Рок, или Как я победил рак

(первую свою нормальную гитару я купил в Питере, там была фабрика по производству

гитар). Я веду речь об акустической обыкновенной шестиструнной гитаре.

Собственно говоря, я не знал, как делать рок-музыку, с чего начать? (песни свои я

ценил не очень высоко). Летом я ходил к Замараеву Игорю в московский Дворец

молодёжи, метро Фрунзенская. Дело в том, что в той стране проблема была записаться – в

огромной стране не было студий звукозаписи. Во Дворце молодёжи была студия, которой

заведовал Замараев, звукорежиссёр. Я объясняю: практически всё зависит от того, как

запишет свои вещи музыкант. Я уверен – если бы не Джордж Мартин, гениальный

звукорежиссёр, ансамбля «Битлз» не было бы. Он услышал битлов, понял, и записывал все

их альбомы. Замараев мне говорит: «ты дему сделай, просто под гитару запиши свои песни, я послушаю» (правильно «демо» - демонстрационный). Гут. Договариваюсь с Андроником, соседом по подъезду, беру у одного парня микрофон и записываю на кассету свои песни, пока Андроник был на работе (свою аппаратуру я уже отвёз домой). У нас в подъезде

большинство были азербайджанцы, потому что мужем комендантши, которая была

русской, был азербайджанец. И один армянин был – Андроник. Отвёз кассету Замараеву, оставил её у него. Надо сказать, что вкладыш кассеты был с моими надписями. Я сам

утомляюсь все заморочки объяснять, но надо, иначе будет непонятно. Был на кассете

14

альбом группы «Блэк саббат», группа мне не понравилась, тяжёлый мрачный рок. А я

тогда пытался начать учить английский язык и перевёл на русский названия некоторых

песен и на вкладыше написал названия этих песен. Замараев куда-то уезжал, долго его не

было и уже в сентябре я захожу к нему. Смотрю, моя кассета лежит на том же самом

месте. Я беру кассету, а он садится и продолжает разговор со знакомым. Я стою как дурак.

Он мне:

-Ну что ты стоишь?

Я запнулся, потом выдавил из себя:

-Ты должен был сказать, будешь писать или нет.

-Я же сказал нет. Фольклор, пожалуйста.

Вышел я от него в бешенстве. Почему? Потому что он моих песен не слушал и ответил

мне грубо, по-хамски – фольклор я ему не обещал конкретно, а вот он обещал мои песни

выслушать и высказать своё мнение. Я сильно подозреваю, что он посмотрел на вкладыш

и ничего слушать не стал, прочитав мрачные названия песен американской группы. Но

польза от этого посещения всё-таки была – я узнал, что час работы в студии стоит 100-150

рублей (огромные деньги в 1990 г.), запись одного альбома занимает 10-15 дней и много

ещё чего узнал. Но всё-таки удар был чувствительный, ведь первые шаги в этом деле

самые главные. Многие москвичи отличались отвратительной спесью – такая смесь

барства и рабства.

Опять поясню: в тот раз я приехал в Москву с целью поступить в московский

университет, а до этого я был в Западной Сибири, был полон впечатлений и всем

рассказывал про Сибирь. И эти люди приняли меня за сибиряка и всё время меня

спрашивали: «Ты якут?». Кто ещё не понял – я казах. А Замараев тоже ездил куда-то в

Сибирь (валютный край!) и говорил про фольклор – рок он вообще не воспринимал, хотя

записывал первый альбом группы «Любэ». Хороший звукорежиссёр, надо сказать.

Потом меня почему-то дёрнуло позвонить Алексею Рыбникову. Ходил я по центру

Москвы и зашёл в какую-то организацию Союза композиторов. Там на столике лежал

телефонный справочник, где и был номер композитора. Дело в том, что в юности розовой я

очень любил и уважал музыку этого композитора, ученика Арама Хачатуряна. Я, можно

сказать, воспитывался на его музыке. Вышел на улицу, съел мороженое

«Пингвин» (абсолютно бесвкусное, хотя и красивое), зашёл в телефон-автомат и позвонил.

Ответил автоответчик и я ему наговорил то, что хотел сказать. Позвонил через день, трубку поднял сам Рыбников. Я ему говорю, так и так, я начинающий рок-музыкант, хотел

бы узнать ваше мнение о своих песнях. Ответил он мне грубо и как-то по-дурацки, типа:

-Мне чихать на ваши песни, я записываю свои песни.

-Значит, вы ничем не можете помочь?

-Нет!

Мне такое обращение, конечно, не понравилось. Можно подумать , его прямо утомили

своими просьбами начинающие рок-музыканты. Отказ надо давать вежливо, потому что

любой отказ человеку неприятен.

Вывод

Москвичи – удивительно бескультурные люди. Это вердикт. Отныне и

присно, и во веки веков.

После всех этих неприятностей у меня дурная мысль появилась. Я решил сходить

на фирму «Мелодия». Но это, конечно, была очень хорошая мысль. Потому что ни одному

начинающему рок-музыканту такое в голову не приходило. А мне пришло. Главное, помню, что я где-то видел вывеску фирмы, а где точно – не помню. Пришлось обращаться в

справочное бюро. Ба! Оказывается фирма находится на Тверском бульваре, возле МХАТ.

Пошёл туда, подхожу – вывески нет. Значит, вывеску сняли, поэтому я и забыл

месторасположение (я часто в том районе отдыхал: сидел, ходил, читал газеты, ел эскимо).

Захожу в здание, спрашиваю:

15

-Это фирма «Мелодия»?

-Да

-У меня есть свои песни, кому их можно показать?

-А, это вам на улицу Грановского надо.

-Далеко?

-Нет, тут дворами можно пройти.

Действительно, прошёл немного и вышел на улицу Грановского. Смотрю – дом и на нём

вывеска «Мелодия». Захожу, поднимаюсь на третий этаж, заглядываю:

-У меня есть свои песни, кому их можно показать?

-А это вам не сюда, вам надо на улицу Грановского 4.

-?

-Да-да, там дальше увидите здание в виде замка. К редактору вам надо.

Действительно, прошёл немного и вижу здание в виде замка. Зашёл, заглядываю в

кабинет (обычная, кстати, контора, ну прямо как в каком-нибудь заводоуправлении какого-нибудь маленького завода):

-Извините, у меня есть свои песни, кому их можно показать?

-Подождите минутку.

Прождал час, злость меня взяла, опять заглядываю (главный редактор сидел с

девушками, играл в компьютер):

-У меня есть свои песни, кому их можно показать?

-А это вам в дверь напротив.

Заглядываю в дверь напротив, спрашиваю:

-У меня есть свои песни, кому их можно показать?

-А это вам надо Юрия Анатольевича. Юрий Анатольевич Потеенко – редактор отдела

эстрады. Он скоро подойдёт.

Действительно, скоро подходит Юрий Анатольевич Потеенко, редактор отдела эстрады.

В очках такой человек средних лет. Вот говорю, так и так. Он говорит:

-Ну, хорошо, оставьте мне кассету, я послушаю и скажу своё мнение. Завтра позвоните

около одиннадцати.

И даёт мне свой номер телефона. На следующий день звоню– Юрий Анатольевич скоро

подойдёт. Подъехал я, сижу в коридоре, и минут через десять подходит Потеенко. Подсел, говорит:

-Ну что ж, послушал я ваши песни … Одни песни понравились, другие не понравились

(он посмотрел на меня выразительно, но не поморщился), но есть смысл вам заниматься

этим (музыкой) профессионально. Запишите их как положено (песни), и тогда подходите, поговорим уже серьёзно. А так… это же самодеятельность.

-Можно записаться в любой студии?

-Да, их сейчас много.

-А если я хочу один записаться?

-Ну, тогда вам нужен синтезатор «Корг М 1».

-И больше ничего не нужно?

-И больше ничего!

И Потеенко тут аж головой замотал, до того, видимо, мощный синтезатор. Я говорю:

-Хорошо, спасибо!

И с глубокомысленным видом записываю в блокнот название синтезатора, будто для

меня заказать «Корг» - это пара пустяков. Потеенко был мною удивлён. Удивил его тот факт, что я сварщик.

Вот так мне открыли зелёный свет в рок-музыку. Сейчас сижу и, собственно, не

знаю, какова будет моя судьба творческая. Я в Актюбинске сижу и «Корг М 1» ждёт меня.

Буквально на днях я приступаю к непосредственной подготовке альбомов. Тут необходимо

объясниться. Я сам создавал свои стихи и песни, были у меня вещи и на стихи других

поэтов. Вообще я был поэтом и философом. Свои песни я пел под гитару. Я знал, что

ансамбль мне подобрать не удастся. Я долго учился создавать песни, я три года учился

играть на гитаре, большинство же моих вещей к тому времени были не рок-вещами, а рок

пением стихов – пением стихов это было (не люблю я эту форму: куплет-припев, куплет-16

припев, я вообще не люблю повторений). Но и бардом я не был, я был именно

начинающим рок-музыкантом – главные мои рок-вещи были впереди. Я не мог исполнять

свои песни только под гитару – под мои песни и под мой голос нужна была оркестровка, аранжировка рок. Поскольку я не мог набрать ансамбль, то меня выручал синтезатор, на

котором я один мог делать всю оркестровку – барабаны, бас, рояль и любые инструменты, звуки. И свои песни я хотел записывать сам, то есть я видел себя студийным работником, звукорежиссёром. Я чувствовал, что звукорежиссура – это моё дело, моя дорога.

Синтезаторщик и звукорежиссёр – вот чему я хотел научиться и чему я всё время учился.

Фирма «Мелодия была государственной фирмой-монополистом – тогда, в том

государстве всё было государственным, а рок был под запретом. Только в конце 80-х годов

всё стали разрешать: и рок, и каратэ, и свободную экономическую деятельность (прим. 2023

г.)

А тогда я уехал из Москвы, завершив все свои дела. Я уже знал, что Советского

Союза не будет и будет страшно. Но на меня смотрели тупыми глазами и ничего не

понимали. Пусто я прожил эти два года, пусто. Ничего не сделал, ничего не добился … В

аэропорту Домодедово подошёл ко мне казах, поговорили с ним. Москвич казах. «У меня

всё хорошо, только жена еврейка…». Несколько раз повторил. Я так и не понял, что это

значит «жена еврейка». Я ему говорю про Москву: поганый город. А он: нет, город хороший, я очень хорошо живу, только жена еврейка…

Осенью 1990 г. в магазинах Москвы всё стало пропадать, дольше всего

продержалось сливочное масло, потом пропало и оно. Ввели визитные карточки и прочая

дребедень творилась. Одно время даже за хлебом были очереди (с нового года на всё

отпускали цены). Как-то раз захожу в магазин – ничего нет, только картофель в бумажных

пакетах. Да и картофель подозрительный: чёрный, в затвердевшей земле чёрной, старый. Я

ещё постоял, раздумывая – брать, не брать? Ну, дома ничего нет, ладно, думаю, возьму.

Жарю этот картофель – что-то не то. Ем, что-то не то, а что не то – не пойму, какой-то

привкус металлический. Не доел я его, оставил. Ночью, во сне щитовидка заиграла, засвербила, я даже проснулся на минуту (помню, часы посмотрел – половина третьего). И

потом целый день горло саднило, будто туда соли насыпали, и тошнило меня. Если

«заиграла» щитовидная железа, то, значит, организм получил опасную дозу радиации.

Картофель наверняка был чернобыльский, из зоны чернобыльской катастрофы – такой

чернозём, который был на картофеле, есть только на Украине. Так я получил дозу

радиации, тогда я понял, что я её получил. У меня мелькнула мысль: да, но ничего, я

молодой, здоровый, организм справится, выгонит эту беду, я проконтролирую. Но тогда

особого и серьёзного значения я этому случаю не придал – мысли мелькнули и всё. Вот так

начался рок.

17

«Мой город на белом холме»

Когда-то был белый холм, сейчас там базар. Вот тут и началась моя эпопея. 14

ноября я ехал с актюбинского аэропорта в такси, и чёткое ощущение было – я приехал в

могилу ложиться. Предчувствие меня не обмануло - только в могилу я не лёг, отказался.

«Актюбинск, Актюбинск, мой город на белом холме»- это строчки из гимна города. Когда-то

композитором Малого театра в Москве был Мунтаниол, уроженец Актюбинска, Актобе – он

и сочинил гимн, у меня даже эта пластинка была. «Корг» я нашёл сразу в Доме культуры

металлургов, но это был маленький старый «Корг». К тому же всей аппаратурой в Доме

владел пожилой татарин со складской психологией, с психологией собаки на сене: и сам не

пользуюсь, и другим не дам. Он был ещё и после инфаркта. Есть какая-то связь между

натурой человека, его психологией и болезнями. К примеру, моим соседом в Москве был

чуваш, чрезвычайно скупой и, можно сказать, жадный. Был он язвенник. Насчёт денег он

прямо умирал. Большинство деревенских именно такие крестьяне – деньги любят больше

жизни. И зачем им деньги? А вообще парень он неплохой был.

Заканчивался 90 год, надвигалось повышение цен и, под занавес, я успел

приобрести усилитель «Электроника» маленький, и колонки С-90 «Радиотехника» большие.

600 рублей. Соответственно я сел на нули и устроился рботать в строительный кооператив

«Авангард». Тогда была волна кооперативного движения. В Москве всегда были хорошие

вещи в магазинах, а раз зашёл в универмаг и прямо ужаснулся, увидев куртки

кооперативного производства. Я так понял: в кооперативное движение ломанулись

нахрапистые любители больших денег, которые сами никогда ничего не производили и не

собирались ничего производить (большинство, во всяком случае). Просто они начали

грабить государственное имущество при поддержке государства, поскольку государство и

поддерживало кооперативное движение! Такая забавная ситуация получилась. «Авангард»

был один из немногих производственных кооперативов, но уже волна спадала и мода

пошла на малые предприятия. В своё время «Авангард» гремел, там очень хорошо

зарабатывали, но всё хорошее в этой стране проходит быстро. В январе читаю интервью -

открывается телеагентство, аппаратура «Джи-Ви-Си», японская значит. Иду в

радиотелецентр, нахожу там создаваемое телеагентство. В помещениях ещё нет ничего, штат неполный, всего двенадцать человек. Директор – молодой человек Кунбаев, хилый, бровастый и уже безнадёжно испорченный властью (был он сыном партийного работника и

бывшим комсомольским работником). Надо сказать, сколько я видел комсомольских

работников, все они были исключительными болванами. Кунбаев не был исключением.

Изложил я ему свою идею. Идея была простая и в то же время сложная: создать

аудиовидеостудию, зарабатывать на записи магнитоальбомов, музыки, видеоклипов и

развиваться в творческом плане. Кунбаев сам загорелся, одобрил и согласился. Мы

договорились, что в штат он меня возьмёт, когда придёт аппаратура. Изначально в списке

аппаратуры была «Ямаха ДХ 7», тоже прекрасный синтезатор, но Кунбаев его вычеркнул

(как он собирался обходиться в телеагентстве без музыки, непонятно). Вообще деньги на

приобретение аппаратуры дал Актюбинский завод ферросплавов – свыше 400 000 тысяч

долларов. Загоревшись моей идеей, Кунбаев поехал к директору завода Новикову и

синтезатор, теперь уже не «Ямаху», а «Корг», заказали добавочно.

Кунбаев предоставил мне помещение, и я стал готовить его. Нашёл двух плотников

и втроём мы сделали перегородку с окошком – по договору. Потом Кунбаев решил с

18

помощью этих же плотников сделать другую перегородку в павильоне и запоролся.

Плотники аванс взяли, а работу не сделали – я в этом не участвовал. Я же, в свою очередь, тоже запоролся – хотел купить войлок для звукоизоляции студии, деньги перечислили, но

сам войлок я увидеть не смог. Я не видел то, что я покупаю (такая организация -

«Актюбглавснаб»). В результате деньги были уплачены большие, а войлок получил я

маленький. Кунбаева это подрезало, к тому же обнаружилось, что я умнее и опытнее его.

Ещё до этого Кунбаев дал мне как бы задание ознакомиться с творческими коллективами

города на предмет сотрудничества в будущем. Такого идиотизма я не ожидал.

Интеллектуальный уровень всего города оказался ниже всякой критики (он, кстати, таким и

остался). Многие были элементарно тупыми и завистливыми, все почему-то принимали

меня за важное лицо, хотя я говорил, что я сам ещё не в штате. В чём заключалась

тупость? Я, примеру, не мог им втолковать, что такое создаваемое телевизионное агентство

– смотрят бараньими глазами и не понимают. Это назвали РИКА-ТВ – рекламно-информационное коммерческое агентство, - название, кстати, утверждалось при мне. И, кстати, сама идея телеагентства принадлежала рабочему, специалисту по

телекоммуникациям. Я его видел всего раз, он был болен раком желудка и вскоре умер.

Кунбаев любил слова «коммерческий», «бизнесмен», причём ничего он в бизнесе, то есть в

капитализме, не понимал. Аппаратура всё не приходила, в конце концов, мне это надоело

(не мог же я святым духом питаться, да и не хотел) и устроился временно работать на

фабрику первичной обработки шерсти, прессовщиком. Июль! Наступил июль. Аппаратура

пришла в ноябре. Я так понял – японцы восемь месяцев крутили полученные деньги (у них

же быстрая экономика), а Кунбаев этого не понимал. Когда он начал возмущаться

задержкой, японцы пригласили его в Японию. Приехал он с Японии (тогда это

воспринималось многими так – человек на другой планете побывал!) и делится, так

сказать, впечатлениями. «Ну, как Япония?» - «О-о, в магазине сто сортов колбасы». Он не

знал, что почти вся эта колбаса сделана была из морепродуктов - по цвету, запаху, вкусу

это была натуральная колбаса.

9 мая был у меня один крайне неприятный эпизод. У двоюродной сестры было

новоселье. Выпил я немного и почувствовал, что алкоголь действует на меня как-то

странно. Выйдя от сестры, я пошёл к Дворцу спорта, праздник же. Перед Дворцом была

публика, звучала музыка, я захотел потанцевать и упал. Никогда такого со мной было.

Наряду со всем этим рядом со мной происходила трагедия. У меня был сосед, Канат, он жил во втором подъезде (я в первом, обычная пятиэтажка-хрущёвка). Ровесник, я знал его с двенадцати лет, он учился на класс младше, так как пошёл в школу с восьми

лет. Такой неплохой парень, надо сказать, думающий. Близко мы в течение жизни не

общались, но вот так - товарищами были. Ещё в августе 1990 года его младший братишка

сказал мне, что Канат болен, что он парализован или что-то в этом роде. Но я ничего не

понял, да и сам Жанболат толком не знал, что это за болезнь (я медициной никогда не

занимался, не любил я её). Когда я приехал из Москвы в ноябре, я увидел Каната – он

споласкивал сапоги в луже, а Саня, общий приятель, его поддерживал. Канат, увидев меня, громко засмеялся:

-Ха-ха-ха! Муравьи-великаны! Здорово!

И хохочет опять, сдержаться не может. Я удивился, думаю, может у него крыша

съехала? Смех нормальный, но не к месту, конечно. А насчёт муравьёв я сразу понял – это

он детство вспомнил. Я в детстве во дворе заводилой был, игры всякие придумывал, лазил

везде и очень много читал. И одно время я пацанов рассказами развлекал. Придумаю

какой-нибудь фантастический, приключенческий рассказ и вечером рассказываю. Помню, слушали все со страшным интересом. То я рассказывал о битве между таблетками-лекарствами и глистами-микробами. Ну, будто это в животе происходит на микроуровне и

целые армии там войну ведут. Какие-то рейтары, помню, там были (рейтары – это лёгкая

кавалерия). А один рассказ был о том, как одного мальчика занесло смерчем в кратер

потухшего вулкана, и там оказались огромные муравьи ростом чуть меньше мальчика. Ну, там красные муравьи были друзья, а чёрные враги (или наоборот, это неважно) и, конечно, была борьба, приключения и прочее. И другие рассказы были – как мальчиков в эпоху

динозавров занесло и что там с ними происходило. Один мальчик там, помню, на

19

птицеящере летал. От этого рассказа все в ужас пришли, ужасно страшно я рассказывал.

Вот Канат это и вспомнил. Потом я его ещё встречал, он всё смеялся. Где-то в апреле 1991-го стал я с ним часто встречаться – сидим у подъезда на лавочке, разговоры

разговариваем. Так мы с ним общались прямо по-дружески до июля-месяца. От него самого

я всё и узнал. Как оказалось, осенью Канат перенёс операцию на мозге, черепно-мозговую.

А всё начиналось так.

Летом 1990 года он стал чувствовать себя не так. Пока гадал, пока ходили по

врачебным инстанциям, его ударил паралич – всю левую половину тела парализовало. Пока

обследовали, пока делали снимок, его парализовало полностью. В областной больнице

оперировать его отказались – поздно. Канат был уже без сознания, когда его повезли в

Москву. «Я помню, в купе меня занесли и всё, я отключился. И до этого всё как в тумане

было. Очнулся через неделю после операции – лежу в палате, ничего не пойму». Режим ему

определили на два года – ничего нельзя. В Москве, в госпитале им. Бурденко, сказали, что у

него киста. Я, когда узнал, что у него, как-то успокоился. Я ничего не знал, но знал, что

киста – это безопасно, её вырезал, да и всё. Потихоньку можно выздороветь. И, глядя на

Каната, я успокаивался – он явно шёл на поправку. Все мозговые реакции

восстанавливались, он уже не чудил, как-то всё более становился нормальным. А вообще-то

он тяжёлый был, высохший, бледный до белизны. О многом мы с ним говорили … Мне

хотелось поддержать его, помочь удержаться ему и это обернулось для меня бедой. Канат

в юности хотел сильным стать, здоровым, потому он и спортсменом стал. С детства он

здоровьем не отличался. Но тяжёлый он был, очень тяжёлый – раз он пошёл с нами в

магазин и обратно еле пришёл, сил ему едва хватило (много позже я узнал, что Канат

упал с турника и сильно ударился головой – с этого у него всё и началось).

Я был твёрдо уверен, что он выздоровеет. И вот где-то в июле я с ним сидел и меня

поразил его взгляд – страшный взгляд. Этот взгляд невозможно описать: мутный, мертвенный, ужасающий взгляд. В нём как бы сама смерть сидела. Он смотрел вдаль, я

сидел рядом. Это был взгляд человека, который умирал, который прощался с жизнью. О!

мне стало жутко:

- Канат, ты чего?

-А? Да ничего

Он с явным сожалением вышел из своего, созерцающего нечто, состояния. Канат

всё это время, как я потом это понял, искал зацепку в жизни, что-нибудь, за что он мог

уцепиться, ухватиться… И не находил. Он искал смысл в этой жизни, а смысла не было. Ну, что в этой жизни? Ничего, абсолютно ничего. Отвращение стойкое, палёное – вот что

выражал его взгляд. И что необычно – у него было отвращение к холодной воде, на воду, текущую из колонки, он смотрел с отвращением. Он не мог пить холодную воду даже в

жару. Надо сказать, сидеть с ним мне было тяжело, мне передавалось его состояние, я

заражался его смертным состоянием. Вот в этот раз мы сидели с Канатом последний раз.

Потом, где-то в августе я встретил его во дворе поздно вечером:

-Куан!

-А, Канат, привет, как дела?

-Да ничего

Родители перевезли его к себе в другой район, и я его больше не видел никогда. Я, откровенно говоря, после описанного случая инстинктивно, бессознательно боялся встречи

с ним. Узкоглазый, косолапый, глазки блестят; когда смеётся, постанывает, белый, голос

своеобразного тембра. Всё это время в нём было что-то детское, шальное и беспомощное.

Страшил меня не он, страшило меня то, что в нём сидело, было.

В июле приехал в отпуск одноклассник с женой и ребёнком, оба врачи, кстати. Мы

решили отметить приезд и десятилетие окончания школы. Мы – это одноклассники, друзья, несколько человек. Собрались и поехали на дачу. У нас такая традиция была со школы –

отдыхать на даче. Попили пива, пошли на речку. Купались, потом ныряли с рук. Двое стоят, сцепив руки, а третий с рук ныряет. Я сорвался и ударился головой о песчаное дно – там

было мелко. Удар был страшный, но я вылез из воды, улыбаясь. На борьбе мы постоянно

качали шею, это, видимо, меня и спасло. На грядке с помидорами я поскользнулся и упал.

Часа два я лежал, болела голова. Голова болеть перестала, а вот шея побаливала после

20

этого постоянно (она и сейчас побаливает). Я и тогда, и сейчас сильно подозреваю, что

один из одноклассников (не друг) помог мне упасть, выражение лица у него такое было. Что-то почувствовал и другой одноклассник – как раз таки друг. Но, как говорится, подозрение

к делу не пришьёшь (был он, кстати, сотрудником внутренних органов, хотя закончил

филологический факультет).

В конце июля я устроился на работу на Актюбинский завод

ферросплавов, учеником плавильщика, во второй плавильный цех. Вот так –

зарекался не работать вообще и устроился в самое пекло, в самый ад.

Проработал я там пять месяцев, вплоть до нового года и об этой работе надо