Сон

— Дай я угадаю, тебя кто-то известил о моём приходе. Это к лучшему, значит, не придётся иные слова подбирать, чтобы прикоснуться к твоему сердцу. О снах твоих мне известно, а случившееся беде я тоже знаю. Почему я здесь? Знаю, что в глубине своей юной души ты задаёшься этим вопросом, я отвечу. Я здесь, потому что сам Господь меня послал, а вдруг случится так, что и вправду смуту твою отогнать сумею, и пока есть надежда на слабый луч света, я буду там, где мне и положено быть.

— Спасибо вам, святой отец, я ценю вашу заботу, но меня сейчас больше беспокоит не моя участь.

«Я понимаю твоё беспокойство, но то, во что ты уверовал — огромная ошибка. Жизнь по определению не может быть тюрьмой. Жизнь — это самое удивительное и дорогое, что есть у человека, это дар Всевышнего. Оглянись, неужели высокие деревья и птицы, сидящие на их ветвях, — это тюрьма? Земля, по которой ты ступаешь, вода, чем ты утоляешь жажду, пища, которую ты вкушаешь, — это всё дар Господа нашего, и со словом Его нужно этот дар по имени жизнь принять. Каким бы он горьким и порочным ни казался».

На мрачном и озабоченном лице монаха проскользнула незаметная улыбка, и, не показывая вида, довольствуясь тем, что всё же смог закончить уготованный рассказ строго по сценарию, он впал в некое оцепенение, предчувствуя бурю в возникшей тишине.

Пауза была столь велика, и, убедившись, что батюшка ожидает от меня слов больше, чем ему хотелось сказать в мой адрес, я воспользовался данной обстановкой и начал говорить то, что должен был ему сказать:

— Принять так же, как и вы? Вы не смогли принять то, что было уготовано вам от вашего Господа. Много лет тому назад вы сбежали из собственного дома и от стыда и позора укрылись под одеянием монаха. Помилуйте, батюшка, вы ушли не дальше меня, мы оба изгои на этой Богом забытой земле.

Мои слова заставили пошатнуться отца Ирикона. В его тяжёлом взгляде погас огонь надежды, а душу охватила смятение. Будучи в таком состоянии, он не понимал, откуда мне известно о его прошлой жизни. Часы на стене все продолжали бежать, а монах стоял сжатыми кулаками и поникшей головой. И всё же, набравшись смелости, он сумел выдавить из своих уст лишь несколько слов:

«Кто ты? Бес или ангел?»

Понимая, что состояние святого отца ухудшается с каждым ударом часов, я немедля стал отвечать на вопрос:

— Я ждал вас, святой отец. Как вы знаете, мои сны не такие, как у всех, я могу там жить, как наяву. Вы спрашиваете себя, откуда мне известно о вашей прошлой жизни? Рассказал мне старик, кто назвался Ерёмой, бородатый, замученный временем старик. «Маруся оклеветала тебя, вернись домой», — повторял он раз за разом. Ему очень плохо, и он застрял между двух миров, а его несчастное тело будет омывать хмурое облако, до поры, пока вы, святой отец, не поправите ошибки, допущенные вами в прежней вашей жизни.

Лицо священника побледнело от услышанного, страх окутал его сознание. Он отказывался верить в то, что ему сказал мальчишка, но вдруг капля слезы, сорвавшаяся с век, покатилась по щекам и в мгновение скрылась в густой бороде, оставив лишь мокрый след грустных и печальных глаз. Он впал в уныние и долго молчал, жалея лишь о расстоянии, отделявшем его от настоящего и прошлого, где он когда-то совершил непоправимую ошибку. Вдруг именно здесь, на этом месте, ему захотелось повернуть время вспять. Душа, омрачённая мраком, давала надежду быстро стучавшемуся и возрождающемуся сердцу. Сделав несколько тяжёлых вздохов и собрав все оставшиеся силы, он разжал кулаки, после чего начал говорить:

«Прошлое своё я вспоминать не люблю и с большой тяжестью на сердце с этим живу. Откуда, по правде, ты про жизнь истинную в прошлом моём ведаешь, я не знаю. Дабы всё прояснить об истории своей, считаю делом чести поведать тебе то, о чём ты посмел мне напомнить. Имя моё Нигмат, по отчеству я Васильевич, но на деле батю Ерёмой величали, и об имени родном мало кто на свете знал. Родом я из маленькой деревушки, где всего проживало пять сотен душ староверов, и наша семья была одна из них. В этом одеянии монаха я нашёл приют, но так и не обрёл покоя, даже стоя на алтаре божьем, раны прошлого по сей день кровоточат.»

Отец мой угас, когда мне едва минуло пятнадцать зим, а облик матери, отдавшей жизнь за мою, я знал лишь по блеклой фотокарточке — печальный привет из небытия. Одинокий, как былинка в поле, я жил, как мог, как Бог велел: потом и кровью добывал хлеб насущный, от зари до заката, от посева до жатвы. Добрые люди, словно ангелы-хранители, делились последним, за что им — поклон до самой земли-матушки. К семнадцати годам я стал мужиком, закалённым ветрами и невзгодами, пахал землю, не зная усталости, пока солнце не валилось за багряный горизонт.

И вот, после осенней страды, на сенокосе, словно ви́дение, явилась она девушка из соседней деревушки, что стояла вёрстах в двадцати от нашей. С первого взгляда, как магнитом, потянуло меня к ней, будто к родному человеку, к той, что предначертана судьбой. Любовь вспыхнула, как искра в сухом сене, и расстаться мы уже не могли. Вскоре я привёл её в свой дом, с округлившимся животом, полным новой жизни, и стали мы жить, как в сказке, с трепетом и нетерпением ожидая рождения нашего дитя. Однажды морозным утром, моя возлюбленная поехала в дом своей матери. Проводив её, я долго стоял на веранде, вдыхая свежий воздух наступившего дня. Радость моя была полна, до той поры, пока в суровую зимнюю пору, когда мела метель, не ворвалась в мой дом тётя Маруся, словно фурия из преисподней.

— Ты что, окаянный, другую жену не мог найти, именно на этой вздумал жениться! — закричала она, меча громы и молнии, словно бес вселился в неё. Все мои попытки успокоить её разбивались о стену безумия.

— Не пара она тебе! Отправь её немедля домой, иначе гореть тебе в геенне огненной за союз с ней! — твердила она, как заведённая. — Верни её матери, пока нам всем худо не стало!

Я был взбешён. В здравом уме я пытался объяснить ей, что не откажусь от своей любви, даже ради родной тётки. И тут, как гром среди ясного неба, прозвучали слова, ставшие началом всех моих бед, превратившие меня в изгоя.

— Верни её, Нигматушка! Христом Богом тебя прошу, верни её матери! Сестра она тебе по крови отцовской! Верни, пока отпрыск у вас не появился!

— Как сестра? — воскликнул я в безумии. Меня словно парализовало. Страх сковал мой разум.

— Сестра она твоя! — твердила окаянная старуха. — Наталья, мать её, нагуляла твою возлюбленную шестнадцать лет назад. Неужели отец не рассказывал тебе об этом, чтобы оградить от греха лютого?

С каждым её словом я всё больше терял дар речи.

— Чего ты молчишь? Верни её в родной дом! Отрекись от неё! — не унималась старуха. Схватив моё лицо в свои ладони, она стала трясти мне голову и, охрипшим голосом, закрыв свои про́клятые очи, всё повторяла: — Скажи, что вернёшь! Поклянись!

Не выдержав натиска, я обречённо прокричал: — Мы ждём ребёнка!

Тишина сменила безумный разговор.

— Грех-то какой! — вновь послышался обречённый голос старухи. — Господи, прости ты меня! Поздно узнала… Куда её мать смотрела? Чтобы провалиться ей под землю! Позор какой! Как людям в глаза смотреть? Как же теперь креститься перед ликом Господа? Отчего Ерёма не поведал тебе о ней? Нагулял девочку от этой дряни, внимания ей не уделял, спрятался от позора, лишь бы тайна явью не стала… До такого детей своих довёл, чтобы перевернулся он в гробу на том свете!

Пятясь к выходу, одурманенная тётка Маруся вышла на улицу и растворилась в снежной пурге. Как я оказался за столом, не помню. Застывший, как камень, я потерял ощущение реальности. Открытая дверь хлопала, как крылья смерти, а вой вьюги наполнял слух невыносимой музыкой ада. Наступающий холод брал верх над огнём в печи. Сколько времени прошло с тех пор, как она ушла в пургу, не знаю. Когда огонь в печи совсем погас, в дом ворвался Митрофан и, схватив меня за плечи, заплетающимся языком, стал выплёвывать слова, предвестники моей смерти:

— Нигмат! Твоя тётя Маруся в дом твоей жены пошла, и Наталье нож вонзила прямо в грудь! С окровавленной рукой в метель ушла долой! Люди говорят, кровавый след к речке вёл, где она в проруби утопилась подо льдом!

Деваться мне было некуда. С трудом оторвавшись от Митрофана, я разлил керосин и поджёг свой дом. Затем пришёл на кладбище, где покоился отец, и в ярости сбил кресты с его могилы. С тяжёлой ношей на душе я навсегда покинул родные края.

Много лет спустя, уже будучи священником, я встретил Данилу, старого старовера с наших мест. Облачённый в мантию, он не узнал меня, хотя и вглядывался в мои глаза с особым вниманием. Назвавшись чужим именем, сдерживая свои эмоции, я расспросил его о своей истории, о возлюбленной и ребёнке.

Данила поведал, что она родила девочку и сразу уехала. Наталья, её мать, выжила. Тётю Марусю похоронили за оградой кладбища, как нечестивую, кресты, сбитые с могилы моего отца, сочли кознями дьявола и прокляли весь наш род.

Печаль сковала сердце Нигмата Ирикона. Он не смог сдержаться и заплакал. Слёзы, как капли крови, падали на деревянный пол. Но сквозь боль стала пробиваться надежда, которую он утратил много лет назад. Смахнув слёзы, сквозь тихий плач, он продолжил:

— Случилось так, что я пришёл в эти стены, чтобы помочь тебе, но Господь распорядился иначе, и ты посмел зажечь давно погасший огонь моей души. Откуда тебе известно о моей боли, которую я скрывал от мира, не знаю и знать не желаю. Говоришь ли ты правду о сне, в котором явился мой отец? Но пусть всё остаётся так, как Господь решил. Надеюсь, моя исповедь укажет тебе свет во тьме.

Закончив рассказ, монах смахнул с себя мантию и предстал передо мной в изношенном спортивном костюме. Подняв с пола мешок, он неторопливо повесил его на плечи и уверенным шагом, не оглядываясь, ушёл за дверь. Больше святой отец не приходил. Остаётся лишь надеяться, что, оставив мантию, он вернулся в свой дом, к прежней, счастливой жизни.

Диалог 4

Психологический отчёт. Сессия 4.

Рассказ пациента затягивал меня в зыбкую почву его жизни, сотканной из причудливых эпизодов и встреч с людьми, случайно выброшенными волной судьбы на его прибрежную дорогу. Сирота, повествуя об отце Ирикона, часто тряс головой, и в этом жесте сквозила искренняя боль за искалеченную судьбу монаха. Я, увлечённая повествованием, словно зачарованная необычной историей, ослабила бдительность и, поддавшись очарованию интриги, не внимательно продолжила наш диалог.

— Как вы считаете, облегчило ли покаяние отца Ирикона перед ребёнком тяжкую ношу этого несчастного человека? Стал ли он счастливее?

— Не могу ответить наверняка. Счастье — это когда душа поёт, мир расцветает красками, а не когда тьма сжимает сердце в ледяной хватке. Монаха в те минуты, должно быть, раздирали оба эти чувства.

— Вот видите, значит, у нас всегда есть право выбора, и им может воспользоваться каждый живущий на Земле. «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Но и радость выбора — это тоже мудрость.

— Разумеется, я тоже могу. Но меня терзают последствия. Не обернётся ли моя свобода очередным несчастьем?