Рок, или Как я победил рак

булочку», «трахнул дурочку».

Главное, я знал, что это случится. Я работал сварщиком в промышленном

строительстве в Москве. В Москве, кстати, крысы ходят. Серые. Не бегают, не гуляют, а

ходят. Меня это очень удивило. И ворон много. Ворона – чудное существо, ворону почти

невозможно подстрелить. Настолько невозможно, что когда попал в ворону, возникает

ощущение, будто ворона сама решила попасть под выстрел (Коля Соловов с нашей бригады

сделал рогатку и всё охотился на ворон – ни одну ему подстрелить не удалось).

Я по натуре философ, я всё время думаю. Конечно, я не философ прежнего толка, я другой. Мне иногда кажется, что я первый философ на Земле. А до меня мыслителей как

таковых не было. Думали, конечно, но не так. А я как? А я люблю думать. Вот так. В этом

отношении я первый человек на земле. Потому что я уж не упомню таких, которые думать

любили бы. Поэтому я, конечно, должен был упасть. Строительство – это ведь лестницы, стены, ямы, леса, и полный идиотизм. При этом, конечно, дело довольно сложное. Потому

что делаешь то, чего не было – оно возникает на твоих глазах благодаря твоим рукам.

Мы делали «сауну» (на самом деле строился самый настоящий бордель – я там

впервые узнал, что такое биде). До этого наша бригада была на реконструкции одного из

цехов завода «Серп и молот». На реконструкцию цеха выделили 250 миллионов рублей (или

что-то около того) и рабочие говорили, что 40 миллионов тут же украли. Бригада наша

была как бы привилегированной, так как бригадир был заслуженный строитель России, тогда редкое почетное звание (он такие вещи рассказывал про строительство –

закачаешься, больше я никогда ничего подобного не слышал и про такое не читал). Было в

цеху собрание, на котором выступал представитель ЦК (КПСС, разумеется). Такой старичок

в чёрном костюме и белой рубашке, речь его была бесцветной, голый официоз по бумажке.

Я не удивлялся, потому что это был второй представитель ЦК, которого я видел (первый

был на заводе ферросплавов, где я начинал работать сварщиком). Стоящие рядом рабочие

говорили: «лучше бы выяснил, куда делись 40 миллионов». Я так думаю, и не думаю, что я

ошибаюсь, что часть этих денег пошла на строительство сауны, на строительство которой

и направили нашу бригаду. Сауна строилась на стадионе завода «Серп и молот».

Упал я со стены. Мы эту стену как раз «ложили» (выкладывали). Стена узкая

была, ставили бетонные блоки – тройки (третьего размера). На эту стену поставили краном, с помощью автокрана, железный большой ящик с цементным раствором. Ящик, ёмкость

эту, установили так, чтобы было равновесие, чтобы ящик не шатался, не колебался, так

как через него нужно было прошагивать, переходить. То есть стена была уже наполовину

готова, и мы в тот день, в пятницу, продолжали растить стену, ложить блоки. Примерно в

четыре часа, в конце рабочего дня, я наступил ногой в этот ящик, в эту ёмкость (полтора

на два на пятьдесят) – ящик резко покачнулся и я полетел вместе с ним. Летел я, естественно, вниз. Как я уже после понял, из ящика брали раствор, и равновесие

9

постепенно нарушилось. И, благодаря всем физическим законам я, конечно, полетел. Можно

сказать «рухнул», но у меня было ощущение полёта. Летел я лицом вниз, и мне

исключительно повезло – я не разбил лицо, не сломал руки, не ударился грудью. Я упал

удивительно удачно – ни одной царапины! Вот что значит заниматься спортом! В полёте моё

тело организовалось наилучшим образом – я ударился об землю ногами. И ящик упал рядом

(бадья называется). Что касается везения, то мне всегда везло именно в таких случаях.

Перелом пяточной кости левой ноги и ушиб правой. Перелом удачный – кость

(прямо - набалдашник) раскололась прямо посередине. Ночь пробредил, десять дней

пролежал в больнице и всё. Правда, потом я ещё три месяца сидел дома, в общежитии, два

с половиной месяца в гипсе и ходил на костылях. Волком выл, надо сказать. А, вообще, я

чуть не убился тогда. Полетел я с высоты три метра сорок сантиметров, примерно. Иван, крановщик, видевший моё падение, побелел, трясся от ужаса и слова вымолвить не мог.

В больнице я лежал не в травматологическом отделении, а в хирургии. В палате

лежали главным образом порезаные. Стаса порезали в ссоре за бутылку водки (Стас

ночью нёс бутылку в руке, какой-то мужик подошёл и попросил налить, похмелить – Стас

ему отказал). Влада порезал тесть сапожным ножом при совместном распитии спиртных

напитков. Также был такой папа Саша, он вступился за девушку, его подростки ударили

ногой и сломали ему ребро. Папа Саша был весёлый человек, бомж, одинокий, беззубый, с

животом, начитанный. Он буквально всю палату лечил смехом. Рассказчик он был умелый –

щербатый, волосы курчавые, движения ловкие. Своими рассказами и сценками он доводил

всех нас до хохота, до стонов. Стас и Влад чаще всего уходили из палаты, когда папа

Саша начинал спектакль – им же много смеяться нельзя было, швы могли разойтись.

Вообще папа Саша добрый был. Как мало я встречал таких людей!

Также меня удивил араб – палестинец. Как он попал в больницу на окраине

Москвы, непонятно (район был Бескудниково, осень была, сентябрь 1989 г.). Курчавый, студент, глаза с арабскими белками, по-русски ни в зуб ногой, горячий. Восторженно он

говорил, вернее , вскрикивал – Маркс, Ленин! На Горбачёва шипел – предатель.

История также получилась с костылями. В больнице мне сказали, что костыли

дефицит и их нужно достать. Позвонил всем знакомым, объяснил ситуацию и, в результате

у меня оказалось, не помню, то ли две, то ли три пары костылей. Я оставил себе костыли, которые мне привёз Владимир Николаевич Страдымов, мой очень хороший знакомый, кандидат философских наук, преподаватель Академии внешней торговли.

И каждые десять дней продлять больничный лист! На костылях, на двух автобусах

и ещё пешком шкандыбать по осенней грязи! Вот такая медицина.

Вот после всего этого думаю – пора, пора уходить, иначе в следующий раз я точно

убьюсь. А я до этого на работе горел раз, раз провалился в трубу вентиляционную. Так что , думаю, пора. И вот тогда я зарёкся больше не работать. Думаю, а чем заняться? Думаю, рок-музыкой займусь. Профессионально займусь. Летом 1990 г. я увольняюсь с работы, прекращаю все дела. Я решил уехать домой, в Актюбинск.

За то время, что я был в гипсе, я растолстел невероятно – стал весить 95 кг! Такой

массы тела я никогда в своей жизни не достигал. Думаю, в общем – то, не нужно мне это, такой вес. И тут, в январе 1990 г. читаю возле подъезда объявление: организуется группа

для занятий каратэ. Во, думаю, это то, что мне надо. Записался я в эту секцию и

занимался полгода, до лета – каратэ, ушу и рукопашным боем. Учителем нашим был Али

Оглы, Олег Алиевич (фамилию его я так и не расслышал), капитан морской пехоты спецназ, при нас он получил капитана. Он семь лет плавал в Индийском океане, а база у них была, конечно, в Североморске. Али Оглы был замполитом корабля и учился в военно –

политической академии им. Ленина. Наше общежитие и общежитие военных находились на

одной улице: наше в начале, военных - в конце улицы (Абрамцевской).

Вот Али Оглы и организовал секцию из местных ребят, занятия проводились в

ближайшей школе. Я был лучшим учеником - на кумитэ валил всех без разбору. А один раз

завалил одного просто феерически: мне вся группа аплодировала в восторге, и сам Али

Оглы не мог сдержать восхищения. Особо он отметил: «комплекция медведя и быстрота

обезьяны». Хотя это произошло, когда я прозанимался всего три месяца. Ещё меня учил

Джамал, сосед по общежитию, он был инструктором по ушу (независимо от Али Оглы).

10

Действительно, ушу (китайской борьбой) он владел великолепно. Вообще состав в нашей

группе был сильным – большинство - ребята взрослые, рослые, были парни, которые

служили в морской пехоте, в ВДВ (Джамал и служил в армии в спецназе ВДВ, сам он был

азербайджанец из Тбилиси).

Мы занимались по школе санэ. А это значит смертельный бой. В сущности, школа

санэ учит рукопашному бою не на жизнь, а насмерть, с использованием приёмов и ударов

самого широкого спектра. Несущим стержнем было каратэ. Али Оглы учил нас

практическому бою – не только татами и не столько татами (спорт), а борьба и схватки в

жизни – на улице, в подъезде, в автобусе, ночью, использованию любых подручных средств.

Это очень трудно - научиться бою в данных обстоятельствах, трудно драться не в кимоно, а в одежде, особенно зимней, в обуви. Я научился биться в любых обстоятельствах -

впоследствии я бил и в автобусе, и ночью, и один против всех, а однажды выбил парня, который, бежал на меня с трубой, правда, алюминиевой.

На занятиях был один интересный эпизод. Занимался тоже земляк мой, Жанибеков.

И вот этот Жанибеков глухо влетел. Дело было в том, что учитель предупредил « не надо

меня проверять, провоцировать, я могу среагировать и будет плохо, не шутите с этим.» То

есть приёмы учитель показывал слабыми, мягкими движениями и отвечать ему нужно

было так же мягко (в данном случае речь шла об ударе). Как он ведёт, бой никто не видел, и многих подмывало узнать. Вот Жанибеков и узнал. У него оказалось сломанным ребро

(или два ребра) в районе сердца – полторы недели он пролежал в больнице. А ведь и

умереть мог на месте (на мягкий удар Али Оглы Жанибеков ответил ударом жёстким, настоящим – у Али Оглы моментально сработала реакция). Али Оглы ростом маленький

был, никак не скажешь, что морская пехота. Но драться он умел – я лично три раза

подумал бы, прежде чем, вступить с ним в бой, хотя я физически был гораздо мощнее его.

И знал Али Оглы необычайно много: кубинскую борьбу, американскую полицейскую борьбу, джиу - джитсу, алжирскую борьбу, самбо, дзюдо, тайский бокс, таэквондо и многое другое.

Накачал он меня конкретно – три года прошло, а я до сих пор усваиваю данный им

материал. Спасибо, Олег Алиевич!

Понравилась мне философия восточной борьбы, её духовная аура, нашёл я

необычайно полезной гимнастику ушу (кун фу), особенно дыхательную, развил я своё тело

очень хорошо. И вес нормализовал. С лета 1990 г. занятия я прекратил, так как не хотел

быть профессиональным спортсменом – я овладел каратэ принципиально и понял, что мои

способности позволяют мне добиться в восточной борьбе совершенства. Тогда для меня

это было достаточно. Олег Алиевич обещал нам, лучшим ученикам, сделать удостоверения

инструкторов по рукопашному бою к осени, и зря я не взял это

удостоверение.

В июне я уволился с работы, на сберегательной книжке у меня было семьсот

рублей. Приехали ко мне мать с братишками, делали покупки, среднему брату нужно было

делать операцию - вставлять исскуственный хрусталик в « Микрохирургии глаза» Фёдорова.

Этот братишка и остался и с ним я сходил на последний концерт Виктора Цоя, группы

«Кино». Это был красивый концерт. Виктор пел, задрав свою орлиную голову, пел в небо, горлом, белая гитара, фейерверк, космос – я видел звёздный час человека.

Тут подвернулась шабашка (в России ещё говорят «халтура») – постройка дома. Это

ещё весной там же, где я работал, ко мне подошёл дед, живущий в ближайшем, так

называемом, сталинском, доме. Дед объяснил: дом – дачу нужно построить, вы можете

взяться? Я ответил в свойственной мне манере: «мы всё можем». Тем не менее, никто из

моей бригады за эту работу не взялся. В июне я вышел на деда и предложил свои услуги –

дед согласился (дачу дед решил построить для дочки, зятя и внука). Общежитие, в котором

я жил – « китайская стена», все живущие – строители, тем не менее, бригаду я собрал с

огромным трудом. Удалось «подписать» Серёгу, здорового архангельского мужика (был он

сантехником и алкоголиком, мы с ним дружили) и Алика, тонкого узбека ( Алик согласился

работать только одну неделю, больше не мог – учился в каком-то торговом техникуме).

Серёгу я уламывал две недели и, всё равно, мне пришлось тащить его силой (бесспорно, русские мужики подобны бабам – их надо долго уговаривать, нужно применять силу, 11

«ломать»). «Купил» я Серёгу тем, что на работе предполагалась каждодневная выпивка, вернее польстился он, как мне думается, только на водку. А ещё чеснок - на даче его

можно было есть сколько угодно. Серёга не верил, что мне удастся построить дом – он всё

ныл: «да не построим мы, да не получится ничего, специалиста надо». Он потом и на работе

ныл, и мне пришлось выбить из него пессимизм угрозой применения физической силы

(Серёга тоже немного ходил на каратэ, был он мешок, так что он знал, что я такое). Я не

сказал - я до армии четыре года занимался вольной борьбой, был призёром области, а

область тогда держала второе место в Казахстане. Больших высот я не достиг, тому много

причин и одна из главных, я думаю, – болезнь Боткина.

А я, действительно, таких домов и в глаза не видел, сборно – щитовой, 70 кв.

метров, пол, потолок, три комнаты, туалет, ванная, двускатная шиферная крыша, веранда, два крыльца. Архангельский, кстати. Фундамент делали вчетвером – я, Серёга и двое парней, которых нашла хозяйка (один был татарин и, что меня удивило – жил он в моём подъезде, и я его до этого никогда не видел). Фундамент мы сделали за два дня, получили по двести

рублей и двое парней забухали – проще говоря, они пропали, так как испугались делать

сам дом (после этого я собрал свою бригаду).

Дом я поставил за две недели. Это при том, что один день я затратил на

переделку пола – хозяйке потолок показался низким. И на крыше мы запоролись из-за

хозяина. Подполковник – ракетчик, украинец, невероятно тупой и упрямый, как ишак. Один

раз он меня до того взбесил, что я на него чуть не наехал. Два высших образования, петлицы автомобильных войск, но таких баранов я мало встречал. Может он в своём

военном деле что-то соображал, не знаю, но во всём остальном … Да, он ещё самогон

хороший делал. Он лаги на крыше прибил криво, нарушив пропорцию – два дня мы

мучились, зубами скрипели: с одного края шифер лежит нормально, с другого – вылезает на

метр. Я ему развивал диалектику, мол, кривое – это прямое, и наоборот, но понял он это

совершенно идиотским образом. Мучились, мучились, но всё-таки шифер уложили более или

менее ровно. Непонятка вышла также с полом. По чертежу был один вариант пола, а в

наличии оказались детали другие. Должен был быть пол на балках, а в наличии нужных

деталей не оказалось и пришлось делать пол на кирпичных столбиках. Также Валера, как

выяснилось, яму под фундамент вырыл, подготовил неточно, ошибся на двадцать

сантиметров – пришлось подрезать панель. Вообще было два чертежа, один и тот же дом с

некоторыми различиями.

Поясню насчёт деда. Дядь Ваня был полковником ВВС, ездил на чёрной «Волге», воевал в морской пехоте на так называемой Малой земле – те, кто воевал на Малой земле, были особо привилегированными среди ветеранов Великой Отечественной. Они стали

такими после выхода «книги» Брежнева «Малая земля». Как- то раз сидим со Светой, хозяйкой, на фундаментном блоке и Света меня спрашивает так, серьёзно: «Коля, а как ты

относишься к Брежневу?» Я задумался и отвечаю так же серьёзно: « Хороший мужик, но

дура-а-к…» Света расхохоталась так, что чуть с блока не упала, и я тоже.

Работа плотницкая была, дерево всё, я, наверное, тысячу гвоздей забил, руки

горели. Горела также и голова - каждые пять минут я бегал к чертежу ( до этого я никогда

с чертежами не работал). Работу мы недоделали немного, гвоздей не хватило и водка

«кончилась» ( Света никак не предполагала, что мы сможем пить водку каждый день в

течение двух недель). Что было прекрасно - вода. Воду мы брали с родника, который был

оборудован как колодец. Что было плохо – не было курить. Света иногда что-то доставала.

Все на участке изумлялись быстроте строительства. Не было ничего и вдруг дом

стоит. Особенно изумлялись тому, что я казах. Пятьдесят участков там было, и все хозяева

были военные. Раньше там была какая-то радиотехническая часть, часть убрали и землю

отдали под дачи в основном лётчикам, лётному составу. К примеру, соседом Светы был

редактор военно-лётного журнала. Я с ним разговаривал, он всё сокрушался по поводу

коммунизма (тогда по всей стране шёл отказ от всего коммунистического). Я молчал, так

как все основные вопросы по всем «измам» я для себя решил. Всё объяснять долго и

сложно, тем более что проблема рака стоит, и должна стоять вне политики (а если кто-то

руководствуется в этом деле политикой, тот законченный кретин). Одно могу сказать

определённо: моих политических взглядов никто не знает и никогда не знал (добавление

12

2023г.) Деревня Дурниха по Новорязанской трассе, ехать от метро «Выхино», бывшая « Ж».

Что там было удивительно – целыми днями над нами летали и реяли СУ – 27. Классные

пируэты проделывали лётчики, фигуры высшего пилотажа, парные комбинации, групповые

полёты. Это не удивительно, что они там летали – Жуковский ведь рядом был, за рекой

(Жуковский – это город). А один раз над нами пролетел, не знаю даже как назвать, мотодельтаплан, что ли…Что-то вроде воздушного мотовелосипеда, на малой высоте, чуть

выше сосен, прострекотал. На нём какой-то мужик сидел. Тоже интересно.

Заработал я на этом деле около полутора тысяч рублей. По тем временам это

были большие деньги (тогда средняя зарплата была 190 рублей). В августе я полетел домой, 13 августа. Я хотел ехать в Москву в начале сентября, мне нужно было доделать дела (в

том числе и дом) и братишке нужно было опять в «Микрохирургию глаза» на

предоперационную процедуру. Тогда я заметил, что братишка какой-то ненормальный, а со

временем он стал выродком, фашистом. Он родился слабым, больным после смерти моего

первого брата, я много с ним возился (в семь месяцев у него уже была пневмония), отпаивал чаем с мёдом, с молоком, думал, выправится. Не выправился … И хотел я Цоя

найти, познакомиться с ним, поговорить. Я не знал, что последние два года он жил в

Москве, мы даже жили на одной ветке метро – Калужско-Рижской, Цой где-то на

Черёмушках, а я в Бибирево. Как я потом узнал, Цой любил отдыхать в ресторане

«Черёмушки», а я там раз был в 1984 году, напился там до ужаса с подполковником КГБ, попал в отделение милиции на станции метро «Свиблово», потому что облевался… (блевал я

в урну). Я учился тогда в ПТУ, летом случайно встретил одноклассника, который учился в

институте стали и сплавов, он дал мне свой адрес в общежитии. И вот в октябре я к нему

заехал и он, заняв червонец (десять рублей), повёл меня в ресторан.

Надо сказать, что поначалу песни группы «Кино» мне не понравились, я не понял

ничего, а слушал я «Группу крови»! Долго я постигал вещи Цоя и в 1990 г. они мне уже

нравились больше других, заводили они меня и воодушевляли. И именно тогда в 1990, я

почувствовал духовное родство с этим человеком. Более того, я почувствовал, что Виктор –

это тот человек, который может стать мне другом, товарищем и братом.

17- го узнаю – разбился. Я сперва не поверил: «дурак он, что ли?». Потом читаю –

да, разбился. Ведь он всё знал!

У меня любовь была, училась в Московском университете на философском

факультете, сама из Горького (Нижнего Новгорода). Познакомился я с ней в 1987 году, во

время поступления в МГУ на тот же факультет. Я не поступил, она тоже, но её взяли

осенью, после того как шесть первокурсников отказались ехать на уборку картофеля

(такая традиция была у властей Советского Союза, каждый год гнать на уборку урожая

всех). Шесть непокорных отчислили, а на их место взяли шесть человек из числа

абитуриентов. Дубина она была стоеросовая, ничего с ней не получалось, я слышал от неё

только «нет». Ну, любовь зла – полюбишь и коза. Три года я мучился, плавился от любви, и

это тоже сыграло в своё время свою роковую роль. Смерть Цоя подтолкнула меня к ней, хотя ничего уже не было, но я захотел её увидеть и позвонил ей в Горький. Действительно, она была там, но со мной говорить не стала, лишь что-то промычала невразумительное. Я

решил ехать в Горький, оттуда в Москву. Вот прямо так, захотел и поехал. На вокзале

вышел на перрон – поезд стоит. Подошёл к проводнику: « возьми до Куйбышева», взял. Из

Куйбышева (Самары) поехал по Волге на теплоходе «Метеор» до Казани, а с Казани до

Горького. Это не блажь была – поездом я никак не мог доехать с Куйбышева до Горького.

Вообще, мне проще было доехать до Москвы, а с Москвы – до Горького, но я этого не

знал, и я так вообще не двигаюсь. Получилось путешествие по Волге.

В пути жестоко страдал от отсутствия курева – оно как раз тогда пропало

повсеместно. Помню, в Тольятти вышел. Курить хочу, аж уши трещат. Смотрю, американцы

с теплохода «Максим Горький» сходят. Спрашиваю курить – или не курят, или курят трубку.

Потом думаю, может этот «Максим Горький» быстрее идёт и тоже в Горький? У одной

американки, пожилой дамы, спрашиваю: «Максим Горький» до Горького идёт? Так она и не

поняла, сколько я ей ни объяснял.

Волга – это светло. Вот у меня осталось ощущение синего и светлого. Все города

понравились, кроме Горького. Самара, Ульяновск, Тольятти – хорошо. Казань тоже ничего ( в

13

Казани я уже бывал). В Казани я ночь просидел в речном порту с Валерой. Валера с

Бузулука, рабочий – водитель, всю ночь меня смешил – очень смешно рассказывал о жизни

в волжской глубинке. А Горький – дрянь город. И грязный, и несуразный, бескультурный.

Молодёжь какая-то вертлявая. Один прохожий угостил меня сигаретой «Опал» болгарского

производства. Знакомая моя уже укатила в Москву, соседка её мне сказала. Кстати, отношение соседей к моей знакомой было: « а - а, эта…». Неуважительное. Из этого я

заключил, что Лена – не то. К ней и в МГУ плохо относились. Допустим, чтобы обо мне

сказали так пренебрежительно – это немыслимо. Ну, любовь зла…

Поехал я на вокзал. За билетами толпа, вокзал противный, в буфете бичи объедки

жрут. И опять мне повезло. Вышел на перрон – стоит фирменный поезд «Горький – Москва».

Проводники не берут, бригадир поезда не берёт. Вдруг слышу разговор

- А вам что, билет нужен? Могу продать один…

- Да нет…

Кто-то говорит кому-то. Тут я, конечно, подскакиваю, купил, сел, поехал.

В Москве купил блок болгарских сигарет «Стюардесса» и дымил конкретно, с

наслаждением, правда, отстояв предварительно в большой очереди на Петровке, в центре. В

Москве я был до ноября. Доделал дом, ездил в Питер, хотел гитару купить. Ну, Москва!

Ездил по объявлениям насчёт гитары, город же громадный, времени на проезд уходит

много, а приезжаю – обычная гитара, а по телефону мне говорили, что гитара концертная.

Правда, это женщины были, по которым было видно, что они никакого отношения ни к

каким гитарам не имеют. К одной приехал – двенадцатиструнная. Гитара, конечно. Мою

гитару сосед сломал, взял пьяный поиграть и сломал. В Питере я попал на могилу Виктора

Цоя. Это произошло очень странно. У меня была привычка - в Москве я садился на метро, выходил на какой-нибудь станции, садился на какой-нибудь автобус или троллейбус, или

трамвай, ехал, где-нибудь выходил и прогуливался. Так я делал и в других городах. Так я

делал и в Питере. Вышел я из трамвая и пошёл и вышел к Богословскому кладбищу, шёл, шёл и вышел к могиле Виктора. Это было четвёртое сентября. Страшно стало, плакал, хотя

до этого я неплачущий был. Ну куда это –двадцать восемь лет, в зените славы и осталась

одна дощечка « Цой Виктор Робертович 1962 – 1990». Красивых смертей не бывает.

На ленинградский рок-клуб я набрёл также случайно.Шёл по Невскому и увидел

улицу Рубинштейна, зашёл в клуб, купил газету «Иванов», такая неплохая рок-газета была, а после зашёл в подвал к председателю Михайлову (надо сказать клуб сам был немногим

лучше сарая, он напоминал какой-то колхозный клуб):

-Здесь где-нибудь записаться можно?

-Нет. Только во Дворце молодёжи, но…

(Для понимания: я был обуреваем мыслью записать свои песни в студии.) Я понял и пошёл. Фотография мне понравилась наверху, коллаж такой: стоит Ленин

с соло гитарой. Гитар и в Питере не было. Такая страна была – в магазинах не было гитар