Хроники российской саньясы 2025. Сезон 1. Традиция и пост-традиция

В. Л.: Какие-то коллективные видения?

А. Г.: В 2008 году у нас был ретрит в Турции, мы проводили аутентичное движение в развалинах. А у нас при работе в парах всегда есть следящие за безопасностью, но не всегда это хорошо получается. И одна девушка ударилась, там была низкая арка, она ударилась лбом и рассекла его. Вообще, это было из ряда вон выходящее событие. И после того, как мы спустились с горы, мы узнали, что в этот момент началась война в Грузии, в то самое утро. Для меня это как знак был, это если говорить о синхронизации с какими-то большими процессами.

Когда мы выезжаем на природу, то в большей степени происходит работа с памятью этого природного места, этой земли и местных мифов. А если мы собираемся в группе, и мы чувствуем, что происходит снаружи, в большом мире, то мы, оставаясь внутри своего пространства, возвращаем себе внутренний баланс через проживание чувств, через телесную перенастройку Мы возвращаемся к своему более живому, чувствующему, сбалансированному состоянию.

В. Л.: Можете ли Вы рассказать какие-то конкретные чудесные истории, связанные с этим или с какими-то другими аспектами? То, что необъяснимо с точки зрения научно-материалистического мировоззрения?

А. Г.: Мне особенно интересен опыт, в котором нет противоречия между внутренним восприятием чудесности и рациональным объяснением. Мне интереснее удержать это одновременно, в состоянии недвойственности.

Для меня сейчас самым большим чудом является чудо присутствия. Это некое качественное состояние прямо в моменте, часто оно проявляется в коммуникации с другим человеком. Мы к этому обращаемся и в терапевтическом, и в тренинговом контексте, и вот это для меня самое большое чудо. Не то чудо, которое трансцендентно происходит, а чудо, которое имманентно, которое находится прямо здесь. Потому что некий разворот внимания и достаточный баланс внутреннего состояния позволяет этому чуду раскрываться прямо сейчас. Это не всегда возможно, для этого там нужна подготовка, но это гораздо чаще возможно, чем мне казалось раньше.

В. Л.: Расскажите ещё какие-то интересные истории про ваших учеников или происходившие во время каких-то занятий, тренингов, экспедиций?

А. Г.: Я всё-таки гораздо больше про поэзию и про чудесное состояние, чем про чудесную историю. Достаточно много бывает чудесных состояний. Опыт в пустыне — это для меня, действительно, одна из чудесных историй, это восприятие жизни как чуда, и это чудо достаточно доступное. Вот я сейчас могу сесть в машину и через двадцать минут оказаться у океана. Это чудо!

Вместе с этим есть определенные пиковые переживания, которые оказывают влияние на всю жизнь, но они происходят, чаще всего, внутри практики. Иногда эти переживания тонко уловимые, иногда очень конкретные. Часто происходит момент соединенности с архетипическим образом, который приходит ко мне, и я просто в этот момент ему сдаюсь.

Сейчас я вспоминаю, как на одной из наших лабораторий я сижу на полу, растянув руки, и в этот момент я чувствую, — это не я, а Богоматерь Скорбящая. И это приходит само, и всё вокруг — это мои дети, по которым я плачу, и это переживание навсегда осталось со мной.

В прошлом году я делал курс по работе с гореванием. Современные реалии сталкивают нас с ситуациями экстремальной неопределенности и множественных потерь. А потери требуют работы с горем, и стало понятно, что ритуальные техники нужны больше, чем какие-то другие.

И такой курс я проводил. В какой-то момент я вспомнил свой опыт с архетипом Скорбящей Богоматери, и я привлёк этот образ для работы. Мы взяли изображение Пьеты Микеланджело и стали входить в этот образ детально, телесно: какое положение пальцев, какой наклон головы. Вот это само по себе становится формой, внутри которой моя потеря, моё горевание начинает существовать по-другому, в иной тональности.

В. Л.: У Вас были какие-то пиковые переживания, после которых жизнь радикально поменялась по событийному ряду?

А. Г.: Одно из переживаний связано с дыхательными техниками, оно одновременно и очень младенческое, и выходящее за пределы реальности. В этом состоянии я ощущал себя самым любимым ребёнком Бога, и это даёт огромную внутреннюю опору, и что бы не происходило в дальнейшей жизни, эта опора остаётся.

В. Л.: Ваш жизненный путь достаточно ровный или были какие-то серьезные изломы?

А. Г.: У меня очень рано ушел отец, когда мне было 24 года. Я задавался вопросами: что вообще такое мужская фигура для меня? Что я могу сделать с этой болью? На каком уровне могут продолжаться мои отношения с отцом?

Следующая история — гибель моего друга в 2004 году, мы вместе работали, он был руководителем тренингового проекта, у этого человека я очень многому научился. После его гибели я должен был гораздо больше делать один.

Конечно же, разводы мои тоже сильно повлияли, это особая история, когда люди развиваются вместе, а потом это развитие вас уводит в разные стороны.

Достаточно давно я нащупал какую-то свою волну, и этот огонек, который меня ведёт никуда не девается, в этом смысле, я нашёл свой постоянный путь.

В. Л.: Тогда возникает вопрос о сверхзадаче жизни, уходит за горизонт, в которую, может быть, вмещалось бы всё, что вы делаете. Вы пытались об этом задумываться или как-то выразить?

А. Г.: У меня есть несколько вариантов ответов.

Я развивал пространство танца на пространстве бывшего Советского Союза, в этом была для меня задача, потом она закончилась. Я почувствовал это в тот момент, когда я выступал в Нью-Йорке на конференции по танцевальной терапии, тогда я осознал, что у нас такого уровня события никогда не будет. Сейчас для меня расширился сам ареал моего движения, я не связан с какой-то конкретной территорией, например, я регулярно езжу в Израиль, Литву, Германию, Кипр и там работаю. Но задачи осталась всё те же: я создаю пространства движения, пространства для людей в движении.

Интересно, что сама постановка большой жизненной задачи, я чувствую, что-то крадет у меня, какую-то жизненную непосредственность. И поэтому в своей жизни я стараюсь не ставить никаких задач вообще; это просто жизнь, как она есть.

У меня есть текущая большая профессиональная задача. Сейчас мне 60 лет исполнилось, и мне нравится модель Гейл Шихи: что до 60-ти лет — возраст мастерства, а потом — возраст активной мудрости, поэтому сейчас я много книг пишу. Моя задача расшифровать свой опыт, потому что существует некое наследие в танцевально-двигательной терапии, которое нужно грамотно упаковать. Это задача на ближайшие десять лет.

В. Л.: Может быть, вы прозреваете некую сверхзадачу?

А. Г.: Создание живых пространств. Но я не ставлю себе такую задачу как цель, для меня значимо то, как я себя в этих пространствах обнаруживаю.

В. Л.: Благодарю вас за беседу!

Глава 2. Андрей Левшинов

Кратко о себе:

Родился в 1957 году. Психолог, тренер и преподаватель различных методов, в том числе — авторского — оздоровления и развития способностей. В школе был ниже всех по росту, стоял с краю на физкультуре, и мечтал стать сильным. С 13 лет активно занялся физкультурой, посещал многие секции — от бокса до регби. Поступив в институт, нашёл первого учителя по каратэ — Сергея Елисеева, занимаясь у которого достиг коричневого пояса. Учился и потом сотрудничал с йогом Анатолием Ивановым. В 1994 году встретил Владыку Антония — старообрядца, проникся от него Верой. Занимался голосом и сольфеджио у Ирины Вадимовны Липницкой. Брал уроки у легендарного Алика Атояна по работе с посохом и дистанционно-энергетической работе. В настоящее время ищет способы нахождения в балансе между повседневной жизнью и духовными практиками. Создал «Азбуку йоги», автор около 100 книг общим тиражом 5 миллионов экземпляров. Не раз демонстрировал зафиксированные экспертами сверхспособности.

***

Интервью

Владислав Лебедько (В. Л.): Эта книга будет посвящена в основном историям — чудесным, уникальным, необъяснимым. И для начала расскажите о ваших встречах с легендарными людьми, такими, как Анатолий Иванов и Алик Атоян. Глава про Анатолия Иванова есть в первой книге «Хроники российской саньясы», но, может быть, вы расскажите какие-то интересные эпизоды, которые не вошли туда?

Андрей Левшинов (А. Л.): С Ивановым, конечно, никто по воздуху не летал и сквозь стены не проходил. Но меня привлекало его нестандартное мышление — по тем временам оно было по-настоящему оригинальным. У него была своя, особая точка зрения на всё: на здоровье, сексуальность, деньги. Всё это было оформлено как-то иначе, не так, как у окружающих.

В. Л.: Можете привести конкретные примеры?

А. Л.: Иногда это проявлялось даже в мелочах. Например, его гиперсексуальность — она была очень яркой, почти запредельной. При этом, у него параллельно развивались другие мощные линии в жизни: глубокая практика йоги и яркое творческое начало. В моём окружении до этого ничего подобного не было. Я, хоть и занимался спортом, делал это не ради результата, а скорее из внутренней мотивации — разве что в карате было что-то похожее. А у Иванова всё это сочеталось: и практика, и творчество, и интеллект. Помню, он занимался чем-то математическим — в итоге построил математическое описание системы дыхания «тумо». Его расчёты были весьма серьёзными.

В. Л.: То есть, это не был какой-то розыгрыш в духе Курёхина — «я буквально всё просчитал»?

А. Л.: Нет, это была настоящая работа. Он сотрудничал с сотрудниками кафедры физиологии в СПбГУ, и разработал математическую модель этого явления. Правда, как её применять на практике — уже другой вопрос. Но для математики это, видимо, был прорыв. Когда у человека одновременно существуют два-три таких «хобби» с реальными результатами, он становится невероятно яркой личностью. Со временем начал понимать: за этим стоит особое состояние сознания, которое даёт иную точку зрения и иное поведение. По тем временам это было, конечно, очень круто. Хотя, справедливости ради, он много курил и, по слухам, употреблял алкоголь — не при мне, но было такое. Наверное, даже йога не смогла сделать его долгожителем.

В. Л.: Тем не менее, когда он курил и пил, он всё равно выполнял асаны, пранаямы и всё остальное на высоком уровне?

А. Л.: Да, это тоже удивляло. С пранаямой, конечно, сложно судить — задержки дыхания на глаз не проверишь. Но асаны! Мощная спина, подъём ног из положения лёжа прямо в стойку на голове… Это было впечатляюще. Одно дело — читать про такое в книгах или видеть на старых видеозаписях. Другое — наблюдать человека, который живёт так наперекор образу жизни. Эта оригинальность создавала особое состояние. Когда я бывал у него на ночных посиделках, у меня был дневной график — работа и всё такое. У него же такого графика не было. И постепенно я привык к тому, что граница между днём и ночью стирается: если нужно делать что-то яркое, эмоциональное — ты просто делаешь, даже не глядя на часы. Ещё раз подчеркну: по тем временам это было супер. Сейчас, наверное, уже нет — хотя, честно говоря, и сейчас такого почти не встретишь.

В. Л.: Да, я понимаю. Был устоявшийся образ йога: сидит в позе лотоса в горах, питается святым духом. А тут — пьющий, курящий, ежедневно меняющий сексуальных партнёрш…

А. Л.: Вообще мясоед с хорошей растяжкой, подвижными суставами и сильной внутренней мотивацией — по тем временам это было удивительно. Хотя, конечно, потом появились и другие гибкие, экзотичные фигуры — тот же Сидерский, например. Но когда рядом с тобой такой человек, у которого не просто тренировки или практика, а иной образ жизни, это притягивает. Он был по-настоящему «отъехавший» — в хорошем смысле, разумеется.

В. Л.: Что-то вы переняли от него? Ну, не в плане питья или курения, конечно, а в чём-то более глубоком — мотивации, неожиданности, подхода?

А. Л.: Я научился входить в особое состояние. Сначала я не понимал, что это вообще значит — «состояние». У актёров, например, это называют «образ». Но со временем до меня дошло: это некая совокупность внимания, эмоций, энергии, намерения. Когда я начал выступать сам, поначалу заучивал тексты — вступления, переходы, всё это. Потому что не оратор от природы: говорить полтора часа без подготовки — мне было сложно. Но я знал: если войти в состояние — оно само начнёт «давать» слова. Как будто подключаешься к какому-то общему полю — эгрегору, если угодно. Оттуда приходит поток: нужные фразы, примеры, даже факты, о которых ты не думал заранее. Где-то после десяти—двенадцати выступлений я перестал держать в голове бумажку. Просто начал искать вход в состояние — и всё шло само. С тех пор, готовясь к любому мероприятию, я ничего не заучиваю. Не продумываю речь. Я просто настраиваюсь на то, чтобы провести его в этом состоянии. И тогда всё получается искренне, эмоционально, логично — и к месту. Помните фильм «Области тьмы»? Там героиня принимает таблетку и получает доступ ко всей информации в мозге. Так вот — состояние похоже на эту таблетку. У тебя вся информация уже есть: ты читал, смотрел, переживал… но в обычном состоянии она «не подключена». А в особом — включается сама. Говоришь — и всё верно, всё к делу. А как только выходишь из состояния, опять «возвращаешься на землю». Это умение — переключаться в состояние и подключаться к нужному «каналу» — я вынес именно от Иванова. Он этому не учил напрямую. Просто находился рядом — и ты невольно начинал «вбирать» это. Как будто через кожу. Не через школу, не через лекции — а через присутствие.

В. Л.: А сейчас вы передаёте это своим ученикам? Появилась ли какая-то методика, технология — или это всё ещё остаётся чем-то интуитивным?

А. Л.: Сейчас это уже полностью технологизировано. Я прямо говорю: «Запоминайте — вот так». В книгах моих это расписано, есть чёткие методы. Например, в «Тренинге кармы» — строишь таблицу, работаешь по ней, и всё идёт. Плюс онлайн-медитации, утренние практики — завтра, кстати, у нас «Магия утра»: сначала практика, потом обсуждение в кафешке. Всё интегрировано. Но берут это далеко не все. Люди чаще идут по поверхности. А состояние — это универсальный инструмент. Когда оно есть — есть и результат, в том числе финансовый. Когда его нет — денег тоже нет. Просто и ясно.

В. Л.: Вы ещё упомянули легендарные фигуры — Владыку Антония и Атояна. Они тоже был крайне необычными людьми тех лет. Что-нибудь можете рассказать о них?

А. Л.: Была такая история. Я пришёл к одной журналистке из газеты «Дайджест» — по каким-то вопросам, связанным с размещением рекламы. И вдруг услышал из кассетного магнитофона, который у неё работал, лекцию. Тема была духовная, но это не главное — меня сразу зацепил голос говорящего. Я спросил: «Кто это?» — «Антоний Вадыка». Позже я познакомился с ним через неё. Это была настоящая глыба, феномен, нечто вроде «гималайского мудреца» в петербургской квартире. Уже в первых встречах понял: к нему ходили самые интересные люди того времени. Например, был такой мастер — Эдуард. Он как-то сказал мне: «Есть уникальный человек — Александр Атаян. Он занимается бесконтактной борьбой». Я сразу заинтересовался: «Как туда попасть?» — и он меня туда привёл. Ситуация была почти как в восточном монастыре: квартира на первом этаже, переоборудованная под зал — что по тем временам уже казалось необычным. Там, за столом, сидел Атаян, с ним — человек пять учеников в чёрно-серой униформе, молчаливые, сосредоточенные. Сам он — крупный, доминирующий. Первый его вопрос ко мне был: «Что тебе нужно?» Мы были почти одногодки, но он чувствовался старше, хотя, на самом деле, лет на пять. Я сказал честно: «Я хочу духовного развития. Видел видео, где вы без контакта боретесь. Хочу понять истоки этого энергетического искусства». Он ответил: «Хорошо. Могу брать на индивидуальный тренинг». Стоило это, по тем временам, примерно, как две квартиры. У меня были возможности — и мы начали заниматься. Встречались ночами, начиная с 22 часов и до самого утра.

В. Л.: Что вас в нём больше всего поражало?

А. Л.: Восточная харизма. Армянин, с акцентом, огромные глаза, речь — как у Омара Хайяма: красивая, завораживающая. При этом — чёткая методология: всё от простого к сложному. Именно оттуда я взял работу с посохом, с палочкой. Позже немного упростил её — сделал доступнее для тех, кто не хочет сложных движений. Между нами установились почти дружеские отношения. Я даже устроил его на работу — у него тогда не было трудовой книжки. Он, кстати, был умён: пошёл на курсы маркетологов и принимал в ученики только людей состоятельных — крупных бизнесменов. Никаких «просто интересующихся». Благодаря этому его дело быстро пошло, и в итоге он уехал в Америку. Там у него теперь целая система: школа, радиостанция — всё серьёзно.

В. Л.: Вы наблюдали или сами ощущали, как работает это «бесконтактное»?

А. Л.: Честно говоря, я постеснялся попроситься. Всё время сидел в стороне и смотрел. Был один эпизод — приехал москвич, бывший кикбоксёр. Он вызвался участвовать в демонстрации. Атоян его буквально «переиграл»: тот не мог даже подойти, но при этом его не отправляли в нокаут — просто удерживали на расстоянии. Однако серьёзных, наглядных демонстраций «без прикосновений» я не видел. В контактной работе — да, всё работало на высшем уровне, как у лучших мастеров айкидо. Но в бесконтактной части — не участвовал, не могу подтвердить. Хотя… однажды в 1988 году, ещё в СССР, я сам стал свидетелем нечто подобного. Я искал человека, который занимается цигуном и «бесконтактным карате», как тогда это называли. Через полгода меня вывели на Николая Николаевича — жил он на Светлановском проспекте в Ленинграде. Приехал к нему в коммуналку. Его не было дома — ждала жена. Через полчаса появился сам: замотанный, уставший. Ему было около тридцати, как и мне. Он сказал, что по дороге в метро «набрался» проблем от пассажиров — чувствовал их состояния слишком остро. Сбросил немного, пока разговаривал с женой. Когда мы наговорились — он немного пришёл в себя. Я попросил: «Покажите своё искусство». Он сказал: «Вставайте в стойку». Я встал в каратэ-стойку. Он отошёл на два-три метра — в комнате было просторно. И вдруг — резкое движение. Прямо как в кино. Я стоял, смотрел. И… Он сделал резкое движение руками — как будто послал удар воздухом. Между нами было метра два, может, чуть больше. И вдруг — буквально как рельсой в грудь: «бум!» — сильнейший толчок, прямо в то место, куда он нацелился. Меня отбросило назад, и ударило с такой силой, будто тараном по крепостным воротам. Боль была острая, реально — как физический удар. Я поднялся с пола, потирая грудь, и говорю: «Ну всё, понятно». Записался к нему на тренировки. Он занимался в каком-то зале в Адмиралтейском районе. В то время карате было официально запрещено, поэтому всё подавалось как «цигун» — неважно, суть была в другом. Пришёл на первую тренировку. Он говорит: «Этому я обучаю». Начинается разминка — ОФП, но в китайском стиле. Тысяча приседаний. Не просто приседаний, а именно «китайских»: с одной ноги в другую, с переносом веса, медленно, контролируемо. На пятидесятом я уже выдохся. А они — он и группа учеников — делали всю тысячу — без остановки. Я просто сломался. Смотрю, как они переходят к следующему упражнению, а я не могу даже стоять. Думаю: «Ёлки-палки, что за ад?» Но хочется вписаться — прихожу на вторую тренировку. Снова тысяча. С трудом дотягиваю до шестидесяти и понимаю: не потяну. Потом узнал, что они годами наращивали объём — начинали с десяти и постепенно пришли к тысяче. А я ввалился в середину процесса. Подхожу к нему: «Есть ли другие пути освоить это?» — «Нет. Только так». Позже, уже в 90-е, узнал, что он уехал за границу — кажется, в Швецию — и преподавал там. Потом вернулся в Россию… и исчез. По слухам, его «забрали» спецструктуры. После этого — тишина, гладь, никакой информации. Кстати, фамилию его я так и не узнал. По телефону мы общались по имени-отчеству — «Николай Николаевич», — и я даже не подумал записать фамилию. Было мне лет тридцать, вокруг — стабильность советской жизни, и казалось, что всё будет длиться вечно. Тем более тогда почти никто не снимал — ни фотоаппаратов, ни видео у большинства не было. Эту энергетическую работу я позже немного адаптировал через саму практику. Да, это можно использовать для удержания — если на тебя давит толпа, ты стоишь как вкопанный. Но это всё — демонстрации особого состояния. Как в цирке: показать «сверхспособности», чтобы привлечь внимание. А по жизни главное — иное состояние сознания, которое даёт нестандартный взгляд на любую задачу и рождает креативные решения. Когда я начал выступать сам, я плохо говорил, поэтому делал упор на факирские трюки: лизал раскалённое железо, разбивал на животе деревянные дощечки, рубил кирпичи. Самый эффектный номер — тройной кирпич на голове девушки.

В. Л.: Интересно!

А. Л.: Девушка садилась на стул, на голову ей — платочек, чтобы крошки от кирпичей не испортили прическу, а сверху — три кирпича. Я брал пожарный топор с длинной ручкой — ночью украл его с пожарного щита: тогда это было просто, контроля почти не было, да и топор выглядел внушительно. Подходил сзади, ждал — в карате этому учили — пока не появится «луч»: золотистая, светящаяся траектория. Как только ловил её взглядом — наносил удар строго по ней. Главное — ни в коем случае не коснуться головы, только кирпичи. Однажды в одном ДК (там было около тысячи зрителей) местные предложили свои кирпичи: один силикатный белый, второй красный с дырками, третий — ещё один силикатный. Получился «бутерброд» из материалов разной плотности. Я три минуты не решался — ждал луч. Потом рубанул — и всё разлетелось. Девушка встала, целая и невредимая. Этот трюк никто во всём Союзе повторить не мог. Я объездил всю страну — и нигде больше такого не видел. Это не иллюзия. Это реально опасно. Сейчас, наверное, не разрешили бы такое делать.

В. Л.: Ну это не фокус, не иллюзия?

А. Л.: Совершенно не фокус. Я вам честно рассказываю, как было. Сейчас такой навык, теоретически, можно натренировать — месяца за три, если заниматься системно. Но суть не в самом трюке, а в том, что он даёт в жизни. Когда ты этим зарабатываешь — это одно. А в обычной жизни это просто состояние: умение видеть «путь», микро-ситуацию, которая ведёт к успеху. Вот этот самый «луч» — но уже не в боевом искусстве, а в общении, в переговорах, в выборе момента. Ты его ищешь, находишь — и идёшь по нему. Всё кунг-фу, вся эта практика помогает в повседневности принимать более точные решения: где промолчать, где сказать, как подать мысль. Это я развил в себе, после обучения у Атояна. От Антония Владыки — тоже, конечно, но там другое: духовное подъёмное состояние, наполнение души.

В. Л.: Да, расскажите чуть подробнее про Владыку Антония. Это человек, который, насколько я понимаю, был цирковым артистом, акробатом?

А. Л.: Он был силовым цирковым артистом. У меня где-то до сих пор лежат его фотографии. Фигура — атлетическая, почти как у культуриста, видно, что мышцы рабочие, не декоративные. Он исполнял единственный в мире номер: высокая стойка на одной руке, потом, не опускаясь, подтягивался и выходил в вертикаль «на руку» — ногами вверх. На одной руке! Ни один воркаутер сегодня даже на двух руках не может повторить это. А Владыка — только на правой руке. На левой — не получалось. Потом, в какой-то момент, при прыжках он получил травму позвоночника и ушёл из цирка. Стал священником, полностью погрузился в духовную сферу. К тому времени он уже знал: настоящая свобода — не за границей и не в Америке, как многие думали в 50—60-е. Он остался в СССР, а потом — в России, и вёл свою тонкую, глубокую работу. Он был абсолютно не привязан к материальному. Вообще. Иногда приходилось ему чуть помогать — я приносил еду, однажды даже купил «Жигули» (тогда это было серьёзно), помогал с ремонтом крыши храма. Он сам не понимал, сколько что стоит, как устроена эта система — и это было прекрасно. Потому что это тоже иное состояние: полное отрешение от мира. Мы встречались в группе — там был вокал, разбор евангельских историй, обсуждения. Он арендовал комнату в казарме на Измайловском проспекте — просто помещение, стол, стулья. Но через своё состояние он превращал это место в настоящий «пир во дворце». Начиналось всё поздно — в 21:00, а мне надо было уезжать, если утром новости. И до часу ночи шли посиделки. Я просто напитывал душу — самыми чистыми, ясными словами, каких больше нигде не слышал и не слышу до сих пор. Это было настоящее духовное питание. От него я перенял умение поднимать дух, наполнять пространство. Особенно ценно, когда вокруг всё серо, тревожно, беспросветно. Кстати, в 2003 году я устроил ему гранд-мастер-класс в Швейцарии. Сделал ему визу, привёз из дома прямо к паспортному контролю, посадил в самолёт — он вообще не ориентировался в быту. Там, в Швейцарии, у меня была большая группа — около пятидесяти человек. И оказалось, что он виртуозный пианист. Он мог «сыграть» мелодию человека: считывал его состояние и начинал импровизировать — не джаз, а скорее классическая импровизация на основе вибраций личности. Люди буквально преображались на глазах: лицо разглаживалось, походка менялась, взгляд становился светлее. Однажды я попросил его поиграть для моей дочери. Она тогда была ещё маленькой. Он сыграл — и она сразу преобразилась. Дома у нас был рояль, и это было по-настоящему феноменально. Но когда я устроил этот «номер» на тренинге, всё пошло не так: люди буквально ринулись к нему — хотели, чтобы и им «сыграли». И в оставшиеся три-четыре дня я уже не вёл тренинг, а фактически был его телохранителем.