Рок, или Как я победил рак

рассказать отдельно.

Чёрная металлургия

АЗФ выплавляет феррохром. Актюбинская руда, добываемая под городом Хромтау, это недалеко от Актобе, одна из самых богатых в мире. Вот я удивлялся: хромовая руда

сама чёрная, а металл получается белый, блестящий. Хэви метал – тяжёлый металл.

Действительно тяжёлый, тяжелее железа.

Я уже работал на АЗФ в 1985 году, начинал там электросварщиком, мы

занимались ремонтом печей и прочего. Почему меня понесло на завод, да ещё и

плавильщиком? Причина, я думаю, простая, прозаическая и не вполне обыкновенная. Дело

в том, что до Москвы я работал на Севере, в Западной Сибири, помощником бурильщика в

геофизической экспедиции (это там была нефть Советского Союза и сейчас там нефть

России). Тюменьская область, Ханты-Мансийский автономный округ. И я там замёрз, потому что я мёрз каждую ночь всю зиму. Мёрз я не на работе, а дома, в балке (печка-буржуйка была, стены не были нормально заделаны и дрова быстро выгорали). Промерзал

прямо до костей в самом буквальном смысле этих слов. И вот после той зимы стал я зим

и холодов бояться. Организм человека обладает памятью, все клетки помнят то состояние, скажем, необычно тяжёлое, которое с ними было (это, по-моему, и называется синдром). И

никак я не мог отогреться, лета в Москве толком не было. А мне прямо жары хотелось, думаю, прожариться бы до костей, солидно так, высококачественно. Вот поэтому я и пошёл

на завод. Да и не хотел я заканчивать свою трудовую деятельность сварщиком. Сварщик –

хорошая, очень хорошая профессия, но, всё равно, это было не то, не совсем по мне. А вот

рабочий-металлург – да, это то самое.

Хотя металл и белый (феррохром), но металлургия чёрная. Название это точное –

чёрная металлургия. Надо заметить, что и электросварка является металлургией, только

микро – микрометаллургией. Вот так.

Ну, прожарился я конкретно, прямо стабильно. Лицо всё время обгорелое, как бок

у цыплёнка- табака. И прогрелся солидно. Определили меня в четвёртую бригаду, на 22-ю

печь. Бригадиром был Мухан, молодой казах родом из Кзыл-Ординской области.

Узкоглазый, усатый, горячий, самолюбивый. По работе он соображал, только всё время у

него аварии случались. Вообще аварии были прерогативой 21-й и 22-й печей. Казахи на

заводе были необычные, какие-то разные: одни были похожи на индусов, другие на

таджиков, третьи – на китайцев. Вообще народ необычный был, необыкновенный. Хотя в то

же время обычный.

На печи, надо сказать, несколько должностей: шихтовщик (дозировщик); пультовщик; горновой; старший горновой; плавильщик; старший плавильщик - он же

бригадир. Этажа четыре. С верхнего этажа подаётся шихта на дозировку. Шихта – это

известь. На дозировке, на третьем этаже стоят бункеры, из которых руда и известь

подаются в подвесные тележки, которые ходят по кругу – автоматически загружаются и

разгружаются. Из тележки шихта (в общем, говорили шихта) подаётся непосредственно в

21

печь. Второй этаж – отметка 4,5, это собственно печь, где пульт, где работают плавильщики, подают шихту в печь, регулируют плавку, выпускают металл и шлак. Самый низ – отметка

0, горн, здесь работают горновые. К печке подходят рельсы, на этих рельсах стоит тележка

с тремя казанами. Тележка движется с помощью электролебёдки – в казаны-ковши

сливается металл и шлак, - раздельно. Это два процесса – выпуск металла и выпуск шлака.

Казан с металлом мостовой кран с помощью траверсы поднимает и разливает металл по

изложницам-поддонам. Металл после остужается и отправляется в холодный пролёт. Шлак

же сливается в шлаковоз – громадные ковши, которые установлены на железнодорожной

платформе и вывозится тепловозом на шлакоотвал. Короче говоря, работы не то что

много, а навалом.

Начинал я на дозировке (эта работа считалась лёгкой, на дозировке даже

девушки работали). Физически она не тяжелая, но морочная. Если всё идёт, то хорошо, а

если что-то забивается или ломается, то хана – белый свет не мил. К тому же автоматика

довольно сложная и первое время я прямо путался. Потом научился, стало легче. Я

заваливал две печки и ещё помогал на горне и на печке. Шум страшный и вибрация от

вибраторов гибельная, ну и дышать, конечно, нечем – без респиратора невозможно. И, разумеется, там очень жарко.

Большую часть времени я проработал на горне и на печи. Я стал плавильщиком, но старшим плавильщиком стать не успел, о чём до сих пор жалею. Когда я в первый раз

одел спецодежду, то я сразу всё понял. Валенки, шерстяные штаны и куртка - суконка, войлочная шляпа. Валенки быстро износились, и я взял сапоги, а в шляпе так и работал, хотя все носили каски (на моей голове каска плохо держалась). Крановщицы меня так и

называли – шляпа. Если смотреть сверху, она выделялась на горне. Основные инструменты

на горне – лопата, лом, кувалда и ими всю смену, все восемь часов орудуешь (хотя бывали

и передышки – технологические). Жара самая мыслимая – 60 по Цельсию. Не по Цельсию –

ещё больше. Весело, в общем. Я, во всяком случае, не скучал. Месяца за два я освоился и

уже работал в полный рост. За три месяца работы мне дали четвёртый разряд (положено

за шесть месяцев) и к лету хотели ставить бригадиром на подмену (узнал я об этом позже, когда уже не работал). По мне была работа, отвечаю. Нравилась мне эта работа. И

зарабатывал я много, все удивлялись. Один раз в расчётном отделе меня даже обманули –

Милитина Петровна там сидела, крыса конторская, вот она всё время старалась заработок

у меня срезать. Один раз я её поймал – 212 рублей она из моей зарплаты неправильно

высчитала. Самое меньшее я получил 700, самое большее 1826 рублей. В конце 1991г. это

были большие деньги – в среднем в то время получали 500-600, самое большее 800-900

рублей. Платили хорошо, продуктами подогревали, вещи для заводчан были неплохие –

дефицит тогда ещё не был изжит. Сапоги немецкие, правда, мне не достались. Раз сахар

дали, по мешку на брата, я его, мешок, привёз домой на санках. С сахаром тогда перебои

были, и я как раз мечтал о мешке сахара (сахара хватило на семь месяцев). Мечтал я

также о сауне при раздевалке и сауну сделали. Платили хорошо, а иначе невозможно, труд

тяжкий был. Я устроился на завод в тяжёлый период – шёл развал. Основная масса

плавильщиков, старые испытанные кадры, уволились после повышения цен, так как

зарплату не повысили сразу. После этого стали платить и зарплату повышали

предварительно, до очередного повышения цен.

Вообще, надо сказать, смерть за мной охотилась постоянно, всю жизнь. У неё, видимо, какой-то свой профессиональный интерес был меня грохнуть, убить, завалить, прикончить. Но ей никак не удавалось дело своё чёрное сделать, я всегда как-то на долях

секунды, на секундах, на мельчайших телодвижениях выворачивался, избегал гибели.

Случаев было много – в армии, на Севере, в других местах. В армии меня раз мёртвым

посчитали, умершим. Дело было так. Стоял я в наряде на КПП, самый дрянной пост, надо

заметить! Стоишь, как истукан, на воротах, почти каждому офицеру честь отдаёшь, калитку

открываешь и закрываешь - штаб дивизии через дорогу, офицеров много (мы были

мотострелковый полк). Машин тоже много – ворота открываешь и закрываешь. Под новый

год, главное. Это у меня беда – все беды случаются или под новый год, или на день

рождения. Прямо закон. Сменили нас, сходили мы на ужин, сели в ленинской комнате

встречать новый год. Мы скидывались деньгами на праздничный стол, офицерские жёны

22

приготовили домашнюю еду, стол был богатый (наступление нового года отмечали только в

СССР, а мы были за границей). Чувствую себя плохо, аппетита нет, есть не могу. Немного

чего-то съел, попил какао и лёг спать. Утром пошёл в санчасть, посмотрели меня, сказали, в госпиталь надо ехать, рентгеновский снимок лёгких делать. На следующий день поехал.

Нас ехало четверо в машине, один из отдельного батальона связи, нашего призыва –

менингит у него был. Он и сидел такой хмурый, тяжёлый. Двое других были из пехоты (это

по погонам определяется, пехота носила красные погоны). Приехали в Кишкун - Халаш, в

госпиталь, и мне сразу сделали снимок – острое двустороннее воспаление лёгких. А парень

с менингитом через два дня умер. А меня положили в госпиталь и стали накачивать

пенициллином. За десять дней – шестьдесят уколов! И ещё таблетки. Под конец этого

лечения, где-то через неделю, меня начало лихорадить – не могу! Подошёл к старшему

лейтенанту, заведующему отделением, говорю:

-Товарищ старший лейтенант, нельзя ли уколы отменить, хотя бы на время, я уже не

могу!

Ответил он мне резко:

-Товарищ солдат, вам назначено лечение, вот и принимайте его! А не хотите, я вас хоть

завтра в часть отправлю!

И ничего не в ответ не скажешь – армия. Ну, я тогда дурачок был, не понимал

какое это тяжёлое и опасное заболевание, хотя в 16 лет у меня уже была пневмония.

Острая пневмония может перейти в крупозное воспаление лёгких, а это почти верная

смерть, очень быстро человек умирает. В госпитале я познакомился с Сериком, он был с

нашего полка, артиллерийский дивизион. Он был водителем «на целине» в Казахстане, в

Уральской области (военных направляли на уборку урожая – это называлось «на целину»).

Там он возле костра заснул, у него загорелась ватная телогрейка, вата тлела и у Серика

обгорела грудь, он получил тепловое поражение лёгких. В госпитале он лежал долго, был

старожилом, но хотел хоть немного послужить и домой уйти из части, был он моего

призыва, алмаатинский парень. Выписался он из госпиталя на несколько дней раньше меня.

Лежу я в госпитале, скучаю, развлекались только разговорами. Как-то выхожу на

улицу, сигарету стрельнуть, смотрю – Елкеев стоит, в больничном халате, механик-водитель

326 танка нашей роты. Я удивился, тем не менее, говорю «здорово!». А он смотрит на меня

пристально, странно и потусторонними глазами (вообще был он парень странноватый). Я

улыбаюсь и говорю «ты чего?» А он:

-А ты разве не умер?

Я говорю:

-Нет. А с чего это я должен был умереть?

-Ну, у тебя же менингит был?

-Нет, воспаление лёгких.

-А-а…

-А у тебя что?

-Аппендицит

Ну, я его не понял и не придал значения этому разговору. Через несколько дней

меня выписали, и я поехал в полк. Приезжаю, захожу в расположение роты, улыбаюсь, кричу:

-Здорово!

Все на меня смотрят дикими глазами и что-то бормочут. Какое-то не смущение, а чёрт

знает что. Я не понял. Из роты осталось двенадцать человек, остальные были на учениях, весь полк был на учениях, остался только караул. Все, главное, глаза прячут и меня, в

общем-то, избегают. Три дня так продолжалось, потом татарин, Ильхам, всё мне разъяснил.

По виду он был татарин, первый год мы звали его Игорь, на самом деле он был метис –

мать украинка, отец татарин. Был он с Макеевки, Донбасс, тоже механик-водитель, мы

дружили. Короче, говорит, мы все думали, что ты умер, и тебя уже похоронили, тебя из

госпиталя домой отправили в цинковом гробу, все тут переживали глухо, как это обычно

бывает. Вот, мол, какой парень был, три месяца до демобы осталось, а сколько мы ему на

мозги давили и т.п. И, главное, всё это абсолютно серьёзно. После госпиталя нельзя в

наряд ставить 21 день, но я вошёл в службу сразу – и в караул ходил, и дневальным был.

23

Потом полк приехал, началась беготня, работа, суета и прочее. Тоже были смешные

моменты - стою «на тумбочке» (дневальный стоит у тумбочки, но говорили «на тумбочке»).

Ребята пробегают мимо меня, по привычке здороваются, потом останавливаются, оборачиваются и смотрят на меня дикими глазами. Потом бегут дальше. Это были

последние для нас учения. Серика я видел несколько раз, он тоже стоял в наряде, как раз

на центральном КПП. Потом как-то вижу – несут новое ХБ (ХБ – это хлопчатобумажное, зимой мы носили ПШ – полушерстяное), гимнастёрку и галифе, и белые полукеды. Потом как-то вижу – выносят деревянный ящик и грузят в машину. В машину садится прапорщик и

машина уезжает. Потом узнаю, что в артдивизионе один казах умер, но его мало кто знал, поэтому всё было тихо. Выяснил, и оказалось, что умер Серик. Вечером лёг, утром не смог

встать. Потащили его в санчасть, по дороге он скончался. Крупозное воспаление лёгких. Они

четверо суток простояли на КПП без смены, вот это, видимо, сыграло роковую роль.

Погода сырая была, дожди да туманы. Послужил. (Врачи предлагали Серику оставаться в

госпитале и уйти на демобу с госпиталя). У нас в группе говорили больше демоба , чем

дембель, что означало демобилизацию, хотя на самом деле это было увольнение в запас.

Почему же меня мёртвым посчитали? А дело в том, что перепутали – умер парень с

менингитом, тем более, что и он и я были с одного призыва и оба были с чёрными

погонами, и до полка весть дошла, что умер я от менингита. Из пехоты кто-то поехал

обратно в полк, а солдатский «телефон» обычно никогда не обманывает. А ведь живого

нельзя мёртвым считать, грех, вот все и обалдели, когда увидели меня живым. А я забыл

тогда об этом случае и долго не вспоминал. Забавный случай.

Сейчас сижу, щупаю пломбу на зубе. Языком. Эту пломбу, металлическую, мне в

госпитале поставили. Там зубной врач был, тоже офицер, так у него мания была – всем

зубы вылечить. Или ему делать нечего было. Но всех прямо приказом заставлял пройти его

кабинет. Пломбу он мне поставил хорошую, никогда она меня не беспокоила.

Да, безусловно, смерть надо мной витала и реяла постоянно. Как я на АЗФ не

убился, не понятно. Один такой значительный случай был.

Дозировка. Стоят стойки, в которых закреплены электроды. Электроды огромные, графитовые, в диаметре сантиметров сорок, высота около трёх метров. Тельфер, другими

словами, кран-балка. Я в очках, респираторе, шляпе. Три люка – в печь люки. Мне нужно

заменить электрод в печи. Я опускаю трос, на конце которого крюк, в люк, цепляю

электрод, вытаскиваю его и ставлю в свободную стойку. Новый электрод я уже освободил

от крепления, он находился на противоположной стороне. Электрод, красный до алого, я

поставил, но он стал накреняться в мою сторону. Тут у меня происходит замыкание в

мозгу, какое-то странное торможение. Мне нужно было электрод поднять и поставить его

ровно, для чего мне нужно было нажать кнопку тельфера «вверх». Я же нажал «вниз».

Электрод накреняется ещё больше с явным намерением выскользнуть из стойки. А я опять

нажимаю «вниз»! Крюк выскальзывает из кольца электрода и электрод спокойно, я бы

даже сказал, величаво, падает передо мной. Раздаётся грохот, поднимается туча пыли.

Перед моим носом мелькает ещё что-то, опять раздаётся грохот и ничего не видно. Я стоял

как вкопанный и смотрел на всё это как зачарованный. Минут через десять пыль улеглась

и передо мной предстала картина полного разгрома. От падения старого электрода упал

новый, он-то и мелькнул у меня перед носом. Всё это видел электрик, который стоял

неподалёку. Подходит он ко мне, респиратор снимает , глаза у него ошалелые, лицо белое, губы трясутся:

-Ре-ребята, ну вы же будьте поосторожнее, так ведь и убиться можно!

А я улыбаюсь: «да ничего, это мелочи!». Этот электрик потом в дневную бригаду

перешёл. Наверно подумал, «ну его к аллаху, с такими типами работать и такие сцены

наблюдать». Ещё два случая были, связанные с электричеством. Как-то сломалась тележка, и я вызвал дежурного электрика. Электрик возится, что-то делает (это другой электрик

был, казах), я рядом сижу. Потом он смотрит на меня и у него глаза на лоб лезут. Дело в

том, что я на его глазах прислонился спиной к металлическим прутам, которые проходили

над тележкой (я почувствовал, что-то не то и отлепился). Он смотрит и говорит:

-Ты так не прислоняйся больше, на этих прутах 380 (вольт) Как меня там, на месте не убило, непонятно. Ведь рубашка мокрая была от пота. Страх

24

пронзил меня уже позже, когда спускался вниз, аж колени подогнулись. А этот электрик

потом всё время смотрел на меня с выражением испуга и изумления. Потом он смотрел на

меня с суеверием. В другой раз вообще фантастика произошла.

Поменял я один электрод и думал, что нужно перепускать второй. Перепускать –

значит просто зацепить электрод и держать его на весу, пока плавильщик выключит и

включит пневмодержатель. Опускаю трос в печь, он задевает края люка и искрит. Я думаю

про себя «чего он искрит?» и правой рукой (рука в рукавице была) отодвигаю трос. Я

боялся, что нити троса перегорят (а что меня может убить, не подумал). Опустил трос и

услышал крики «не надо! поднимай! не надо!». Поднял я трос, закрыл люк и спустился вниз.

Стоит начальник смены Сабит и бригадир Серик-моряк (он в это время был бригадиром на

печи, а моряк - это потому что на флоте служил). Глаза у них бешеные, от страха искры

мечут:

-Зачем ты трос опустил? Не надо было!

-Да вроде сказали же…

-За трос рукой не брался?

-Брался. Смотрю, искрит, я и отодвинул.

-Да ты что?! Мы же печь включили! Ничего себе!

Оказывается, они, как увидели, что трос опускается, обомлели – печь-то включена, а я

на печи стою! Серик бросился к центральному пульту печь выключать, забыв, что пульт

есть возле печки – он у этого пульта и стоял. Перепугались они не на шутку, а страшно, а я

ещё, оказывается, за трос взялся!

Ну, дело в чём? Печка – это земля. Очень просто тут: на печи напряжение

несколько киловольт. Как рукавицу не пробило, непонятно (рукавица была из натуральной

кожи). Вообще я должен был, по всем законам, должен был, получить электроудар и

упасть в печку. И от меня ничего не осталось бы – даже ботинок.

Ну, обломки слитков рядом падали, это уже мелочи (хотя сам слиток отнюдь не

мелочь, около 500 килограмм весит). Самая тяжёлая работа на горне заключалась в

подрыве металла. После того, как металл разлили по поддонам, его нужно подорвать, так

как слиток отчасти приваривается к поддону (сами поддоны графитовые). Поливаем водой

из шлангов слитки, потом подрываем – подсовываем ломы под слиток, приподнимаем

слиток и сдвигаем его на край. Это для того, чтобы кран мог его зацепить. Тяжко, потому

что от слитка веет жаром, он ещё красный и часто слиток оказывался приваренным

прочно. Вот с таким слитком и мучаешься, зубы сжимаешь, «приятные» слова говоришь.

Челюсти у меня укрепились значительно. Что там говорить, ломы гнулись.

Самая пикантная работа заключалась в разделке носка казана. Кран берёт казан

с только выпущенным металлом и подносит его к поддону. Надо залезть на поддон и

ломом разбить шлак, который застыл и не даёт металлу выливаться. Вот на этой

процедуре я и обжаривался всесторонне и обстоятельно. В этой работе требовалось

мастерство, ловкость и изрядная доля терпения – термо! Но я довольно быстро научился

делать эту работу.

Тяжело было устранять последствия аварии. Авария – это когда по тем или иным

причинам проливался шлак или металл. После аварии оставались кучи шлака, которые

надо было убирать (ферропыль – это и есть шлак). Авария – зрелище всегда немного

фантастическое, особенно ночью. Лава, магма, искры, струи воды, пар, броски теней. Как я

уже говорил, это зрелище чаще всего можно было наблюдать у 21-й и 22-й печей. Дней

двенадцать я работал на 26-й печке, так там я отдыхал – никаких аварий, поломок, обломов, металл подрывается легко, везде чистенько. Облом – это когда электрод

обламывается в печи. От обломка печь ревёт, как бешеная, гудит свирепо и качество

металла меняется. Обломок вытаскивали с помощью сачка, (металлического, разумеется).

Одно время это было сущим мучением – только поставишь электрод, а он сломался. А

работали мы на печи часто вдвоём, обычно втроём, изредка вчетвером.

Уставал я сильно, поэтому только работал и отдыхал от работы. Аппаратура в

телеагентство пришла в октябре, но меня это уже не занимало. Где-то в октябре был

субботник – после четвёртой смены, последней, мы бригадой пошли очищать крышу, свой

участок, от ферропыли. Быстро очистили и пошли пить водку на заводской стадион.

25

Посидели, выпили, поговорили. Домой я еле дошёл. Устал сильно. Несколько раз у меня

были необычные, жуткие головные боли – один раз я два часа пролежал в сауне, так

страшно схватила меня головная боль. В сауну зашёл и смотрел на меня Саня, знакомый, тоже плавильщик с другого цеха, он жил на соседней улице (который с Канатом стоял). Не

знаю, что он подумал. Все подумали, что я так парюсь жестоко. Я действительно любитель

парной, но тогда в парной я лежал не из-за хорошего пара. Я, очевидно, истощался - к

ноябрю я уже чувствовал, что дохожу до предела. И тут меня направили учиться на курсы

стропальщиков. Я пришёл домой, лёг спать и спал сутки. Учились две недели, и я хорошо

отдохнул (учились на заводе до обеда) и работал дальше ровно и строго. Усталость и

сильнейшие головные боли… Я думал, что это от того, что режим работы непривычный (я не

любитель работать ночью), отсутствие свежего воздуха, иногда я работал без обеда. Я

работал. Я работал, в общем-то, спокойно и ровно вплоть до Нового года.

Осень 1991 года была тихой, ясной и спокойной. Я помню: сидим в автобусе на

одном сиденье с Валерой Потешкиным. Я смотрю в окно и вижу бабье лето, сухо всё, деревья молчат…Печаль.

29 декабря мы бригадой отмечали наступление нового года в Доме культуры

металлургов. Все пришли с жёнами, кое-кто с детьми. Захожу в зал, смотрю - стоит белая

девушка и вся в белом. Я подхожу, улыбаюсь и говорю:

-Что, Снегурочка, да?

Она улыбается, но тут подходит Саня Федотов и тоже улыбаясь, говорит:

-Да, Снегурочка, но Дед Мороз сегодня я!

Оказывается, это его жена была (Саня был плавильщиком и удивил меня тем, что

оказался родным братом моего одноклассника Сергея, который давно жил в Германии). Я

познакомился с Леной, она оказалась дочкой Михал Михалыча ( Михаил Михайлович был

удивителен тем, что всю жизнь, двадцать пять лет, проработал на заводе плавильщиком).

Вечер прошёл хорошо, много пили, много танцевали, была лотерея, по которой я выиграл

пачку бритвенных лезвий. Лена удивила меня тем, что изумилась тому, что я плавильщик (я

был в костюме-тройке, при галстуке). Она всё не могла поверить, что я плавильщик – «вы, наверное, инженер». Я пошёл её провожать. Мороз, снег, прохожих нет. По дороге мы

баловались, я её валил в снег, обсыпал снегом. И потом я ей что-то сказал такое, не

помню что, от чего она вздрогнула – видимо, так резок был переход от кипящего веселья к

мраку. Я не помню, что я сказал, но кажется: «мне ведь скоро конец, мне недолго осталось».

Эти, или подобные этим, слова просто выпали из меня, я уронил их в снег. Но то, что я их

сказал, это точно.

26

Рак мозга

Тридцать первого декабря мы работали второй день днём, с утра. После работы я

вышел, как обычно, на остановку и сел в автобус. Я сел на сиденье и, сидя, заснул. Очнулся

я поздно, когда автобус уже проехал круг – свою остановку я проехал, но мог выйти на

другой, которая тоже была близка к моему дому (автобус едет, делает круг и возвращается

на соседнюю улицу). То, что я уснул, сильно меня удивило – ночью я выспался и спать, вообще-то, не хотел. Очнувшись, я некоторое время приходил в себя, состояние было

смутное. Поняв, где я, я решил зайти к Гене-однокласснику, договориться насчёт встречи

нового года. Зашёл к нему, он был дома, поговорил, вышел, сел в автобус. В автобусе один

казах (знакомый, он на заводе работал), начал песни петь: Если б я был султан

Я б имел трёх жён

Когда он пропел «тёщи тоже три!» в салоне засмеялись. Я тоже улыбнулся, а этот

казах смотрит на меня дикими глазами. А мне мрачно. Пришёл домой, переоделся в

праздничное и хотел в гости пойти – куда-нибудь, к кому-нибудь и вдруг на меня такая

тяжесть навалилась, что я даже из-за стола встать не смог. Ни о каких гуляньях не могло

быть и речи. Думаю, прилягу - ка. Лёг, не раздеваясь, и уснул. Проснулся в половине

двенадцатого. Сел за стол в своей комнате, съел «праздничный» ужин, (попил чаю с