Рок, или Как я победил рак

домашними пирожными) - так встретил новый, 1992 год. Что интересно: сижу, чай пью, кремлёвские куранты отбивают двадцать четыре и у меня в голове мысль проплывает:

«значит, буду жив». Я, что интересно, никакого внимания на эту мысль не обращаю –

проплыла она, да и всё. В половине первого лёг спать. Просыпаюсь около одиннадцати

утра, на работу проспал. Лежу, в потолок гляжу, и в голове у меня появляется и как бы

27

проплывает диагноз: «киста, рак мозга». И опять я спокойно реагирую на такие думки –

никак не волнуюсь. Встал, походил, состояние непонятное. Не пойму никак, что со мной.

Вроде всё нормально, ничего не болит, а что-то не так. Отчего это – не пойму. Сознание

занавешенное, всё видится как через призму, чёрную вуаль. Чувствую, что идут какие-то

процессы, а какие именно – не понимаю. Они во мне идут, эти процессы, но я как будто сам

по себе, а эти процессы сами по себе, я на них никак не влияю, хотя они во мне самом

происходят.

К вечеру пришёл Гена, выпили с ним самогону из патоки и я лёг спать. Проспал я

до вечера следующего дня (то есть сутки). Первого января в поликлинику я не успел бы –

по причине праздничного дня она работала до обеда. Второго января я проснулся вечером.

Встаю – непонятно, непонятное состояние, но рак. То, что это рак, я понял наяву ещё

первого. Походил по квартире – да, это рак, я болен. Таким образом, я не выходил на

работу два дня. Ночь после суток сна я спал, как обычно, нормально, как ни в чём не

бывало. Третье января было пятница и выходной у нашей бригады. Я поехал в поликлинику, которую только-только организовали на заводе – она стала заводской. На приём я пошёл к

терапевту. Попал к Рахметовой, хороший врач, она сразу почувствовала неладное (много

позже я из газеты узнал, что Рахметова одно время изучала онкологию). Посмотрела она

меня – всё нормально. А сама понимает, что это то нормальное, которое является самым

страшным.

-Вы завтра анализы сдайте и в понедельник приходите с результатами. По моей части

всё нормально у вас и если результаты анализов будут нормальными, то вам нужно к

невропатологу. А два дня придётся поработать (в субботу и в воскресенье бригада работала

с четырёх часов дня, то есть во вторую смену).

Смутно я всё помню – весь тот период остался у меня в памяти в мрачных тонах.

Анализы я сдал и вышел на работу. Работаю нормально, всё как обычно, только голову я

автоматически стараюсь беречь и держу неестественно ровно, прямо. И именно на работе я

заметил, что у меня начался надлом в психике. На горне, на подрыве металла я упал.

Упасть на подрыве металла просто, все падают , так как лом часто срывается и человек

теряет равновесие, но я никогда не падал. Я вообще не люблю падать нигде и никак. А тут

упал. И упал плохо, на спину, навзничь и ударился затылком об пол (а пол на горне

металлический, состоит из металлических плит). Я упал, долго не мог прийти в себя и встал

с трудом. Это случилось в воскресенье, около десяти часов вечера. Это был конец. После

этого падения у меня на лице усилилось выражение недоумения и растерянности. Более

того: появилось выражение беспомощности. Я своё лицо не помню, какое оно было тогда, но какое у меня выражение лица я определял по выражению лиц у других людей и по

взглядам, которые на меня бросали. В воскресенье, пятого января, я работал

плавильщиком последний день.

В понедельник иду к невропатологу (анализы были нормальными). Невропатолог –

Пономаренко, женщина в годах, но молодая, с зачёсанными назад волосами. Запах гнили

изо рта. С ней была молоденькая Клара, тоже невропатолог. В этом же кабинете сидела

окулист – старуха с противным, безобразным лицом. Это были – ведьмы, а сцены, которые

разыгрывались в этом кабинете, я не могу назвать иначе, как шабаш. Посмотрела эта

Пономаренко – всё нормально. Открыла больничный, поставив диагноз «дистония». Сволочь, как я потом понял, так как дистония - это заболевание, присущее большей частью

пожилым женщинам. Ещё и гнусность мне сказала, подонка:

-Ну, не все же выдерживают работу плавильщиком

Вони подпустила, значит. И ещё успокаивает меня:

-Да что вы волнуетесь, у вас всё нормально, отдохнёте, и всё пройдёт.

«Ну, конечно, я сейчас пойду и успокоюсь!» со злобой подумал я. Направила эта

Пономаренко меня на ЭХОг, в другой поликлинике сделали мне ЭХОг – всё нормально, отклонение всего на миллиметр. Что такое ЭХОг, я толком не знаю, к вискам

приклеиваются какие-то штуки и на экране наблюдаются волны. А я уже между тем на уши

встал – чую гибель.

Шестого января вечером пришли гости, дядя с тётей, и выпил я немного водки.

Вышел провожать гостей, иду и вдруг – щих! У меня в голове прямо в мозгу, в одном

28

месте, слева, горячо становится, прямо горячая вспышка в мозгу, горячая. Никогда в

жизни у меня не было такого. Пришёл домой, и появились у меня самые чёрные

подозрения. И хотя я знал, что у меня рак, я не думал, что это уже непосредственно конец, я полагал, что ещё есть время, месяцы, во всяком случае, недели, можно что-нибудь

придумать, успеть вывернуться. И я не думал, что это – самое страшное, я полагал, что у

меня киста, переходящая в рак, что-то в этом роде. Ведь я ничего не знал, ведь нигде не

было никакой информации, ни у кого ничего нельзя было узнать! Что это конкретно, как

это действует, каков сам процесс, я не мог понять. Как я ни гадал, я не мог понять, от

чего это? в чём причина? Удар на реке, падение в воду? Не может быть, ведь сотрясения

сильного не было, да и вся сила удара пришлась не на голову, а на шею, это был общий

удар. Гадал, гадал и не мог причину найти. От операции я сразу и однозначно отказался.

Почему? Потому что я знал, что у меня необыкновенно крепкий череп, я всерьёз полагал, что операции не выдержу, умру от контузии – мой череп пробить чрезвычайно трудно. Да и

потом, какая разница как помирать – с операцией или без. Даже в случае успешной

операции я остался бы инвалидом и потом всё равно бы умер. Я вообще против

операционного вмешательства. Для меня операция – это крайняя мера, когда уже ничем

нельзя помочь. В моём же случае об операции не могло быть и речи – я был слаб и

истощён работой на заводе. Звонил сестре, спрашивал у неё, что такое киста, рак мозга

(сестра моя двоюродная работала в поликлинике медсестрой). У знакомых посмотрел

Малую медицинскую энциклопедию – ноль, ничего нет. Узнал только, что рак мозга болезнь

редкая в СССР. Потом сестре я сказал, что на операцию я не пойду.

У меня было ощущение, будто я тону. Волна за волной накатываются, покрывают

меня с головой, я захлёбываюсь и теряю опору под ногами, дно из-под ног ускользает, и я

оказываюсь в подвешенном состоянии. На душе тяжко, муторно, глаза суженые, зрение

ненормальное, ничего вокруг не вижу – будто в иной мир попал. Во всяком случае, , у меня

осталось ощущение, что цветов, красок и блеска я не различал – всё было мрачно.

Седьмого января утром я просыпаюсь, встаю и делаю шаг – нога встаёт совсем не

туда, куда ей положено вставать. Ставлю ногу на место, делаю шаг другой ногой – и другая

нога встаёт не туда. Не понял! Постоял немного, собрался, пошёл. Один дверной косяк

задел, другой. Вышел на улицу, иду и вдруг с ужасом замечаю, что прямо идти я не могу – у

меня ноги заплетаются, и меня носит из стороны в сторону. Дохожу до угла, перекрёстка, мне нужно было повернуть налево и я не смог сразу повернуть. Я не смог на ходу сделать

поворот налево, я запутался и ногами, и руками, и туловищем. Для того, чтобы повернуть, мне нужно было остановиться, повернуться и только потом продолжать движение.

Зашёл в магазин «Мелодия» и говорил с директором (это женщина была) о

выпуске своей пластинки! Она испугалась, смотрела на меня дикими глазами, а я ей

говорю о записи своего альбома! Вышел от неё и в коридоре ноги у меня заплелись, и я

чуть не упал. Паника, не паника, но я бросился, чувствуя кончину, пытаться записать свои

песни. Это было чистейшее безумие! Увидел в коммерческом магазине синтезатор «Касио» и

хотел найти на него деньги. Был у председателя профкома завода Пфаненштиля, был у

директора завода Новикова … Новикову я изложил идею сотрудничества телеагентства

«РИКА» со студией «Панорама». В дальнейшем, кстати, такое сотрудничество было

налажено, мой же целью было получение «Корга» (в студии я мог получить доступ к

синтезатору, а в агентстве – нет, из-за Кунбаева). Я был в ДК «Металлург», где мне даже

дали комнату и обещали аппаратуру. Безумие, безумие! Но – безумием это было только

потому, что я пытался заниматься музыкой, когда у меня начался паралич. А так, с точки

зрения разума, я всё делал правильно.

Колоссальным усилием воли мне удалось остановить развитие паралича. Поняв

всю непосредственную опасность, я зажал себя в железный, стальной кулак и взгляд у

меня страшный стал тогда – я ни на минуту не расслаблялся, жил в постоянном

напряжении (можно сказать, я был натянут и вытянут, как струна, тем более, что и голову

я не мог поворачивать назад – назад я смотрел, повернувшись всем телом). Я стал

контролировать каждое своё движение, каждый свой шаг. Походка у меня стала железной, все движения были неестественно правильными. А сам думаю: ну, сутки я продержусь, двое, трое, ну, неделю я продержусь, а потом что? Ведь что-то надо делать! А что делать, я

29

не знаю! Психика у меня нарушилась, ломкая стала – мне всё время плакать хотелось (я и

плакал). Мне скажут грубость, а я ответить не могу, на лице гримаса типа: зачем вы меня

обижаете, ведь мне жить недолго осталось … И это своё состояние я изменить не мог.

Девятого января иду на приём к этой Пономаренко, стал заходить в кабинет, а

сзади двое мужчин-рабочих переговариваются (одного я знал, когда-то с ним работал):

-Что-то к невропатологу народу много...

А второй отвечает гнилым голосом, с издёвкой такой:

-А у невропатолога больничный (лист) получить легче

Я сперва не понял, ко мне, что-ли, это относится? После вышел – этих уродов уже не

было. Тому уроду я пожелал такого же больничного листа. В наше время такой

больничный получить нетрудно, так что, думаю, когда-нибудь этот слесарь вспомнит свои

слова. Да поздно будет. Кстати говоря, говно пошло на меня сразу, как только я стал

уходить – сволочи радовались и тому, что я умираю – допрыгался! и тому, что можно надо

мной изгаляться – в дополнение к этому эта вонючая толпа выставляла меня, считала

меня симулянтом, хотя все до единого знали, что я смертник). Уже тогда, в те дни, я повёл

счёт мерзавцам, свой личный счёт.

Пономаренко мне говорит:

-Ну, ЭХОг у вас нормально, теперь давайте снимок сделаем. И вы успокоитесь, и мы.

Я про себя думаю: «да ты, дубина, знаешь, что я теперь могу успокоиться только в

гробу?»

Насколько я мог понять тогда, эта Пономаренко с самого начала искусно играла роль

дурочки – будто она не видела и не понимала, что я стою на краю могилы. Мною же

владел психологический комплекс – я никому не говорил, что я знаю, что у меня рак, и я

никому не говорил о начавшемся параличе. Я не мог этого говорить.

Десятого января иду делать рентгеновский снимок. Это была городская

поликлиника, в которой я обслуживался по месту проживания – проспект Победы. Один

рентгенолог, Нурлан, оказался знакомым, он тоже занимался вольной борьбой. Снимок

делала Наташа, хорошая такая баба, и симпатичная, и опытная. Когда снимали, почувствовал себя Корчагиным (Корчагин – Островский стал инвалидом в 24 года). Минут

через десять-пятнадцать Наташа выносит снимок и в центре кабинета смотрит его на свет

(снимок ещё мокрый был):

-Операцию не делали, проломов черепа не было?

-Нет

Я увидел снимок с расстояния трёх метров, с порога, и закачался – блямба была

очевидной. Это была опухоль. Описание снимка дал шал (дед), рентгенолог-краниограф

Оспанов. Кранио по-латински череп.

Потом сижу в коридоре, ещё несколько парней ждут результата. Оспанов выходит

и, обращаясь к парням:

-У тебя перелом, к хирургу в 13-й кабинет. У тебя тоже перелом, к хирургу. А у тебя

трещина, тоже к хирургу.

Обрадованные парни ушли. Я заметил, что человек радуется, когда его собственный

диагноз совпадает с врачебным, мол, я не симулянт и не мнительный идиот. Обращаясь ко

мне:

-А ты зайди

Зашёл.

-Садись

Сел.

-Что за травма была?

Я говорю:

-Травмы как таковой не было, головой ударился.

Он хотел что-то сказать, но осёкся, пошёл писать. Я всё понял. В дальнейшем Оспанов

оказался мелким жуликом, пытался крутить и мутить, затемняя картину моего

заболевания, но тогда он сделал всё правильно – написал то, что было: « отмечается

затемнение прямоугольной формы». Он написал это только потому, что ничего иного там

нельзя было написать – всё было очевидно, предельно ясно.

30

Пришёл я домой, сел за стол и рассмотрел снимок.

Рассмотрел я снимок, положил руки на стол, голову на руки и заплакал. Всё

вокруг, весь мир перестал для меня существовать, не волновали даже мать с братишками.

Я был один на один со своей бедой, и никто ничем мне не мог помочь. Двадцать семь лет, неженатый, ничего ещё не успел сделать и - в могилу. Жалко было свою жизнь и, почему-то, своё тело. Со снимка на меня смотрела моя смерть – чёрная дыра. Если до этого я на что-то надеялся, думал, что меня постигло не самое страшное, то снимок снял последнюю

надежду. Может быть, в раке это самое страшное – живёшь и знаешь, что рано или поздно

умрёшь. Более того – я сам, собственными глазами, видел, от чего я умру.

Ни о каких неделях не могло быть и речи. Счёт шёл на дни и часы. Я понял, что

метроном уже отстукивает последние мгновения моей жизни. И, главное, помимо моей воли.

Мне это не понравилось резко, я больше всего не люблю, когда что-либо происходит

помимо моей воли. Я всегда себя контролировал и не допускал неконтролируемых действий.

Свобода и независимость, воля, право выбора, самостоятельность принимаемых решений –

вот мои жизненные установки. А тут болезнь подкралась и исподтишка, незаметно решила

меня убить, да ещё так, чтобы я этого не заметил. Болезнь хотела убить меня так, чтобы я

воспринял конец как нечто вполне обыкновенное, естественное. Я взъярился, потому что

такого решения – умереть, я не принимал. И как это – какая-то болезнь за меня решит мою

жизнь?! Я этого допустить не мог. Я решил сопротивляться и бороться до последнего.

Буквально, так и было – состояние подавленности и чувство жалости к самому себе, к

своей жизни длилось недолго, несколько минут. Там же, за столом, я взъярился, встал на

дыбы и принял решение. Я решил не умирать.

А что я мог сделать?! Ведь шансов нет! Вообще нет никаких! Тогдашнее моё

состояние передать невозможно. Это очень страшно – сознавать, что ты умрёшь, не когда-нибудь, а сейчас, в течение трёх дней, максимальный максимум – недели. Я понял, что если

я сейчас не найду выход – мне амба, хана. Физически я мог бы ещё просуществовать

некоторое время, но уже без всякой надежды на жизнь, да и человеком я уже не был бы.

В глубине души я понимал, что я не вынесу ужаса бледного существования: я уже видел

себя парализованным, в кресле, не могущим говорить, плачущим…Я прекрасно понимал, что я не допущу такого состояния у себя – лучше повеситься. Также я прекрасно понимал, что такая моя смерть будет страшным ударом для близких и злорадный хор врагов уже

был слышен мне – вот так, без борьбы, я умереть не мог. Но у меня был снимок, я уже не

был слепым и видел картину своего мозга. Вновь и вновь я рассматривал снимок. Три дня

шарики в голове крутились с бешеной, сверхсветовой скоростью. И днём, и ночью, я искал

выход – о, боги! как работал мой мозг! Надо сказать, что все десять дней у меня было

ощущение, что мозги «сели», вот как в автомобиле аккумуляторы, энергетика моя упала –

то, что я делал раньше автоматически, теперь требовало двойных, тройных усилий -

движения рук, движения ног, речь, буквально всё. Мать и братишек я предупредил, что

возможен паралич – в случае паралича я давал согласие на операцию. Страшно было так, что передать невозможно. Фактически в любой момент я мог отключиться. Самое страшное

состояло в том, что некому было оставить свои рукописи и акустические альбомы – ещё

осенью я записал все свои песни на кассеты. Я еле ходил, напряжение в голове достигло

какой-то немыслимой точки. Как я метался! Как воин берсеркер в кругу направленных на

него копий! Как смертельно раненый лев, как ревущее пламя!

Тринадцатого января вечером я сел (удивляюсь своей наглости), взял листы

бумаги и написал: «Метода борьбы с раком мозга». И изложил эту самую методу, листов

пять-шесть, по-моему, потом в течение января дописывал, добавлял всякие существенные

моменты. Но основное я изложил тринадцатого января. С этого дня я стал жить по

программе, как робот-терминатор. Всё отбросил в сторону, стал жить по одной линии.

Сейчас пишу, тяжело вспоминать – дурно становится. Сегодня воскресенье, 13 сентября, а

тогда был понедельник, 13 января. Восемь месяцев прошло.

Ходил я с трудом, но ходить нужно было. Если я долго сидел, то меня начинало

закручивать в штопор: глаза мертвели, лицо обезжизневалось, нападали страшная

усталость, тяжесть, наступало оцепенение и тянуло в смертный сон. В таком состоянии