Путь Хайдеггера. Том 5. Путеводитель по GA 25–29—30

Хайдеггер немедленно вскрывает внутреннюю противоречивость этого довода. Ведь то же самое, говорит он, действительно для любой науки и даже для всякого познания и мышления. А значит, и сама «логика» предполагает логику! Эта консеквенция заставляет задуматься, и притом в том направлении, решает ли этот аргумент вообще что-либо касательно отношения логики и метафизики, — если он в равной мере применим к обеим. Но если дело обстоит так, то сам этот аргумент, быть может, ещё только должен быть проверен на его состоятельность.

Разбирая аргумент по существу, Хайдеггер показывает его несостоятельность. Метафизика как философское познание, как познание, есть мышление. Мышление же «предполагает» логику, — следовательно, прежде обоснования метафизики должна быть обоснована логика как фундамент самой метафизики, а не наоборот. Но что здесь означает «предполагает»? Каждая наука, а значит и метафизика, всякое донаучное мышление, поскольку оно есть мышление, делает употребление (Gebrauch) из всеобщих формальных правил мышления. При осуществлении мышления употребление правил мышления неизбежно. Почему это так, пока можно оставить открытым. Однако следует ли из неизбежности употребления правил для осуществления мышления, что наука основывается в логике? Никоим образом, отвечает Хайдеггер. Прежде всего, неизбежность употребления правил ещё не означает без дальнейшего неизбежности самой логики; употребление правил, со своей стороны, не нуждается с необходимостью в науке о правилах мышления и уж тем более — в обоснованном знании об этих правилах в смысле традиционной логики. Иначе и само мыслящее обоснование логики было бы внутренне невозможно или, соответственно, излишне; тогда развитая логика должна была бы уже существовать, коль скоро вообще мыслят.

Но даже если допустить, что неизбежность употребления правил в научном мышлении означает неизбежность логики для науки (для метафизики), это, в свою очередь, не значит, что логика есть основание науки как таковой. Ибо осуществление мышления и употребление правил хотя и требуется, среди прочего, сущностью науки, но само существо науки имеет свою внутреннюю возможность не в осуществлении мышления и не в употреблении его правил. Скорее наоборот: неизбежность употребления правил сама только и может быть обоснована из внутренней сущностной возможности науки, то есть метафизически. Но и не только употребление правил, а и сами эти правила для своего обоснования требуют метафизики.

Но, предвидит Хайдеггер возражение, именно это метафизическое обоснование правил логики ведь опять-таки уже предполагает научное мышление, сами правила, и с необходимостью делает из них употребление. И таким образом, приоритет правил мышления якобы всё равно неумолим, как ни крути. В самом деле, говорит Хайдеггер, этой аргументации не избежать, — но столь же мало и ещё менее того можно избежать вопроса: являются ли условия осуществления мышления (Vollzugsbedingungen) чем-то пред-порядковым по отношению к сущности мышления и к тому, в чём мышление как способ поведения присутствия основывается? Или, наоборот, сущность присутствия и мышления впервые делает возможными условия осуществления и род их необходимого употребления? Мышление и употребление правил, возможно, и неизбежны для осуществления всякого мышления, а значит — и для обоснования самой метафизики. Но из этого не следует, что это обоснование состоит в самом употреблении правил. Напротив, из этого следует единственно то, что само это употребление правил ещё нуждается в обосновании, и далее — что эта с виду правдоподобная аргументация не в состоянии вообще осуществить какое-либо обоснование. Аргументация от неизбежности употребления правил способна лишь апеллировать к этому факту, но не способна хотя бы только сделать его проблемой в его внутренней возможности, не говоря уже о том, чтобы решить эту проблему.

Подводя итог, Хайдеггер формулирует четыре тезиса касательно этого спора. 1) Логика вовсе не есть условие осуществления мышления, а лишь зафиксированная в известной традиции наука о правилах как таковых. 2) Когда же она выступает как наука о правилах, то оказывается, что логика в её традиционной форме как раз не может ни прояснить эти правила в их сущности, ни обосновать их. 3) Поскольку внутренняя возможность чего-либо как обосновывающая является пред-порядковой по отношению к фактическому осуществлению и его условиям, постольку раскрытие внутренней возможности мышления вообще есть предпосылка «логики» как науки о правилах мышления. 4) Вся эта проблема возможного пред-порядка метафизики перед логикой или логики перед метафизикой сама по себе не может быть поставлена, обсуждена и решена средствами логики — разве что саму логику понять как метафизику истины. Если же на пути метафизики такое обсуждение возможно, то тогда, разумеется, для его осуществления употребление правил является, среди прочего, одним из условий.

Хайдеггер завершает эту критику характеристикой самого типа аргументации. Этот аргумент, говорит он, есть классический образец всякой софистики. Ибо он будит — и всегда способен будить — видимость того, что он проникает до последнего обоснования и не успокаивается ни на чём предпоследнем, поскольку заставляет любое мыслящее обоснование обернуться тем, что оно как обоснование всё же «мыслит». И хотя сам он при этом ссылается на нечто, за что не может взять на себя обоснования, он всё же — и в этом софистическое — создаёт видимость, будто эта формальная аргументация есть наистрожайшая, а всякое обоснование только в смысле такой аргументации и является удовлетворительным.

Было бы ошибкой, предостерегает Хайдеггер, думать, будто этот аргумент, именно потому, что он есть формальный и пустой аргумент, может быть опровергнут тем же формальным путём. Опровержение состоит, напротив, единственно в том, чтобы показать, почему этот аргумент возможен и почему при известных предпосылках он даже необходим. Впервые давая этому аргументу его собственное оправдание, мы делаем видимым, что он живёт и кормится тем, чего не только не может дать себе сам, но что, по его собственному убеждению, он должен даже отрицать.

Но именно потому, что эта аргументация не произвольна, а имеет метафизические корни, она снова и снова навязывает себя, и притом именно там, где мнят стремиться к радикальному обоснованию. Так и Лейбниц, по словам Хайдеггера, снова и снова приближается к такому обоснованию метафизики из логики — яснее и настойчивее всего в уже многократно упомянутом трактате «Первичные истины». В современной же логике, в её новейших изводах, эта тенденция достигает своего предельного извращения: не только метафизика сводится к логике, но и сама логика — к математике. Нынешняя логика, заключает Хайдеггер, есть логистика — математическая логика, то есть логика по математическому методу.

Заключение первой основной части.

В завершение Хайдеггер резюмирует общий итог первой основной части и намечает переход ко второй. В целом, намерение курса направлено на философскую логику, то есть отыскиваются метафизические основоположения логики. Конкретным введением в метафизические основные проблемы послужила деструкция лейбницевой логики, хотя, замечает Хайдеггер, такое же предприятие было бы возможно и на материале Платона или Аристотеля. В ходе деструкции раскрылась взаимосвязь между теорией тождества и монадологией; из неё удостоверяется тезис: логика основывается в метафизике и сама есть не что иное, как метафизика истины. Критическая предварительная дискуссия была посвящена расхожему возражению о приоритете логики. Необходимое условие осуществления не тождественно основанию внутренней возможности осуществимого как такового. Ссылка на это необходимое условие не даёт никакого обоснования, а обрывает вопрос и преграждает путь. Характерная слепота этой аргументации показывает себя в том, что она вновь и вновь воспроизводится. С этим, говорит Хайдеггер, мы вступаем во вторую основную часть курса.

Вторая основная часть: Метафизика положения об основании как основной проблемы логики.

Введение: положение об основании как центральная и темнейшая проблема.

В начале второй основной части Хайдеггер заявляет, что центральным и одновременно самым тёмным пунктом как логики, так и метафизики Лейбница является принцип достаточного основания (principium rationis sufficientis seu determinationis). Хотя Лейбниц считается первооткрывателем этого принципа, именно это центральное учение остаётся наименее прояснённым. Хайдеггер формулирует пять вопросов, которые задают программу дальнейшего исследования:

1. В каком отношении принцип достаточного основания находится к принципу противоречия?

2. В чём сам этот принцип коренится?

3. Какова его связь с метафизическим учением о субстанции, то есть с монадологией?

4. Что, собственно, означает здесь «principium», «основоположение», и каков характер этого принципа как основоположения?

5. Должен ли этот принцип быть приписан прежде всего теории суждения и логическому учению об истине, или же у него иное укоренение? Этот последний вопрос, как подчёркивает Хайдеггер, метит в само понятие метафизического принципа как принципа, в верном смысле «логического».

Чтобы приблизиться к этим вопросам как ясно поставленным и могущим быть поставленными проблемам, требуется более радикальный заход (Ansatz) в метафизику, нежели тот, который представлен у самого Лейбница. Однако, опираясь на всё предшествующее, Хайдеггер сначала предпринимает попытку, ориентируясь на Лейбница, зафиксировать сам исходный пункт проблемы метафизики положения об основании. При этом, говорит он, важно увидеть, что данный принцип основания функционирует у Лейбница в совершенно различных значениях. Исторический вопрос о том, могут ли эти различные версии быть единообразно обоснованы внутри лейбницевой системы и определены в их взаимосвязи, для данной работы значения не имеет.

Наиболее общая формулировка и её многозначность.

Наиболее общей, вульгарной формулировкой принципа основания является следующая: Nihil est sine ratione — ничто не существует без основания. Позитивно это означает: всё имеет своё основание. Хайдеггер тотчас же приступает к прояснению самого термина ratio. Слово ratio, напоминает он, этимологически связано с глаголом reor — «полагать», «принимать за». Соответственно, ratio — это то, с оглядкой на что (mit Bezug worauf) я нечто принимаю за нечто; то, почему (warum) я принимаю, что дело обстоит так-то и так-то. В этом первичном смысле ratio означает основание в значении фундамента для истинного высказывания: основание познания (Erkenntnisgrund), аргумент.

Для прояснения этого понятия Хайдеггер обращается к Аристотелю, к его анализу знания во «Второй аналитике» (A 2, 71 b 9 ff.). Там говорится: «Мы полагаем, что знаем нечто безусловно тогда, когда мы полагаем, что знаем причину, в силу которой нечто есть, — знаем, что она есть причина этого, и что дело не может обстоять иначе». Знать, понимать — значит знать основание (Grund) для чего-то; это подразумевает: знать основание в том способе и в том отношении, в каком оно обосновывает. Знание есть схватывание обосновывающего основания в его обосновывании.

Греческое слово αἰτία, продолжает Хайдеггер, обычно переводится как «причина» (Ursache), и под причиной понимается основание действительного совершения чего-либо. Например, кирпич падает с крыши, и причиной тому служит непогода, повредившая крышу. Но то, что этот кирпич вообще падает, имеет своё основание в том, что он есть материальная вещь, определённая тяжестью; это — его сущностное основание (Wesensgrund), его possibilitas. Именно такое основание Аристотель имеет в виду, когда в «Метафизике» (Z 1, 1028a 36 ff.) определяет знание сути вещи: знать, «почему человек есть человек», или «почему музыкальное есть музыкальное», — значит восходить к основанию как к тому, на чём определяющее обоснование останавливается как на чём-то неразложимом, или, наоборот, откуда, как от первого и изначального, обоснование исходит. Здесь основание означает ἀρχή — начало и исход: первое, откуда обосновывающее познание берёт свой исток, на что оно в первую очередь опирается.

Это понятие основания как ἀρχή, по словам Хайдеггера, может быть расширено так, что оно охватит собой и причину (Ur-sache), и сущностное основание (Wesensgrund). Ἀρχή — это первое, откуда сущее, поскольку оно есть это сущее, берёт свою сущность, а также первое, откуда сущее, поскольку оно осуществляется именно так, берёт своё начало в своём осуществлении, в своём возникновении. Так понятое основание есть τί ἐστιν — «что» -бытие, λόγος. Это же значение основания как сущности подразумевается и в латинском ratio; у Христиана Вольфа, замечает Хайдеггер, causa выступает как определённый модус ratio.

Четыре основных значения основания.

Эти три главных понятия основания как ἀρχή сам Аристотель суммирует в «Метафизике» (Δ 1, 1013a 17 ff.): «Общим для всех начал (ἀρχῶν) является то, что они суть первое, откуда нечто либо есть, либо становится, либо познаётся». Итак, ἀρχή есть основание для «что» -бытия (Wassein), то есть сущность; основание для наличия (Dass-sein), то есть причина; основание для истинного-бытия (Wahrsein), то есть аргумент, обоснование предложения (Satzbegründung). А если, добавляет Хайдеггер, к «что» -бытию, наличию и истинному-бытию как сущностно сопринадлежным присоединить ещё присутствие (Dasein — экзистенцию человека) и его действие, то получится ещё и основание поступка — мотив (то, οὗ ἕνεκα, «ради чего», в «Никомаховой этике»).

Таким образом, уже в самом грубом приближении распознаются четыре понятия основания, то есть четыре видоизменения того, что может подразумеваться под основанием, и соответственно — четыре способа возможного обоснования, основополагания и давания основания: сущность, причина, аргумент (в смысле «истины») и мотив. Формально-всеобщая характеристика основания — это «первое, откуда» (das Erste, von woher). Однако, подчёркивает Хайдеггер, этим идея основания ещё далеко не исчерпана, а четыре главных понятия не обоснованы радикально в их взаимосвязи и не прояснены; их происхождение и их порядок остаются тёмными.

Тем не менее, достигнуто одно: очерчен тот круг, который может иметь — и по большей части имеет — вульгарная формулировка принципа основания в своей всеобщности. Nihil est sine ratione: ничто — будь то «что» -бытие, наличие, истинное-бытие или действие — ничто как это бытие не существует без своего основания. Каждому способу бытия присущ свой собственный Grund. Здесь, констатирует Хайдеггер, обнаруживается нечто новое и существенное: сцепленность (Verklammerung) идеи бытия вообще и идеи основания вообще. К бытию принадлежит основание.

Легко заметить, продолжает он, что этот тезис, то есть принцип основания, взятый в самом широком смысле, сам нуждается в обосновании. И это обоснование, очевидно, может быть добыто только через прояснение сущности бытия вообще. Поскольку же этот вопрос является основным метафизическим вопросом, постольку принцип основания оказывается основной проблемой метафизики — той метафизики, в которую заключена и метафизика истины, то есть логика.

Критическая оговорка: неопределённость «всеобщности».

Однако именно здесь, предостерегает Хайдеггер, необходимо остерегаться брать эту всеобщую, вульгарную формулировку принципа в качестве исключительной путеводной нити. Критическая осторожность требуется потому, что характер всеобщности вульгарно понятого принципа остаётся совершенно тёмным. А эта тёмность, в свою очередь, связана с полнейшей неясностью, которая с античных времён царит относительно характера этого принципа как основоположения (Prinzipcharakter) и которая никогда не была сделана проблемой. И нетрудно видеть: характер принципа как проблема отсылает к самому слову principium, к ἀρχή, — то есть к основанию! Prinzipcharakter самого принципа может быть уяснён только из прояснения сущности основания вообще.

Шопенгауэр и проблема «скорее чем» (potius quam).

В качестве исторической вехи в разработке проблемы Хайдеггер называет диссертацию Шопенгауэра «О четверояком корне закона достаточного основания» (1813, 2-е изд. 1847). Заслугой Шопенгауэра является первая попытка единообразно представить положение об основании во всех его выступавших до тех пор формулировках. В качестве первой ориентации, а также в качестве опыта относительно единой разработки проблемы эта работа, по Хайдеггеру, всегда пригодна. Однако она совершенно неудовлетворительна — как в отношении общей научной основательности и исторического изложения, так и, прежде всего, в отношении философского обоснования: она представляет собой, по оценке Хайдеггера, плоский кантианизм и попросту поверхностна, будучи продиктована не столько философской неспособностью вообще, сколько рессентиментом, поразившим Шопенгауэра слепотой и ввергшим его в поразительную несвободу.

Но самый серьёзный упрёк касается самого существа дела. Способ, каким Шопенгауэр осуществляет историческую ориентировку относительно проблемы, и особенно в том, что касается Лейбница, имел своим следствием то, что он ухватил проблему лишь весьма внешне и вовсе не в её корне. Это становится очевидным, по словам Хайдеггера, в §5 указанной диссертации, где Шопенгауэр пробует сформулировать положение в общем виде, примыкая к вольфовской формуле: Nihil est sine ratione cur potius sit quam non sit. И Шопенгауэр переводит её просто: «Ничто не есть без основания, почему оно есть». Но в этой формуле, подчёркивает Хайдеггер, заключено гораздо больше: не «почему оно есть» (cur sit), а «почему оно скорее есть, чем не есть» (cur potius sit quam non sit). Это potius quam, — «скорее чем», μᾶλλον ἥ, — было упущено Шопенгауэром из виду.

Эта ошибка, поясняет Хайдеггер, — не просто филологическая неточность; она свидетельствует о том, что Шопенгауэр двигался в старой колее, подходя к проблеме поверхностно, но не схватывая её. Ибо это potius quam, «скорее чем», и есть, по Хайдеггеру, центральный момент в проблеме принципа основания. Увидеть это, однако, можно лишь тогда, когда предпринимается попытка укоренить логику Лейбница в его метафизике, а саму эту метафизику философски понять, выйдя за пределы ходячих схем истории философии.

Сокращённая вульгарная формула положения об основании, говорит Хайдеггер, столь же всеобща, сколь и неопределённа. И хотя сам Лейбниц нигде не дал единой, однозначной, принципиальной формулы, которая охватывала бы все возможные модификации принципа и его применения, схематически можно выставить три формулировки, которые в известной мере делают видимой проблему, стоящую за собственной редакцией принципа основания:

1. ratio est cur aliquid potius existit quam nihil — имеется основание, почему нечто «скорее» существует, чем ничто;

2. ratio est cur hoc potius existit quam aliud — имеется основание, почему «скорее» существует это, а не другое;

3. ratio est cur sic potius existit quam aliter — имеется основание, почему нечто существует «скорее» так, а не иначе.

Принцип основания, таким образом, есть принцип «скорее чем» (des «eher als»), принцип преимущества (Vorrang) нечто перед ничто, этого перед другим, так перед иначе. Одновременно, замечает Хайдеггер, здесь становится ясным, что в этом принципе центр тяжести покоится на действительно, фактически сущем, на фактичности в самом широком смысле; и что в фактическом как бы сделан определённый выбор перед лицом также и других возможностей. Так принцип в этой чеканке покоится на взаимосвязи возможности и действительности. В подтверждение Хайдеггер приводит тезис Лейбница из сочинения «О радикальном порождении вещей» (1697): из бесконечных возможных комбинаций и рядов возможного осуществляется та, через которую наибольшее количество сущности, или возможности, переводится в существование; принцип детерминации в вещах требует максимального эффекта при минимальных, так сказать, затратах. То, что фактически встречается, есть наилучшее осуществление всего возможного.

Правда, оговаривает Хайдеггер, весь этот трактат ясно показывает, что на его заднем плане и в центре стоит идея сотворённости и что ultima ratio rerum (последнее основание вещей) есть единое господствующее внемировое сущее. Но одной лишь ссылкой на то, что за этой концепцией принципа так или иначе стоит христианская догматическая теология, немногое достигнуто; напротив, тем самым лишь обходят собственно содержательную проблему. Так обстоит дело всякий раз, когда мнят решить проблему, психологически правдоподобно установив, какие влечения были задействованы при её постановке и решении, — ибо такая психология мировоззрения вообще не имела бы ни возможного предмета, ни какого-либо правового основания, ни возможности осуществления, если бы сами проблемы были тождественны тем влечениям, которые соучаствуют в их преодолении.

Принцип достаточного основания как принцип «скорее чем» (potius) сохраняет свою силу, даже если специфически теологическая интерпретация не принимается в расчёт. Что здесь скрывается центральная проблема метафизики вообще, показывает, по Хайдеггеру, краткое указание. Уже было обнаружено, что идея основания (как сущности, причины, аргумента-истины или мотива) стоит в изначальной и теснейшей связи с бытием. Теперь же заявляет о себе сперва совершенно инородная связь: связь между основанием (ratio) и преимуществом (potius), между обоснованием и пред-почтением, выбором, свободой (в конечном счёте — propensio in bonum, склонностью к благу). В понятии potius, «скорее чем» заложен момент преимущества, предпочтения. Возможности предпочтения известны нам лишь в той области, где вообще принимается решение о ценности и неценности, о высшем и низшем. Конечно, апелляция к измерению ценности как возможному горизонту для предпочтения, оценки, отклонения ещё не есть решение проблемы, ибо идея ценности в своём метафизическом генезисе столь же темна, как и идея ἀγαθόν, bonum. Тем не менее, связь между ἀγαθόν и ὄν (сущим) обнаруживается уже в античной философии.

Платоновская идея блага как ἐπέκεινα τῆς οὐσίας.

Особенно отчётливо внутренняя связь проблемы бытия и проблемы преимущества выступает у Платона в «Государстве», где он учит, что идея блага (ἰδέα τοῦ ἀγαθοῦ) находится ἐπέκεινα τῆς οὐσίας — «по ту сторону» сущности, или бытия. Хайдеггер разбирает это учение в нескольких аспектах. Во-первых, идея блага есть то последнее, что только и может быть увидено в области познаваемого, но так, что она всё завершает; она есть то, что держит всё сущее как сущее охваченным. Бытие, следовательно, имеет внутреннее отношение к ἀγαθόν. Во-вторых, идея блага есть причина (αἰτία) или основание всего правильного и прекрасного; она есть основное определение всякого порядка, всего взаимопринадлежного. Поскольку же взаимопринадлежность (κοινωνία) составляет сущностную определённость бытия, постольку утверждается, что идея блага первично несёт на себе эту κοινωνία. В-третьих, идея блага порождает свет и его владыку в области видимого, то есть солнце. Хайдеггер поясняет через аналогию с пещерой: свет есть условие зрения; равным образом и умозрение нуждается в свете, и то, что изначально даёт свет для всякого познания сущего, то есть понимание бытия, — это идея блага. В-четвёртых, в области умопостигаемого она непосредственно владычествует так, что предоставляет (bereitstellt) истину и ум. Внутренняя возможность истины и ума коренится в идее блага. В-пятых, она есть начало, исход, основание всего (ἡ τοῦ παντὸς ἀρχή). И, наконец, в-шестых, она есть «по ту сторону бытия», превосходя сущее и его бытие по достоинству и силе.

Что, собственно, имеется в виду под этой идеей блага? Хайдеггер оставляет этот вопрос открытым, довольствуясь на данном этапе указанием на саму сцепленность идеи бытия вообще, идеи основания (в многократном значении) и идеи преимущества, наипреимущественнейшего, — ἀγαθόν.

Итог введения и программа первой главы.

Из всего сказанного, заключает Хайдеггер, становится ясным: имеется некая всеобще-вульгарная формулировка принципа основания, но эта формулировка как раз скрывает многослойность проблемы. Сама же эта проблема основания, по-видимому, глубочайше сроднена с проблемой бытия вообще. Одновременно утверждается, что проблема основания есть центральная проблема логики.

Поэтому предлагается строить дальнейшее исследование в трёх разделах: Первый раздел: Высвобождение проблемного измерения. Второй раздел: Проблема самого основания. Третий раздел (которому соответствует §14): Положение об основании и основные проблемы логики как метафизики истины.