Путь Хайдеггера. Том 5. Путеводитель по GA 25–29—30

При этом, особо подчёркивает Хайдеггер, задача состоит не в том, чтобы взять положение об основании в какой-либо из его формул и пытаться его теперь «доказать». Напротив, сначала необходимо вывести на свет то, что это положение вообще может означать. Вместе с прояснением содержательного смысла этого положения должен проясниться и его характер как основоположения; и лишь исходя из этого можно будет усмотреть, какая возможность доказательства существует относительно этого основоположения и какого рода доказательство оно требует. Было бы, по словам Хайдеггера, не только вообще неметодично, но и бесцельно — до прояснения самого смысла данного основоположения пускаться в рассуждения о том, является ли оно непосредственно очевидным, вытекает ли оно из сущности разума, основывается ли на опыте или представляет собой практический постулат. Возможно, все эти трактовки вообще не затрагивают сущности этого принципа, которая гораздо богаче, нежели то, что может быть втиснуто в эти ходячие различения.

Первый раздел: Высвобождение проблемного измерения.

Введение к первому разделу.

Приступая к высвобождению проблемного измерения, Хайдеггер предлагает придерживаться того понимания идеи основания, которое сформировалось прежде всего и оставалось господствующим, хотя в нём уже всегда, в большей или меньшей степени, заявляла о себе вся полнота проблематики. Не случайно идея основания ближайшим образом презентирует себя как «причина» и как «аргумент» (то есть основание для признания-чего-то-истинным, доказательное основание), причём и то и другое обозначается одним словом — αἰτία.

Почему это не случайно? С одной стороны, потому, что идея причины и причинения прежде всего и настоятельнее всего — в силу нашей вручённости миру (Ausgeliefertsein an Welt) — заявляет о себе в изготовлении одного сущего из другого, то есть в соотнесённом с этим умении-ориентироваться, в τέχνη. С другой стороны, потому, что сущее одновременно показывает себя как то, о чём идёт речь, то есть показывает себя в λόγος’е и в ἐπιστήμη, где речь идёт об «истине». При этом так понятый λόγος с его τί ἐστιν (что-есть) отсылает к ἰδέα, к εἶδος. На εἶδος же мы отсылаемся и со стороны τέχνη — через ἀρχή.

Λόγος и τέχνη, взятые в самом широком смысле, суть те способы поведения (Verhaltungen), в которых сущее вообще ближайшим образом себя открывает (offenbart), и притом так, что в этом горизонте сама идея бытия ближайшим образом формируется. Но уже ранее было показано, что проблема основания теснейше сращена с проблемой бытия вообще. Поэтому становится понятным, почему и первая экспозиция проблемы основания совершается в том же измерении, что и основной вопрос метафизики вообще. Иначе говоря, проблема основания сама принадлежит к основному вопросу метафизики.

Задача первого раздела: открытие поля зрения

Итак, задача первого раздела — высвободить (freilegen) проблемное измерение для проблемы основания. Это означает: открыть такое поле зрения (Blickfeld), внутри которого становится видимым феномен основания и внутри которого можно довести до понимания, что́ вообще означает «основание» и откуда эта идея происходит. При этом, согласно сущности философии, ни одна из её проблемных областей не лежит непосредственно на линии взгляда обыденного, повседневного рассудка. Чтобы войти в специфическое проблемное поле, всегда требуется собственный путь. Хайдеггер предлагает здесь пойти не от общего понятия, а от некоторой вульгарной точки зрения — от одного из принятых мнений или от ближайшего к нему понимания проблемы, ибо каждое такое мнение несёт в себе свою скрытую и, возможно, искажённую истину.

В традиционной логике положение об основании тоже встречается — на каком-нибудь запрятанном месте, рядом и среди многих других. Обычно его причисляют (после закона тождества, закона противоречия и закона исключённого третьего) к так называемым «законам мышления». Хайдеггер берет за исходный пункт возможно более вульгарную и грубую формулировку, чтобы, отталкиваясь от неё, продвинуться к новой проблематике и одновременно продемонстрировать, какие многообразные значения может принимать это положение — и именно потому, что оно никогда не было всерьёз сделано проблемой.

§8. Положение об основании как правило мышления

Цель параграфа: прояснение смысла положения об основании как «закона мышления»

В начале данного параграфа Хайдеггер формулирует его задачу. Предстоит показать, что́, собственно, означает формулировка положения об основании в качестве правила мышления (Denkregel), выражает ли эта формулировка изначальный смысл principium rationis и прояснена ли в ней вообще идея основания. Если нет, то это основоположение логики, претендующей на роль фундаментальной науки, выглядит довольно плачевно.

В качестве отправной точки Хайдеггер избирает ходячую концепцию, представленную, в частности, в известном в то время учебнике логики Христофа Зигварта («Logik», §32). Согласно этой трактовке, четвёртый из так называемых «законов мышления» выражает то совершенно всеобщее свойство всякого акта суждения, что в вере в значимость (Gültigkeit) суждения одновременно заключена и вера в его необходимость. Вульгарная интерпретация, переданная Зигвартом и другими, гласит: «Ни одно суждение не высказывается без психологического основания его достоверности» (Gewissheit). Человек, иными словами, не может выносить суждение, не имея для своего высказывания некоего основания.

Разбор понятия «достоверность» в его отличии от «истины»

Хайдеггер немедленно начинает критический разбор этой формулировки, указывая, что она смешивает несколько принципиально различных моментов. Прежде всего, он предлагает различить достоверность (Gewissheit) и истину (Wahrheit). Достоверность есть, очевидно, нечто иное, нежели ранее рассмотренный характер высказывания — бытие-истинным (Wahrsein). Если для истинности уже был назван определённый род основания — «аргумент», «познавательное основание» (Erkenntnisgrund), — то теперь речь заходит об «основании достоверности». Возникает вопрос: как соотносятся между собой основание истины и основание достоверности? И что вообще означает «достоверность» в её отличии от «истины»?

Хайдеггер даёт следующее определение: достоверность познания состоит в том, что я удостоверен (versichert bin) в истине некоторого высказывания. Из этого прямо следует, что достоверность всегда предполагает истину. Само же это удостоверение-себя в истине опирается на нечто, на основании чего (aufgrund wovon) оно держится соответствующей истины как правомерного познавательного достояния. Что же сообщает обладанию познанием эту правомерность? Очевидно, усмотрение (Einsicht) того, что взятое во владение есть истина; а это, в свою очередь, означает, что данная истина обоснована. Отсюда вытекает вопрос: не оказываются ли в таком случае основание истины и основание достоверности одним и тем же? Бытие-достоверным относительно некоторой истины — это как раз и есть усмотрение, или осуществлённое вхождение-в-усмотрение, в само основание истины. Следовательно, основание достоверности есть основание истины, и притом такое основание, которое усмотрено именно в качестве этого основания, то есть в аспекте его обосновывания истины. Основание достоверности — это основание истины, ставшее очевидным (der evident gewordene Grund der Wahrheit). Материально, по своему содержательному составу, основание достоверности и основание истины суть одно и то же; формально же они различаются лишь моментом познанности и схваченности. Основание достоверности — это усмотренное основание истины.

Из этого рассуждения, по Хайдеггеру, вытекает первое важное следствие: держание-за-истинное (Fürwahrhalten) некоторого истинного высказывания, присвоение истины, чтобы самому быть в себе уверенным, в конечном счёте должно держаться основания истины. Достоверность как модус держания-за-истинное, как способ присвоения истины, соопределена тем, что именно присваивается, — истиной; сама же истина имеет основание. Достоверность и её обеспечение остаются отнесёнными к основанию истины.

Критика тезиса о «психологическом основании достоверности»

Поставив это различение, Хайдеггер возвращается к исходному тезису: «Ни одно суждение не высказывается без психологического основания его достоверности». Спрашивается: формулирует ли этот тезис только что раскрытую сущностную взаимосвязь? Или же он означает нечто совсем иное? Ответ гласит: очевидно, да. Уже по одной той причине, что данный тезис есть не высказывание о сущностной взаимосвязи, а констатация факта. В позитивной форме это звучит так: в каждом акте высказывания и осуществления суждения обнаруживается (findet sich) некий психологический Grund его достоверности.

Но это, подчёркивает Хайдеггер, никак не может означать, что всякое суждение очевидно (evident), то есть осуществляется с усмотрением основания его истинности. Ведь существует масса суждений, которые выносятся и принимаются за достоверные, не будучи в этом смысле очевидными. Правда, отсутствие усмотрения обосновывающего основания истинности не исключает того, что сам акт суждения и держание-за-истинное имеют свой Beweggrund — свой движущий мотив. Движущий мотив уверенности и убеждения — это ещё не основание очевидности. Поэтому формулировка «не высказывается без психологического основания его достоверности» может в лучшем случае значить: в каждом акте суждения наличествует некий движущий мотив (Beweggrund) держания-за-истинное. Но это, в свою очередь, вовсе не означает, что к сущности истины принадлежит основание и что, соответственно, к присвоению истины как достоверности также принадлежит основание.

Более того, продолжает Хайдеггер, даже эта, последняя, более слабая интерпретация может быть поставлена под сомнение. Действительно ли каждое суждение имеет движущий мотив держания-за-истинное? Выносятся и принимаются за истинные также недостаточно обоснованные и даже вовсе не обоснованные высказывания — и при этом нельзя сказать, что само это держание-за-истинное не имеет движущего мотива. Более того, этот движущий мотив тоже может отсутствовать: существуют лишённые движущего мотива, необоснованные высказывания. Но даже и такие высказывания не являются полностью лишёнными основания — в том, и без того, смысле, что сами эти лишённые движущего мотива, необоснованные высказывания всё же чем-то causiert (причинены).

Вывод: вульгарный тезис есть лишь констатация привычки

Что же, спрашивает Хайдеггер, в таком случае вообще говорит приведённый тезис? Лишь следующее: люди обыкновенно имеют движущие мотивы для своих суждений. Этот тезис есть, таким образом, высказывание о среднем, привычном фактическом поведении человека при вынесении суждений. Здесь, однако, ничего не говорится о сущности основания — будь то основание истины или основание достоверности, — но лишь характеризуется обычный способ и манера поведения в отношении движущих мотивов суждения.

Критика возведения этой констатации в ранг логического основоположения

Если бы дело ограничивалось этой констатацией, возразить было бы нечего, кроме того, что философски здесь ещё ничего не достигнуто. Однако, как показывает Хайдеггер, беда в том, что эта констатация не только ставится на место самого положения об основании, но с ней связывают гораздо более далеко идущие притязания, — помещая её в логику как науку о правилах мышления. В этом тезисе, фиксирующем фактичность общераспространённого поведения при суждении, усматривают фундамент для тезиса совершенно иного характера, а именно — для требования-долженствования (Forderung): «Всякое мышление, всякое вынесение суждения должно иметь основание». Поскольку-де люди обыкновенно имеют психологический Grund при суждении, постольку и всякое суждение вообще должно оглядываться на обоснование. Мышление должно обосновывать себя и быть обоснованным. Этот нормативный тезис обосновывают ссылкой на вышеупомянутую фактическую констатацию и, сверх того, мнят, будто это нормативное положение, дающее выражение некоей норме, и есть подлинная формулировка положения об основании. Более того, идут ещё дальше и отождествляют этот нормативный тезис со следующим: «Всякое высказывание нуждается в доказательстве», — то есть с требованием безусловной доказуемости и доказательной необходимости всех предложений.

Хайдеггер на время оставляет в стороне ту вопиющую несообразность, что здесь пытаются обосновать всеобщую норму для мышления через апелляцию к эмпирическим фактам, — то есть пытаются обосновать априорное положение эмпирически. Бессмысленность такой попытки обоснования, замечает он, была показана Гуссерлем в его критике психологизма в первом томе «Логических исследований». Однако, добавляет Хайдеггер, эта аргументация обладает лишь относительной доказательной силой и остаётся чисто негативной. Ибо остаётся вопрос: что́ вообще такое априорные положения и является ли подобное нормативное положение априорным, и в каком смысле?

Нормативное требование как частный случай более фундаментальной связи

Гораздо существеннее, однако, по Хайдеггеру, спросить: в каком отношении нормативное положение «всякое мышление должно обосновываться» находится к всеобщему principium rationis? Прежде всего легко заметить, что названное положение есть лишь частный случай более всеобщего принципа, который гласит: «Всякое поведение человека как свободное поведение имеет свой движущий мотив, свой мотив; а следовательно — и поведение в качестве мышления». Это положение, будучи верно понятым, есть сущностное высказывание (Wesensaussage) о поведении вообще, а вовсе не о том, как люди в среднем и обыденно склонны себя вести. Тем не менее, по своему замыслу, в названном нормативном положении заключено нечто большее, чем просто требование обоснованности держания-за-истинное, — и притом потому, что попытка удовлетворить этому требованию как раз и ведёт к тому, чтобы выявить основание той истины, которую намереваются держать за истинную. Тем самым мы снова, говорит Хайдеггер, упираемся во взаимосвязь основания истины и основания достоверности, и теперь эта взаимосвязь может быть схвачена ещё отчётливее.

Возвращение к сущностной связи истины и основания

Формулируется решающий вопрос: почему всякое держание-за-истинное, всякое присвоение истины должно иметь своё основание? Только ли потому, что оно есть одно поведение среди многих? Или же также и потому — и именно потому, — что само содержимое моей уверенности, сам истинный тезис, и притом в качестве истинного, имеет отношение к чему-то такому, как основание?

Но имеет ли истина как таковая отношение к основанию? В каком смысле? И что здесь означает «основание»? И если к существу истины принадлежит основание, то не является ли тогда сама эта сущностная взаимосвязь основанием возможности того требования, чтобы истинное суждение было обоснованным? И не следует ли затем лишь из этого требования обоснованности истинного высказывания — постулат основания достоверности? И что, наконец, значит: «из сущности истины следует некое требование»?

Заключение параграфа

Хайдеггер резюмирует проделанный анализ. Разбор определённого, а именно вульгарно-психологизирующего, понимания положения об основании привёл к усмотрению того, что проблема основания так или иначе связана с феноменом истины и что, следовательно, проблемное измерение, обозначаемое титулом «истина», «сущность истины», есть одновременно то измерение, в котором вообще может быть поставлена проблема основания. Уже при разборе акта суждения было выявлено многообразие «оснований», которые касаются различного и в которых сам термин «основание» означает различное. Все эти виды оснований так или иначе соотнесены с основанием и истиной. Тем самым, заключает Хайдеггер, хотя сам титул «основание» в предшествующем рассмотрении всегда уже как-то понимался, он ещё не был прояснён сам по себе. И даже простое указание на то, что основание как-то связано с истиной, даёт немного, пока сущность самой истины не прояснена в достаточной мере в её отношении к ведущей проблеме. Именно это и составит задачу следующего параграфа.

§9. Сущность истины и её сущностное отношение к основанию

a) Сущность истины высказывания

Постановка задачи: от сущностной связи истины и основания к прояснению самой истины

В начале данного параграфа Хайдеггер формулирует его задачу. Предстоит выявить сущностную взаимосвязь (Wesenszusammenhang) между истиной и основанием. При этом речь идёт не о том, чтобы для тех или иных определённых истин отыскать их основания, а о том, чтобы показать, каким образом истина вообще, по своему существу, имеет отношение к чему-то такому, что мы с правом именуем «основанием». Эта сущностная отнесённость истины вообще к чему-то такому, как основание вообще, впервые даёт внутреннюю возможность того, что всякая истина, согласно своей идее, обосновываема. И эта же сущностная отнесённость истины вообще к основанию вообще служит закрепой (Verankerung) для правомерности того — в известных отношениях необходимого — требования, чтобы истинные предложения были каждый раз обоснованы.

Однако, продолжает Хайдеггер, эта сущностная отнесённость истины к «основанию» становится видимой лишь тогда, когда сама сущность истины достаточно прояснена. Поэтому сначала требуется дать всеобщую характеристику сущности истины, а сверх того — представить внутреннюю возможность самой этой сущности истины. Когда вопрошают в этом направлении и ищут ответа, проясняя внутреннюю возможность сущности истины, это одновременно означает: охарактеризовать то измерение, внутри которого только и может быть поставлена проблема основания. Итак, сначала — всеобщая характеристика сущности истины.

Традиционный тезис: истина имеет своё место в суждении

Многократно уже подчёркивалось: согласно традиции, истина имеет своё место (Ort) в суждении, в высказывании; истина не только отыскивается в суждении, но и из его сущности надлежит извлекать саму сущность истины. Всё это, разумеется, при условии, что традиционный тезис состоятелен. На примере лейбницева учения о суждении действительно стало очевидным, что истина определяется из суждения. Суждение означает nexus, connexio, inclusio, identitas: взаимопринадлежность субъекта и предиката, понятий, представлений. Уже в античности суждение понимается как σύνθεσις τῶν νοημάτων — «связь представлений». Истина приравнивается к этой взаимопринадлежности субъекта и предиката. То, что с правом взаимопринадлежно, то значимо (gilt). Истина есть значимость (Gültigkeit) некоей связи представлений. Среди прочего и в производном смысле истину и в самом деле можно так характеризовать.

Однако, ставит вопрос Хайдеггер, затрагивает ли эта характеристика само существо дела? Значимое — это то, что с правом взаимопринадлежно. Но чем же решается, что́ взаимопринадлежно, чем измеряется то, что «подобает» для высказывания, дабы оно было истинным? Из чего определяется правомерность взаимопринадлежного? Когда veritas приравнивается к identitas, вопрос останавливается на полпути. Для Лейбница, замечает Хайдеггер, характерно, что он — в силу своей математической манеры мышления — для своих целей определяет истину как тождество, не ставя здесь же вопрос о possibilitas самой этой identitas.

Итак, чем решается правомерность связи представлений, то есть взаимопринадлежность как согласованность (Einstimmigkeit)? Что является решающей инстанцией для того, «согласуется» эта связь или нет? Высказывание является согласующимся, то есть оно «согласуется» (stimmt), когда связь представлений совпадает (übereinstimmt) с тем, о чём выносится суждение. Согласованность (identitas nexus’а) черпает свою правомерность и значимость из совпадения (Übereinstimmung) помысленного в судящем мышлении с тем, «о чём» оно, — с предметом. Урегулирование согласованности происходит в совпадении и через совпадение. Истина как значимость, взаимопринадлежность, identitas основывается, следовательно, на совпадении представления и предмета, между νόημα и πρᾶγμα. Это совпадение, однако, искони считается характером истины; она определяется как ὁμοίωσις, adaequatio, то есть как соразмерение с…, примерение к… Но почему и каким образом этот характер соразмерения с… принадлежит к сущности истины? На чём основано то, что сущность истины определяется по путеводной нити идеи соразмерения с…, измеренности чем-то? Откуда вообще происходит это традиционное сущностное определение истины — идея adaequatio?

Необходимость правильного истолкования высказывания

Прежде всего ясно одно: характер истины как тождества возводится к истине как adaequatio. Одновременно бросилось в глаза, что попытка схватить сущность истины по путеводной нити суждения удаётся не без труда; во всяком случае, она не приводит к однозначному результату. Пока что мы, по словам Хайдеггера, лишь обменяли одно понимание на другое, и притом такое, которое тоже отсылает к высказыванию: связь представлений «совпадает». Где же мы теперь оказались с нашим вопросом о сущности истины? — При совпадении представления с предметами, при субъекте и его сознании в их отношении к тому, что лежит «вне сознания». Истина как совпадение касается, следовательно, так или иначе этого отношения представлений к предметам. Как же следует ближе определять это отношение? С такой постановкой вопроса, замечает Хайдеггер, мы попадаем на ристалище всевозможных теорий. Можно ли вообще селить сущность истины в этой сомнительной области? Следует ли, таким образом, прояснение сущности истины основывать на сомнительной теории познания?

Как те, кто высказывается за эту традиционную характеристику истины, так и те, кто высказывается против неё, проглядывают, согласно Хайдеггеру, одно: тем самым был сделан лишь первый подступ (Ansatz) к прояснению сущности истины, — подступ, который, как показывает история понятия истины, вовсе не скрывает того, что он не был исчерпан правильным образом, но, напротив, как раз и мог стать исходным пунктом для ошибочных теорий. Определение истины как adaequatio — это подступ, ещё не ответ; исходный пункт постановки проблемы, ещё не решение.

С другой стороны, однако, тот путь к прояснению сущности истины, которым традиция с давних пор снова и снова шла, — путь через высказывание, через λόγος, — не может быть попросту отклонён из-за того, что он ведёт к трудностям. В конечном счёте, всё зависит от того, чтобы этот путь был пройден правильным образом и чтобы он вывел за пределы того, к чему он поначалу единственно намерен вести, — к сущности истины как характера высказывания.

Но что, спрашивает Хайдеггер, означает: пройти путь интерпретации высказывания в намерении выявить сущность истины правильным образом? Что значит: правильно истолковать высказывание как таковое? Бесспорно, к правильному истолкованию высказывания как такового относится то, чтобы брать его до всяких теорий так, как оно само себя даёт; то есть избегать поспешного конструирования теории высказывания, не зафиксировав прежде в достаточной мере то, что принадлежит к нему как к подлежащему прояснению высказыванию вообще, — не схватив его в том, в качестве чего оно первично (primär) себя даёт. Но тут, замечает Хайдеггер, тотчас встаёт вопрос: что значит — высказывание первично даёт себя? В качестве чего оно показывает само себя, когда мы относимся к высказываниям до всякой теории суждения, до всех философских вопросов?

Критика «акустически-психологического» подхода к высказыванию

Можно было бы ответить: высказывание — это произнесённое суждение, предложение, выговоренное в говорении, озвучание (Verlautbarung) в словах. Слова эти дают себя как звуки, тоны, шумы; от них мы приходим к звуковому составу слова, к слову, от слова — к значению, мышлению, представлению; всё это совершается в душе, а представление в душе соотносится с предметом вовне. Уже у Аристотеля, замечает Хайдеггер, обнаруживается эта последовательность: шум, звук (φθόγγος, φωνή), звукосочетание, слово, значение, мышление, представление, душа. Итак, казалось бы, мы имеем здесь строгий и точный (exakt) подход к тому, что дано ближайшим образом: к шумам, от которых мы затем шаг за шагом восходим… Сверх того, этот подход и этот путь ведут к уже обозначенной проблеме совпадения представления и предмета. Чем точнее мы затем прослеживаем и объясняем в частностях отношение между шумом, звуком, словом, значением, мышлением, представлением, тем научнее становится объяснение того, что затем в общем виде называется совпадением мышления с предметом.