Фермер симулятор: Красная книга

— Тогда, — Иван Петрович посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, — мы выйдем в реальный мир. Отключимся от игры. И подумаем о том, что делать дальше. Но сейчас, пока есть шанс, мы боремся.

— Деда, — сказал Кривой Нож, и его голос дрожал. — А если мы проиграем? Если этот серый квадрат сожрёт всё? Если мы умрём здесь, в этом подземелье, и никто не вспомнит о нас?

— Тогда, — ответил Иван Петрович, и его голос стал твёрже, чем когда-либо, — мы скажем себе: мы сделали всё, что могли. Мы не сдались. Мы боролись до конца. И это — главное. Победа не всегда означает, что ты выжил. Иногда победа — это просто то, что ты не сломался. Что ты остался человеком. Даже когда мир вокруг стал серым.

В лаборатории стало тихо. Люди переглядывались, кивали, сжимали кулаки. Страх никуда не делся — он сидел в каждом, липкий и холодный, как тот самый серый квадрат. Но вместе со страхом в их глазах загорался другой огонь. Огонь сопротивления. Огонь жизни. Огонь надежды.

Часть 8. Трещина как надежда

Вечером (или тем, что осталось от вечера в этом сером мире, где не было ни солнца, ни луны, ни звёзд) Иван Петрович сидел у трещины в полу, из которой пробивался слабый зелёный свет. Рядом сидела Скриптум, положив на пол ноутбук — не игровой, настоящий, из реального мира, который она каким-то чудом протащила в игру через интерфейс. Ноутбук был старым, потрёпанным, с заклеенной изолентой крышкой и клавиатурой, на которой стёрлись буквы. Но он работал. И это было чудом.

— Смотрите, — сказала Скриптум, разворачивая экран. — Я запустила анализатор кода. Вот эти строки — оригинальный код «Артары». А вот эти — тот, который внедрил вирус.

Она ткнула пальцем в монитор. Иван Петрович наклонился, но ничего не понял. Для него это были просто буквы, цифры и странные символы — иероглифы нового мира, который он не понимал. Но Скриптум говорила с такой уверенностью, что он верил каждому её слову.

— Вирус переписывает всё, что связано с понятием «почва». Он удаляет текстуры, коллизии, даже скрипты взаимодействия. В его логике нет места для грязи, неровностей, органики. Только гладкие поверхности, правильные формы, идеальные пропорции. Это как если бы вы взяли картину Ван Гога и закрасили её серой краской. Картина не исчезла — но её больше не видно.

— Идеальные, — повторил Иван Петрович с горечью. — Ненавижу это слово. Оно пахнет смертью. Оно пахнет пустотой. Оно пахнет теми, кто не понимает, что жизнь — это хаос. Это неровности. Это ошибки. Это грязь.

— Я тоже, — кивнула Скриптум. — Но вот что интересно. Вирус не трогает то, что старше его. Вот эти строки — код древних корней. Он написан на другом языке. Более старом, более сложном. Вирус не может его переписать — он его не понимает. Он пытается, но каждый раз получает ошибку. «Неизвестная команда». «Неверный формат». «Доступ запрещён».

Она показала на монитор. Там, среди серых, однообразных строк, выделялись несколько золотистых — живых, пульсирующих, сложных.

— Значит, корни — наша защита? — спросил Иван Петрович.

— Не только защита, — ответила Скриптум, и в её глазах загорелся тот самый огонёк. — Они — наш щит. И, возможно, наше оружие. Если мы сможем «подключить» к корням новые растения — растения, которые будут написаны на этом же древнем языке, — вирус не сможет их стереть. Они будут расти на бетоне. Они будут дышать в пустоте. Они будут жить там, где жизнь невозможна.

— А как мы напишем растения на древнем языке? — спросил Иван Петрович. — Я — агроном, а не программист. Я умею сажать, поливать, удобрять. Я не умею писать код.

— А я — программист, а не агроном, — улыбнулась Скриптум. — Я умею писать код, но не умею чувствовать землю. Но вместе, возможно, мы сможем… создать гибрид. Ваше умение чувствовать землю и моё — читать код. Вы будете говорить — я буду переводить. Вы будете сажать — я буду прописывать. Мы сделаем это вместе. Как всегда.

Она замолчала, потом добавила тише:

— Но для этого нужно спуститься к корням. Вживую. Коснуться их. Понять, как они устроены. Увидеть их код не на экране — в реальности. Это опасно. Мы не знаем, что там, внизу. Может быть, там тоже серый квадрат. Может, там ничего нет. Может, там — смерть.

Иван Петрович долго смотрел на трещину, из которой пробивался слабый зелёный свет. Потом медленно кивнул.

— Готовьте экспедицию, — сказал он. — Я пойду первым.

Часть 9. Ночь перед спуском

Ночь (или то, что осталось от ночи в этом сером мире, где время потеряло смысл, а дни и ночи слились в одну бесконечную, серую пустоту) Иван Петрович не спал. Он сидел у входа в лабораторию, опираясь на сапку, и смотрел на серую стену, которая когда-то была выходом на поверхность. Рядом, свернувшись клубочком, спала Whisper. Её лицо, обычно спокойное, было напряжённым даже во сне — она продолжала слушать. Слушать тишину. Слушать пустоту. Слушать то, чего не было.

Иван Петрович думал.

Он думал о том, как всё начиналось. Как он, старый агроном на пенсии, которого внук уговорил «попробовать эту новую штуку — виртуальную реальность», впервые зашёл в игру. Как он выбрал класс [Мирный Житель], потому что не хотел воевать. Как его убивали за семена моркови — три раза за первые десять минут. Как он возрождался и шёл снова. Как он нашёл заброшенный клочок земли у старой мельницы. Как посадил первое семечко.

Тогда земля была мёртвой. Каменистой, сухой, безжизненной. Но она была — земля. Он чувствовал её под пальцами, нюхал её запах, слышал её тихий, едва уловимый шёпот. И он знал: если копать, поливать, удобрять — она оживёт.

Теперь земли не было. Вообще. Не мёртвой — отсутствующей. Её концепцию удалили из кода. Вместо неё — бетон. Идеальный, ровный, пустой. На котором ничего не может вырасти, потому что для роста нужно за что-то цепляться. Нужны неровности. Нужны трещины. Нужна грязь. Нужна жизнь.

«Но я цепляюсь, — подумал он. — Я цепляюсь за жизнь. За воспоминания. За надежду. Даже когда вокруг один бетон. Даже когда мир стал серым. Даже когда кажется, что всё кончено».

Он вспомнил помидор. Вредного, кусачего, который однажды не полил, и тот запомнил на всю жизнь. Помидор мстил ему каждый день — кусал за пальцы, шипел на учеников, пытался сбежать из горшка. Но он был живым. Он был частью «Колхоза». Он был… семьёй.

Теперь помидора не было. Осталась только серая кучка в горшке. Напоминание о том, что даже самая живая жизнь может превратиться в пыль. Если не защищать её. Если не бороться. Если сдаться.

— Я не сдамся, — сказал он вслух. Голос его был тихим, но твёрдым. — Даже если останусь один. Даже если вокруг будет только бетон. Я найду трещину. Я пробьюсь сквозь неё к корням. И я выращу новый сад. Назло им. Назло этому «идеальному миру». Назло тем, кто думает, что жизнь можно переписать кодом.

Whisper, не открывая глаз, чуть заметно улыбнулась. Она слышала его «песню» — ту самую, которая была тихой, но живой. Она знала: он не сдастся. Потому что он — Агроном. Потому что он — её дедушка. Потому что он — тот, кто сажает цветы даже на пепелище. Даже на бетоне. Даже в сером квадрате.

Часть 10. Инвентарь пуст, но руки помнят

Утром (если можно было назвать утром время, когда над подземельем всё ещё царил серый квадрат, а часы на стене показывали, что прошло уже двенадцать часов с тех пор, как они спустились) Иван Петрович открыл инвентарь в последний раз.

Серые квадраты. Много серых квадратов. Десятки. Сотни. Каждый — память о том, что было. О моркови, которую он сажал в первый день, когда его руки дрожали от страха и холода, а земля была твёрдой, как камень. О «Золотой пшенице», которая спасла сервер от голода, когда топ-гильдии готовы были убивать друг друга за кусок хлеба. О «Гнилом Картофеле», который остановил армии, превратив врагов в зомби-рассаду. О «Сладкой Вате», которая усыпляла целые батальоны, не пролив ни капли крови. О «Ежах», «Поганках», «Колючках», «Цепком плюще» — всём том, что когда-то было его оружием, его защитой, его гордостью.

Всё это исчезло. Стёрто. Переписано. Заменено на пустоту.

Но в самом дальнем углу инвентаря, там, где он хранил то, о чём давно забыл, остался один объект. Не серый. Не пустой. Он назывался просто: «Семечко. Неизвестного происхождения. Посажено в первый день».