадкий воришка! Попался!

Кинув взгляд вниз, я увидел стоящего под деревом бородатого человека. В руках он держал ружьё. Взведя курок, он нацелил оружие в мою сторону. От страха я неловко переставил ногу с ветки на ветку, поскользнулся и, сорвавшись с высоты, без сознания рухнул на землю.

Не знаю, сколько времени прошло с той минуты. В сознание я пришёл от жуткой боли, пронзивший всё тело с головы до ног. Казалось, будто кто-то избивал меня, отчего кости выворачивались наружу. В ушах стоял оглушительный шум, словно в голову со всех сторон забивали гвозди.

Мне было плохо и очень страшно. Вокруг стояла сплошная темнота, из глубины которой доносился хриплый лай собаки. Я попробовал перевернуться со спины, чтобы встать, но все усилия оказались тщетными: правая нога была скована цепью, звенящей при каждом движении. На этот звук откликнулся тяжёлый топот сапог. Дверь скрипнула, и зажёгся свет.

Передо мной предстал тот самый бородатый человек. Он приблизился на несколько шагов, присел на корточки и спокойным голосом произнёс:

— Бог свидетель, если бы ты не свалился с того дерева, лежать тебе сейчас в сырой земле. Но там, на небесах, распорядились иначе. Пусть будет так, как им угодно. Живи и помни, благодаря кому ты всё ещё ступаешь по этой грешной земле.

Так, я стал пленником. Мальчишка оказался в рабстве у цыганского барона по имени Ромулу.

На следующее утро, со скрипом той же двери, ко мне зашёл цыганёнок, возрастом ненамного старше меня. Достав из кармана ключи, он стал неуверенно отмыкать кандалы на моей ноге. Спустя некоторое время, справившись с замком, он горделиво и в приказном тоне произнёс:

— Вставай.

Я поднялся и выпрямился во весь рост. К его удивлению, я оказался выше. Разозлившись, он ударил меня по голове и презрительно пробурчал себе под нос:

— Негоже батраку на хозяина свысока смотреть. В моём присутствии ты будешь в коленях изгибаться, чтобы твоя голова была ниже моей.

Он снова ударил меня для ясности, и я тут же согнул колени, став ниже его.

— Ступай за мной, воришка, — удовлетворённо бросил он.

Выбора у меня не было. С болью, охватившей всё тело, я, словно калека, поплёлся за ним. Мы вышли во двор. Когда я ступил босыми ногами на сырую от росы траву, мне стало легче. Ощущая влагу на измученных пятках, я словно возродился и вновь почувствовал вкус жизни. Мне захотелось жить, невзирая на трудности, которые послала судьба.

Миновав двор, мы приблизились к беседке. За столом в оборванной рубахе сидел старик с густой седой бородой и тяжёлым взглядом несчастного человека. Он непрерывно смотрел в нашу сторону. Подойдя ближе, цыганёнок также гордо бросил ему:

— Старик, принимай себе в помощь воришку.

Старик вздрогнул и неуверенным голосом ответил:

— Бога побойтесь, какой из него помощник? Он, поди, вчера только ходить научился…

Но цыганёнок был непреклонен:

— Барон так велел.

Старик в недоумении развёл руками и тихо проговорил:

— Велел так велел.

После этого цыганёнок развернулся и, словно важная птица, медленно удалился. Через минуту я остался в компании милого на вид старика, который тут же голосом доброго человека начал разговор:

— Как тебя угораздило оказаться в этом прокля́том месте? И хватит уже, как курица, передо мной стоять. Я такой же батрак, как и ты, только пенсионер, в скором времени собирающийся на вечный покой.

Я выпрямился, облегчённо вздохнул и, переведя дух, робко осмелился сесть за стол на стул из спиленного древесного кругляка. В тот же миг из моих глаз хлынули слёзы, и я заплакал от раздирающей боли в ноге: рана начала кровоточить. Старик увидел, что я схватился за ногу, тут же бросился ко мне и, закатав оборванные штаны до колена, стал колдовать над моей раной, тихо, почти шёпотом, приговаривая себе под нос:

— Как только земля носит таких негодяев, а хороших людей обрекает на страдания с самых юных лет… Отчего так? — вдруг задал он мне вопрос.

Сквозь слёзы и дикую боль у меня вырвался ответ:

— Видимо, жизнь для таких, как мы, — тюрьма, а для них — наслаждение.

Поступив в распоряжение старика, я стал помогать ему по хозяйству. В основном на нас лежала ответственность по уходу за лошадьми нашего хозяина, который души не чает в своих воистину благородных скакунах, особенно в коне по кличке Буран. Барон был жесток и за провинность, которая принесла вред любимому питомцу, карал смертью, а после избавлялся от тел, сжигая их в печи, огонь в которой разжигался строго по ночам. Старик боялся барона больше собственной смерти и при виде его кланялся до самой земли.

Однажды на рассвете в конюшню неожиданно зашёл хозяин и застал нас, сидящих на перевёрнутых пустых вёдрах. Увидев барона, старик торопливо вскочил и мгновенно поклонился, да так низко, что задел головой лежавший перед нами мешок с овсом. По облику лица барона скользнула хмурая улыбка, сквозь которую сверкнули золотые зубы.

— Аккуратнее, старик, не то в один день таким поклонном можно себе и голову размозжить, — проговорил он. — Откуда ты только свалился на мою голову? Как воришка, справляется? Или сразу его в костёр, чтобы похлёбку зря не переводить на такого лодыря, как ты?

— Что вы, хозяин, он уже вполне справляется самостоятельно! От негодника толку больше, чем если бы я был без него, — испуганно ответил старик.

— Завтра приедет мой брат с покупателями на лошадей посмотреть. Бурана из конюшни уведите, пусть в саду попасётся, не то увидят — украдут, — дал наставление барон.

— Как прикажете, хозяин, — поклонился старик.

Буран казался мне богом среди остальных лошадей: ретивый и неприступный, как высокая скала. Он не признавал никого, кроме барона и старика, которым позволял себя оседлать. Старик по-тихому рассказывал, что барон убил прежнего хозяина коня, а скакуна увёл с собой, поэтому никому его и не показывал. Он боялся, что цыгане проведут о том, что Буран находится у него, и каждый раз, когда приезжала его свора, отправлял нас троих в тот злополучный сад.

Ранним утром, как только начало светать, мы покинули имение Ромулу и отправились на пастбище. Углубившись в сад, подальше от посторонних глаз, мы устроились под огромной плодоносящей яблоней, чьи плоды то и дело срывались с веток и расшибались вдребезги о зелёную траву.

Бурану надели длинный повод и привязали его неподалёку, где он принялся за своё любимое занятие — щипать свежую траву. Время шло. К обеду солнце стало припекать, и я, спросив разрешения, прилёг в тени. Старик позволил мне сомкнуть глаза, и я задремал. Мне приснился сон.

Я стоял в глухом лесу, а вокруг, в непроходимых зарослях, слышался лай собак, от которых я спасался бегством. Вдруг послышался голос старика: он с болью в душе кричал от страдания и звал смерть. Позади себя я услышал страшное рычание и, осторожно обернувшись, увидел хозяйскую лайку. Она оскалила клыки, бросилась на меня, и я проснулся.

Пробудившись от кошмара, я встал на ноги и, отряхнув прилипшую к штанам траву, неторопливыми шагами пошёл в сторону старика. Но когда я дошёл до места, где был привязан Буран, то, к своему ужасу, не обнаружил там ни коня, ни старика. Я стал кричать во весь голос, но в ответ слышалось лишь моё собственное эхо. Страх начал овладевать моей душой.

В поисках время летело так быстро, что я не успел оглянуться, как настал вечер, и солнце уже приближалось к горизонту. Пора было двигаться в обратный путь — путь, который предвещал мне одному страшную беду, а, быть может, и погибель.

Только я успел распрощаться с этими гнусными мыслями, как светило скрылось за горизонтом, и на фруктовый сад упали ночные сумерки. Когда в глазах померкло, вдали послышался яростный лай хозяйских собак, а затем — стук копыт. На конях сидели всадники, и среди их голосов я стал различать знакомые.

— Ищите старика и мальчишку! — во весь голос гневно кричал барон, своим жутким тоном наводя на меня ужас.

— Рамадан, найди мне это старое ничтожество, чтобы я шкуру с него смог снять живьём! — орал он старшему сыну.

Затаившись за деревом, я застыл, словно камень, вслушиваясь в приближающийся галоп. Конь вот-вот должен был проскакать мимо, но, к моему счастью, издалека раздался громкий голос Рамадана:

— Отец, собаки взяли след!

Услышав слова сына, всадник развернулся и поскакал в противоположную сторону, тем самым избавив меня от столкновения с бароном.

Воспользовавшись случаем, я побежал по грушевой аллее и, быстро миновав небольшую поляну, стал взбираться на возвышенность. Она была сплошь покрыта непроходимой смесью колючек и крапивы. Превозмогая невыносимую боль, я пробился сквозь заросли и спрятался, чувствуя, как в мою плоть вонзаются иглы диких растений.

В глубине сада всё ещё слышался лай собак и нечёткие голоса барона и его сыновей. Через некоторое время хаотичный шум толпы стал приближаться, крики становились громче, а слова — понятнее.

— Несносный старикашка, посмел украсть моего коня! — снова и снова громко приговаривал барон.

— Куда его, отец? — горделиво прозвучали слова Рамадана.

— Ромалэ! — скандировал цыганский барон с удовлетворением.

Выстрел из ружья разрезал ночное небо. Раздался свист всадников и визг лошадей, и сквозь этот шум стал пробиваться замученный, испуганный до смерти голос моего пропавшего товарища.

— Не убивай меня, хозяин! Они заставили меня! Твои цыганы! — причитал пойманный старик.

Через некоторое время из-за деревьев грушевой аллеи замелькали световые зайчики от фонарей в руках тех, кто на привязи волок за собой старого бедолагу. Он косо бежал вслед за хозяйской лошадью и, не успевая за ней, то падал, то кое-как снова умудрялся встать на свои изношенные, пожилые ноги.

Первыми на поляну перед моим взором выбежали четыре собаки. Рассредоточившись, они стали обнюхивать каждое дерево и каждый куст. Вслед за ними из зарослей показался силуэт обречённого на погибель старика. Рамадан отвязал его от своего коня и сильным толчком в грудь повалил на землю. Старик оказался в плотном кольце вооружённых охотничьими ружьями всадников. Он лежал на промокшей от росы траве и дико, болезненно рыдал, крепко вцепившись руками в землю и уткнувшись лицом в дикие лесные цветы. Он предвкушал самое страшное, что могло его ожидать — мучительную смерть, на которую он был приговорён.

— На колени, старый сатир! — сквозь стук копыт произнёс в гневе барон.

— На колени! — повторил вслед за отцом Рамадан, после чего раздался выстрел, пронзивший звёздное небо.

— На колени, не то псам на растерзание отдам! — снова гнусным голосом пригрозил барон. — Рамадан, помоги этому ничтожеству подняться.

Услышав приказ, старший сын мигом спрыгнул с коня, взял старика за шиворот, поставил его еле живое тело на колени, после чего обмотал его шею верёвкой и также быстро запрыгнул обратно на своего скакуна.

Фонари светили старику в лицо, ослепляя его. Зажмурившись, он вдруг увидел свет — свет, который манил уставшего и обречённого человека по ту сторону реальности, откуда он когда-то пришёл в этот несчастный мир. Почувствовав лёгкое дуновение ветра, обнявшее его тело, он, наконец, прикоснулся к свободе, к которой шёл долгие семьдесят лет.

Одна его рука ухватилась за тот мимолётный ветер, а другая всё не решалась расстаться со смертной оболочкой. И тут старик, который никогда не молил Бога и не просил Его ни о чём за все прожитые годы, посмел обратиться к своему создателю:

— Боже, я много согрешил пред Тобою, — сказал он, не поворачиваясь в сторону барона. — Боже, я был слеп, когда мне нужно было смотреть трезво на мир, в котором я родился, и принять его как Твой дар. Боже, я был глух, когда мне нужно было прислушиваться к заповедям, написанным Твоими устами. Боже, я был нем, когда мне нужно было говорить правду, но я молчал, боясь причинить себе вред, из-за чего страдали невинные люди…

— Молчи, старый прихвостень! Не смей взывать к Нему в моём присутствии! — громко крикнул барон, но старик его уже не слышал и ещё громче взывал к небесам.

— Господь, обрати свой взор на несчастного человека и услышь мои слова, ибо и Ты провинился передо мной! Я страдал в годы, когда шла большая война, на которой мне приходилось убивать и провожать в Твою обитель друзей и братьев, кого сразили вражеские пули. Господи, Ты отнял у меня душу, но не посмел забрать мою жизнь, чем обрёк на муки свыше моих сил. Потом Ты отнял у меня тех, кого я любил больше всех на свете. Я остался один, без крова над головой и с большой тяжестью на сердце. Я блуждал по сотворённому Тобой миру и везде проклинал Тебя. Теперь, когда мой час пробил, я стою перед Тобой на коленях и с надеждой жду справедливости на чаше божественных весов. На ней Ты, отец Небесный, взвесишь все мои грехи и противопоставишь им ту судьбу, которую уготовил мне. И Ты познаешь правду: я был тебе больше сыном, чем Ты мне отцом. И сейчас, на границе последнего вздоха, я прошу лишь об одном: избавь меня от собственной плоти и призови мою поникшую душу в Царство Твоё, где я снова смогу заключить в объятия своих близких после столь долгой разлуки. Разлуки, случившейся и по Твоей вине тоже.

— Ну как, старый лис, услышал тебя твой Бог? — усмехнулся барон. — Бога нет! Я для тебя здесь бог, мерзавец, посмевший украсть моего коня!

Но барон в ту ночь ошибался. Ветерок, обнявший тело старика, становился всё сильнее, пока не перерос в настоящую бурю. Собаки, испугавшись, бросились врассыпную. Лошадь Рамадана дёрнулась, натянула верёвку и, затянув петлю на шее старика, оторвала его от земли. В то же мгновение верёвка с треском лопнула, и бездыханное тело упало на ночные цветы.

Через минуту всё стихло, будто и не было никакой бури. Барон и его отпрыски, испугавшись увиденного, застыли в безмолвии. Страх начал окутывать их сердца — сердца, в которые на мгновение постучался сам Господь.

— Что это было, отец? — заикаясь, произнёс Рамадан.

Младший сын заплакал от дрожи, пробежавшей по телу. Лишь непоколебимый барон, быстро придя в себя, строгим голосом начал наводить порядок:

— Что вы слюни распустили, сорванцы? Нет никакого Бога, это всего лишь ветер! Рамадан, проверь старика, быть может, жив ещё старый лис.

Услышав приказ, Рамадан с осторожностью спустился с лошади и, держа в руках верёвку, медленно подошёл к телу. Он стал прощупывать пульс, но, не обнаружив сердцебиения, со страхом в голосе произнёс:

— Он мёртв, отец. Господь услышал его слова и призвал его в Свою обитель.

— Молчи, негодник! — крикнул барон на сына. — Возьми себя в руки! Если бы сюда спустился сам Господь и меня с собой прихватил за злодеяния, совершённые мной, но я здесь, живой. Значит, это был мимолётный ветер. Роковая случайность, ставшая причиной смерти старого негодяя.

Снова воцарилась тишина. Барон, нервно дёргая головой, в недоумении прокричал:

— Мальчишка! Ищите мальчишку! Рамадан, отвяжи старика и с братом отправляйся вглубь сада. Я пойду в лесополосу. Он не мог далеко уйти.

Через минуту я остался один. У подножия опушки, в нескольких десятках шагах лежал мёртвый, но счастливый старик, от которого я не мог оторвать взгляда. Зная, в какую сторону ушли преследователи, я инстинктивно выбрался из зарослей. Последним взглядом простившись со старым товарищем, я посмотрел на луну, которая своим светом указывала мне путь в ночной мгле.

Не успел я сделать и нескольких шагов, как на единственной тропе впереди загорелись чьи-то глаза, а после послышалось рычание. Из тени кустов появилась хозяйская собака. Словно опытный охотник, она перегородила мне дорогу, по которой я мог бы сбежать из этого про́клятого сада. Много мыслей пронеслось в моей голове, но я хорошо помнил: страх покинул меня в ту минуту. Стоя лицом к её злобной морде, я почувствовал, что псина вовсе не желала мне зла, а напротив хочет помочь уцелеть.

Собака, словно почувствовав моё смятение, оказала мне неоценимую услугу. Она нашла лучшее лекарство от моего состояния: оскалив острые клыки, она стала рычать и кидаться на меня, прогоняя добычу в ночную мглу. Увидев её злобную морду, я испугался и, наконец, сумел сделать первый, самый важный шаг. После этого ноги сами понесли меня прочь от рабства.

Я побежал в сторону луны, озаряющей мне путь. Мой бег становился всё быстрее. Я не думал останавливаться, чтобы перевести дух. Я бежал всю ночь напролёт. Сколько раз я падал и поднимался, продолжая путь, — одному Богу известно. Но, невзирая ни на что, я продолжал свой самый быстрый и долгий забег, который закончился лишь с рассветом, на краю обрыва.

Под обрывом начинался золотистый песок, омываемый волнами могучей и просторной реки. Противоположный берег едва проглядывал сквозь пелену тумана.

Мои силы были на исходе, тело ломило от боли. Я понимал, что нужно продолжать путь, но в этот миг раздался треск, и обрыв ушёл у меня из-под ног. Скатившись вместе с глыбами сырой земли, я рухнул на мягкий утренний песок и от боли и усталости потерял сознание.

Когда я очнулся, то, к своему удивлению, обнаружил, что лежу на мягкой кровати в хате. У окна маячил силуэт пожилой старушки. Так, я спасся от барона и его отпрысков и, по всей вероятности, от верной гибели.

Диалог 1

Психологический отчёт. Сессия 1.

— Ваш рассказ — это симфония страдания, виртуозно исполненная на струнах истерзанной души. Я ощущаю пульсирующее эхо вашей боли, но вместе с тем — робкое восхищение мужеством, с которым вы продирались сквозь тернии обстоятельств к едва различимому просвету. Сейчас я задам несколько вопросов, внимательно опираясь на услышанное. Нам необходимо убедиться, что в самых тёмных лабиринтах вашего сознания не притаился диссонанс с вашими словами. Это деликатная, но необходимая процедура. Итак, поведайте мне, что вы думаете о той мимолётной буре, которая унесла жизнь вашего старого товарища?

— Дни его были подобны осеннему листу, сорвавшегося с иссохшей ветви — обречены с момента падения. Срок его «заключения» неумолимо подходил к концу. Если бы не тот шторм, барон попросту вырвал бы его трепещущее сердце из груди. И тогда, когда старик осознал, что его ждёт участь горше самой смерти, он впервые воззвал к Тому, кто уготовил ему эту злосчастную судьбу. Наверное, там, «наверху», услышали его предсмертную мольбу, решили, что даже самый падший не заслуживает подобной муки. И тогда «Он» призвал его душу быстро и безболезненно, избавив от страданий. На лице моего товарища застыла блаженная улыбка — печать долгожданного избавления.

— Когда вы говорите «Он», вы подразумеваете Бога? Господь принял душу вашего друга в свои объятия?

— Тот, кого вы зовёте Богом — всего лишь миф, призванный усмирять отчаяние заключённых, инструмент поддержания тлеющей надежды и обуздания страха. Моего друга призвал не Бог, а Таинственный Голос, который вершит судьбы с момента оглашения приговора и до самого обретения свободы.

— Вы настойчиво повторяете слово «заключение». Почему? Вы ощущаете себя узником?

— Возможно, вы сочтёте меня безумцем, доктор, но да, я узник.

— Не стоит так волноваться. В наши дни границы между нормальными людьми и ненормальными размыты. Я буду вам глубоко признательна, если вы поделитесь тем, что разъедает вас изнутри. Почему вы дали старику именно такой ответ?

— Потому что это чистейшая истина, доктор. Горькая, но неоспоримая истина.

— Вы действительно полагаете, что жизнь — это тюрьма или её жалкое подобие?

— Да. Я знаю это совершенно точно.

— Что заставило вас уверовать в это? В чём корень этой идеи? Ваш ответ крайне важен для наших бесед. Возможно, именно там скрывается источник вашей «болезни». Позвольте мне помочь вам отыскать его.

— Я не отрицаю, доктор, что мои суждения кардинально отличаются от общепринятых. Но я человек, осуждённый и приговорённый за убийство к столь долгому и мучительному наказанию. Наказание по имени Жизнь.

— Что вы хотите этим сказать? Поясните, о каком убийстве вы говорите?

— Я убил человека, себе подобного.

— Когда это произошло?

— Это случилось задолго до моего рождения. Рождение, которое в моём мире зовётся заключением под стражу.

— О каком мире вы говорите? Где он находится?

— В мире, где светят два алых солнца, опаляя выжженный горизонт своим нестерпимым жаром. Дорогу туда может отыскать лишь тот, кто испускает последний, судорожный вздох.

— Вы хотите сказать, что убили человека на другой планете, в мире с двумя пылающими красными солнцами, и за это чудовищное преступление были осуждены и «перерождены» на Земле? Я правильно вас понимаю?

— Да. Именно так.

— Как вы пришли к такому умозаключению? Что побудило вас в это поверить?

Почувствовав, что разговор неумолимо затягивает его в омут сокровенных откровений, пациент на мгновение засомневался, стоит ли обнажать свой тщательно оберегаемый секрет. Взвесив все за» и против», он вновь решился продолжить беседу.

— Побудил меня сон, словно распахнувший врата к жуткой правде.

— Расскажите мне об этом сне. О том, что вам привиделось.

Заданный вопрос, словно острая бритва, коснулся оголённых нервов. Он еле заметно покачивал головой из стороны в сторону, будто кто-то яростно противился ему изнутри, не желая разглашения секрета. Возможно, его вторая, тёмная сущность. Он на мгновение отстранился от окружающей реальности, бесследно погрузился в сумрачный лабиринт внутреннего мира. Но это состояние было мимолётным, и вскоре он начал рассказывать о сне, явившемся ему в далёком, далёком детстве.

Сон

Внезапно охваченный усталостью, я погрузился в сон. Передо мной предстал путь, ведущий в край, забытый Богом и обречённый на страдания.

День прозрения вспыхнул над горизонтом. (В наших краях так называют рассвет.) На востоке полыхали два огненных солнца, и я созерцал их из окна, потягивая горячий изумрудный напиток, который наполнял меня энергией. Внезапно, потянувшись к свежему воздуху, я вышел во двор. Там пестрели небывалые цветы и растения — калейдоскоп невиданных красок. Миновав оранжерею, я сел в транспорт, который ждал меня, и в мгновение ока очутился на золотистой магистрали, пронзающей небеса. Она устремлялась в бескрайнюю даль, и я мчался по ней, словно комета, оставляя позади чёрно-белые облака — будто застывшие в вечности сны.

После долгого пути и спуска с основной магистрали я оказался на второстепенной трассе, круто уходившей вниз. Вскоре мой путь завершился у Гиганта. Это был стеклянный монолит, гладкий и безупречно точный, вонзившийся в каменистую почву. Он не отражал свет, а поглощал его, отчего казался чернильное синим в золотистом свете двух солнц. На его поверхности не было видно ни стыков, ни дверей, — лишь мерцающие вертикальные полосы, похожие на нервные окончания. Он подавлял своим масштабом и молчаливой, зловещей целеустремлённостью. Мои ноги понесли меня к нему, словно тело перестало принадлежать мне. Я прошёл сквозь невидимый проём, и внутри, где царил гулкий полумрак, я искал кого-то. Наконец, без стука, я распахнул нужную дверь. Я оказался в просторном зале, где в дальнем углу у окна возвышался огромный стол, за которым восседало существо, смутно напоминающее человека. Встретив его без тени страха, я попытался заговорить на непонятном, но мелодичном языке, который, как оказалось, был ему знаком. Наша беседа, однако, обернулась яростным спором, а затем — в физическое противостояние. В слепой ярости я схватил со стола золотую статуэтку и обрушил её на голову существа, которое рухнуло на мраморный пол. Не успев осознать ужас содеянного, я оказался прикованным к электрическому стулу, внимая словам служителя закона, предвещавшим мой неминуемый конец.