Фермер симулятор: Красная книга

Он вспомнил свои первые дни в игре. Бесконечный инвентарь [Почва], который позволял ему носить землю в кармане. Тот самый баг, который сделал его фермером, когда вокруг были только камни и кровь. Тот самый баг, над которым смеялись ганкеры — «Смотрите, старик землю в карманах таскает!» — пока не наступили на тыкву-мину.

Теперь этого бага не было. Система удалила его. Заменила на… пустоту.

Концепция почвы исчезла из кода. Не засохла, не умерла — исчезла. Как будто её никогда и не было.

Иван Петрович открыл глаза. Стена перед ним была серой. Гладкой. Идеальной. Без единой трещины, без единой неровности, без единого намёка на то, что за ней есть что-то, кроме неё самой.

— Деда, — позвал Кривой Нож. Он стоял у дальней стены, там, где вчера лежали ящики с удобрениями. Его голос дрожал. — Смотри.

Часть 3. Удобрения стали пылью

Иван Петрович подошёл к ящикам.

Их было десять. Большие, деревянные, сколоченные руками мастеров «Колхоза» из старого, но крепкого дерева. В них хранилось то, что было важнее золота, важнее магических артефактов, важнее любого оружия. Удобрения. Смесь перегноя, золы, измельчённых спор и ещё десятка компонентов, которые Иван Петрович собирал годами, экспериментируя, смешивая, пробуя.

В каждом ящике была своя история. В первом — удобрение для «Золотой пшеницы», которое увеличивало урожайность в три раза. Во втором — для «Ежей-пулемётчиков», чтобы шипы росли быстрее и острее. В третьем — для Чёрного Цветка, особая смесь из пепла сожжённых полей и слёз, пролитых над погибшими друзьями.

Иван Петрович открыл первый ящик.

Внутри была серая пыль.

Не грязь, не пепел, не земля — именно пыль. Мелкая, сухая, безжизненная. Она не пахла ничем — ни перегноем, ни золой, ни спорами. Она была такой же пустой, как и серый квадрат снаружи.

Он запустил руку в ящик. Пыль просочилась сквозь пальцы, как песок сквозь пальцы ребёнка на берегу моря. Тёплая — странно, но тёплая, — но мёртвая.

— Удобрения мертвы, — сказал Кривой Нож, и в его голосе была такая боль, словно он хоронил друга. — Всё, что мы копили годами, всё, что дедушка создавал в лаборатории, всё, что кормило нас и защищало от врагов, — пыль. Серая, бесполезная пыль.

Иван Петрович открыл второй ящик. Та же пыль. Третий. Четвёртый. Все десять.

Он закрыл последний ящик и медленно, очень медленно, выпрямился.

— Не мертвы, — сказал он, и его голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Переписаны. Их код заменили на нули. На пустоту. Это не смерть — это… удаление. Как будто их никогда и не было.

— Есть разница? — спросил Кривой Нож, и в его глазах стояли слёзы.

— Есть, — ответил Иван Петрович. — Мёртвое можно воскресить. Удалённое — нет. Но можно создать заново. С нуля. Из ничего. Мы это делали раньше. Сделаем и сейчас.

Он повернулся к лаборатории. Люди стояли, смотрели на него, ждали. В их глазах был страх. Не тот, который бывает перед битвой, когда знаешь, что можешь умереть, но можешь и победить. Другой страх. Безысходность. Страх перед тем, что нельзя победить, потому что не с чем драться. Потому что нет врага. Есть только пустота. И она растёт.

— Скриптум, — позвал он.

Девушка-кодер, которая всю ночь сидела с Whisper, слушая «песни» умирающего мира, подняла голову. Она сидела в углу, обхватив колени руками, и её ноутбук — старый, потрёпанный, с заклеенной изолентой крышкой — лежал рядом. Её лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, губы потрескались. Но в глазах горел тот самый огонёк — огонёк человека, который знает, что делать, даже когда всё вокруг рушится.

— Я слушаю, — сказала она, вставая.

— Ты говорила, что можешь анализировать код. Проанализируй эту стену. Найди её слабое место.

— Слабое место есть, — ответила Скриптум, подходя ближе. — Оно не в стене. Оно под нами.

Она указала на пол. Там, где старые глиняные плиты расходились, образуя трещину — старую, забытую, которую шахтёры не стали заделывать, потому что она была слишком маленькой и слишком глубокой. Мелочь. Но сейчас из этой трещины, едва заметно, пробивался свет. Не серый, как всё вокруг. Зелёный. Тусклый, умирающий, но живой.

— Что это? — спросил Гуннар, приседая на корточки.

— Это — корень, — ответила Whisper, которая подошла незаметно, как тень. Она опустилась на колени рядом с трещиной и положила на неё ладонь. Пальцы её дрожали — не от холода, от волнения. — Тот самый, древний. Он ещё жив. Вирус не смог его сожрать, потому что корень старше вируса. Он — часть основы. Базы данных игры. Код, на котором писалась «Артара» много лет назад, до того, как пришли эти… строители.

Иван Петрович опустился на колени и коснулся трещины. Пальцы почувствовали тепло. Слабое, почти незаметное, но живое. Как дыхание спящего зверя. Как пульс старого человека. Как надежда.

— Значит, земля не умерла, — сказал он. — Она просто ушла вглубь. Спряталась. Ждёт.

— Да, — кивнула Скриптум. — Но если мы не остановим серый квадрат, рано или поздно он доберётся и до корней. И тогда… тогда «Артары» не станет. Не только нашего сервера — всей игры. Потому что корни — это не просто код. Это — память. Память о каждом растении, о каждом игроке, о каждом событии. Если они умрут — умрёт всё.

В лаборатории стало тихо. Люди переглядывались, и в их глазах отражался один и тот же вопрос: «Что делать?».

Иван Петрович медленно, очень медленно поднялся. Опираясь на сапку, он выпрямился и обвёл взглядом собравшихся.

— Мы будем спускаться, — сказал он. — К корням. Найдём то место, где код ещё жив. И попробуем его защитить.

Часть 4. Бесконечный инвентарь, ставший кладбищем

Прежде чем идти дальше, Иван Петрович решил проверить кое-что важное.

Он открыл инвентарь.

Это было странное чувство — заглядывать внутрь себя, в ту самую бездонную сумку, где хранились семена, инструменты, запасные грядки и тот самый мешочек с [Почвой], который он нёс с собой с самого первого дня. Когда-то инвентарь был его гордостью — бесконечный, вместительный, организованный. В нём царил порядок, который понимал только он сам: слева — семена, справа — инструменты, в глубине — трофеи, а в самом дальнем углу — то, о чём он давно забыл, но когда-нибудь обязательно вспомнит.

Теперь инвентарь выглядел иначе.

Не как список предметов — как кладбище.

Вместо привычных иконок с картошкой, морковью, лопатами и удобрениями, он видел серые квадраты. Много серых квадратов. Десятки. Сотни. Каждый квадрат — это то, что было. То, что он собирал годами. То, что кормило его людей. То, что защищало их от врагов. То, что напоминало ему о победах и поражениях, о радости и горе, о жизни и смерти.

Теперь — пустота.

Он провёл пальцем по интерфейсу, прокручивая страницы. Семена «Золотой пшеницы» — серый квадрат. «Гнилой Картофель» — серый квадрат. Споры «Сладкой Ваты» — серый квадрат. Чертежи «Ежей-пулемётчиков» — серый квадрат. Запасные лопаты, грабли, мотыги — всё серое. Всё мёртвое. Всё стёртое.

Он остановился на одном квадрате — том, где раньше лежала грядка с «Золотой пшеницей». Та самая, которую он вырастил в первую неделю после войны с «Ястребами», когда понял, что еда — это оружие. Та самая, которая дала бафф на +50% к урону и заставила топ-гильдии всего сервера охотиться за его семенами. Та самая, с которой всё началось — его восхождение от никому не нужного фермера до теневого правителя сервера.

Он нажал на квадрат.

Системное сообщение вспыхнуло перед глазами:

«ОШИБКА 0x0000F1A2: Объект [Почва] не найден в локальной базе данных. Концепция [Почва] деактивирована скриптом „Идеальный мир 2.0“. Для получения дополнительной информации обратитесь к администратору сервера».

Иван Петрович прочитал сообщение раз, другой, третий. Потом медленно, очень медленно, закрыл окно инвентаря.

— Концепция [Почва] деактивирована, — повторил он вслух, пробуя слова на вкус. — Они убили не мою землю. Они убили само понятие земли. Для системы почвы больше нет. Есть только… поверхность.

— Идеальная поверхность, — добавил Эйнар, который стоял рядом и тоже проверял свой инвентарь. — Без неровностей, без грязи, без жизни. Как в дешёвом симуляторе двадцатилетней давности. Помните такие? Где текстуры — однотонные, объекты — простые формы, а физика — никакая.

— Помню, — сказал Иван Петрович. — Мы такими не играли. Мы в них жили. Потому что другого не было. А теперь кто-то хочет вернуть нас в прошлое. В пустое, безвкусное, идеальное прошлое.

Он посмотрел на свои руки. Заскорузлые, покрытые шрамами, с въевшейся в поры землёй. Но эта земля больше не пахла. Не пахла ничем. Он поднёс руку к носу — ничего. Только запах его собственной кожи, сухой и безжизненной. Как будто он никогда не копал, не сажал, не поливал. Как будто вся его жизнь в этой игре была сном. Теперь закончившимся.

— Деда, — позвал Кривой Нож, подходя ближе. — А что насчёт помидора? Твоего, вредного? Он же в горшке стоял. На почве.

Иван Петрович не хотел смотреть в тот угол. Он знал, что увидит. Но он повернулся.

Горшок был на месте. Старый, глиняный, с трещиной на боку — помидор однажды рассердился и ударил его со всей силы, отчего горшок чуть не разбился. Иван Петрович тогда залепил трещину глиной и сказал: «Сиди смирно, а то в ведро пересажу». Помидор обиделся и не кусался целых три дня.

Теперь горшок стоял, как и прежде, в углу. Но помидора в нём не было.

Вместо зелёных листьев, вместо пульсирующих плодов, вместо того вредного, кусачего, но такого родного существа, которое было с ним с первых дней, в горшке лежала серая кучка. Похожая на пепел. Похожая на пыль. Похожая на то, что остаётся, когда жизнь уходит, не прощаясь.

Иван Петрович подошёл к горшку, опустился на колени и запустил руку в серую массу. Она была тёплой — как будто жизнь ушла только что, минуту назад. Как будто помидор ещё дышал, ещё думал, ещё злился. Но он не дышал. Он был мёртв. Абсолютно, безвозвратно, бесповоротно мёртв.

Он сжал пальцы, и серая пыль просочилась сквозь них, как песок сквозь пальцы ребёнка на берегу моря. Только это был не песок. Это был помидор. Тот, который рос, злился, кусался, обижался, мирился, снова кусался. Тот, который был частью «Колхоза». Тот, который был… семьёй.

— Прости, — тихо сказал Иван Петрович. — Я не уберёг. Я должен был догадаться. Должен был унести тебя в подземелье раньше. Должен был…

Он не договорил. Голос сорвался.

В лаборатории стало тихо. Даже Гуннар, который всегда ворчал на помидор («эта колючая зараза»), опустил голову. Даже Ханзо, чьё лицо никогда не выражало эмоций, отвернулся к стене. Даже Кривой Нож, который однажды пытался подружиться с помидором и был искусан за все пальцы — даже он вытер глаза рукавом.

Whisper подошла и положила руку ему на плечо. Её пальцы были холодными, но живыми — в отличие от того, что осталось в горшке.

— Его «песня» оборвалась, — сказала она. — Не затихла — оборвалась. Как струна, которую перерезали. Но он умер не зря. Он показал нам, как работает вирус.

— Как? — спросил Иван Петрович, не поднимая головы. Его голос был глухим, чужим — как будто говорил не он, а кто-то другой.

— Вирус не убивает растения. Он удаляет их код. Но помидор сопротивлялся. Дольше, чем другие. Потому что он был… вредным. Его код был сложнее. Он мутировал, адаптировался, искал лазейки. Вирусу пришлось потратить на него больше времени, чем на «Золотую пшеницу» или «Ежей». Если мы сможем создать что-то, чей код будет ещё сложнее — что-то, что вирус не сможет переписать за раз, — у нас появится шанс.

Иван Петрович поднял голову и посмотрел на неё. В глазах Whisper, обычно спокойных и отстранённых, сейчас горел огонь. Тот самый, который он видел у неё только в самые отчаянные моменты. Тот, который говорил: «Мы не сдадимся. Даже когда всё против нас».

— Создать что-то, — повторил он. — На мёртвой земле. Без почвы. Без семян. Без «Шёпота флоры».

— Да, — кивнула Whisper. — Именно.

Часть 5. Окно в бетонный мир

Через час, когда паника в лаборатории немного улеглась и люди начали распределять припасы — кто-то считал воду, кто-то проверял ящики с семенами, кто-то молился тем богам, в которых верил, — Иван Петрович решился на то, чего боялся больше всего.

Он вышел на поверхность.

Не через главный выход — он был запечатан наглухо серой массой, которая застыла, как цемент. Не через западный — там обрушился потолок ещё во время войны с «Ястребами». Через старый, забытый всеми лаз, который когда-то прорыли шахтёры Razor’а для эвакуации. Лаз, о котором знали только самые старые члены «Колхоза». Лаз, который вёл прямо на восточную окраину, туда, где когда-то была свалка старых инструментов.

Лаз был узким, низким — пришлось ползти на четвереньках, и каждый сантиметр пути давался с трудом. Колени болели, локти саднили, спина ныла от неудобной позы. Иван Петрович полз и думал о том, что когда-то этими ходами пользовались шахтёры — молодые, сильные, неутомимые. Теперь он полз здесь, старик, за которым — шестьдесят три человека, ждущих его возвращения.

Стены лаза были влажными, скользкими, но не от воды. От какой-то маслянистой, серой субстанции, которая покрывала камни тонкой, липкой плёнкой. Она пахла озоном — резко, химически, неприятно — и ещё чем-то, что напоминало запах нового пластика. Искусственным. Мёртвым.

Whisper ползла за ним, положив руку ему на пятку, чтобы не потеряться в темноте. Её дыхание было ровным, спокойным — она не боялась. Она слушала. Слушала то, что происходило наверху. Слушала то, что он не мог услышать.

— Что ты слышишь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ничего, — ответила она. — Абсолютно ничего. Мир молчит. Даже ветра нет. Даже птиц. Даже насекомых. Только… гул. Очень низкий, очень далёкий. Как работающий сервер. Или как кондиционер. Или как… как кто-то дышит. Но не человек. Машина.

Иван Петрович вылез на поверхность в том месте, где когда-то была восточная окраина «Колхоза». Теперь это место нельзя было узнать.

Серая пустошь простиралась до горизонта.

Ровная, гладкая, без единой неровности. Ни травинки, ни кустика, ни камня. Только серая, бесконечная плоскость, которая уходила вдаль и сливалась с серым небом. Горизонта не было — серая земля и серое небо соединялись в одной линии, но эта линия была размытой, нечёткой, как будто мир не могли дорисовать.

Небо тоже было серым. Без облаков, без солнца, без звёзд. Просто однородная, бесцветная масса, которая давила на глаза, заставляла их слезиться, вызывала головную боль. Иван Петрович поднял голову и посмотрел вверх — ничего. Ни света, ни тьмы. Только серая бесконечность.

Он сделал шаг вперёд и оглянулся.

Там, где когда-то стояли теплицы, теперь возвышались серые кубы. Не дома, не строения — именно кубы. Геометрически правильные, с идеально прямыми углами и гладкими, как стекло, стенами. Окна? Двери? Нет. Только кубы. Стоящие в ряд. Безликие. Мёртвые. Как гробы. Как саркофаги. Как памятники самим себе.

Иван Петрович подошёл к одному из кубов и провёл по его стене рукой. Поверхность была холодной и гладкой — такой гладкой, что палец скользил без малейшего сопротивления. Ни царапинки, ни пылинки, ни следа времени.

Он постучал костяшками. Звук был глухим, неестественным — не «тук-тук», а «п-ш-ш», как будто он стучал по поролону. Или по мёртвой плоти.

— Что это? — спросила Whisper, которая выбралась следом и стояла рядом, прислушиваясь.

— Не знаю, — ответил Иван Петрович. — Но догадываюсь. Это — то, во что превратились наши теплицы. Наши грядки. Наш Чёрный Цветок. Серые кубы. Идеальные. Пустые. Мёртвые.

Он отошёл от куба и пошёл дальше. Туда, где когда-то был центр «Колхоза». Где стояла площадь, где собирались игроки по вечерам, где Whisper слушала «песни» мира, а он пил чай, сидя на жернове у Чёрного Цветка.

Площади не было.

Вместо неё — ещё один серый куб. Больше остальных. Высотой в два этажа, с такой же идеально гладкой поверхностью. Без дверей, без окон, без намёка на то, что внутри может быть что-то, кроме пустоты.

Иван Петрович остановился перед ним и долго смотрел.

— Здесь был Чёрный Цветок, — тихо сказал он. — Я помню каждую его пульсацию. Каждый его лепесток. Каждый его запах. А теперь… теперь он — куб. Красивый, ровный, правильный. Идеальный. Но мёртвый.

Он опустился на колени и коснулся основания куба. Там, где когда-то из земли пробивались корни Чёрного Цветка — сильные, глубокие, уходящие в самое сердце сервера. Теперь там была только серая плоскость. Без трещин, без неровностей, без жизни.

Иван Петрович закрыл глаза и попытался «услышать». «Шёпот флоры» отозвался — но не голосом земли. Голосом… тишины. Абсолютной, всепроникающей, давящей тишины. Как будто он стоял в центре глухого поля, где не растёт ничего, потому что ничего не может расти.

Он открыл глаза.

— Пошли, — сказал он. — Здесь больше нечего делать.

Они вернулись в лаз. Whisper ползла первой — она слышала, где сужается проход, где нужно пригнуться, где можно выпрямиться. Иван Петрович полз за ней, тяжело дыша, и думал о том, что когда-то этот мир был полон жизни. А теперь он стал — серым квадратом.

Часть 6. Whisper и танец пустоты

Whisper не пошла с ним на поверхность до конца. Она остановилась у выхода из лаза, в нескольких метрах от серой пустоши, и села на корточки, положив ладони на землю. Не на серую, искусственную поверхность — на ту, последнюю, что ещё оставалась у входа, под слоем каменных плит. Землю, которая ещё дышала. Слабо, едва заметно, но дышала.

Её лицо было бледным, тонкие пальцы лежали на камнях неподвижно, и она слушала. Слушала не ушами — всей собой. Каждой клеткой. Каждым нервом. Каждой частицей того странного дара, который позволял ей слышать «песни» мира.

Теперь она слышала только статику.

— Я слышу, как код переписывается, — сказала она, когда он вернулся. Голос её был тихим, ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Это похоже на… скрежет. Как будто кто-то чертит по стеклу ножом. Каждый раз, когда вирус находит новый объект, он издаёт звук. Высокий, противный, режущий уши. Я никогда не слышала ничего подобного.

— Сколько объектов осталось? — спросил он, садясь рядом и кладя сапку на колени. Сапка, которая когда-то была его оружием, его инструментом, его символом, теперь казалась бесполезной. Простая деревянная палка с железным наконечником. Ничего больше.

— Не знаю, — ответила она. — Но с каждым часом их становится всё меньше. Наш «Колхоз» почти стёрт. Теплицы, грядки, даже камни — всё превращается в эти… кубы. Серые, правильные, пустые. Я слышу, как они растут. Как сжимаются. Как заменяют собой жизнь.

— А люди? — спросил он. — Игроки? Те, кто остался наверху?

— Я не слышу их, — голос Whisper дрогнул впервые за весь разговор. — Только несколько «песен» вдалеке. Очень далеко. На границе сервера. Может, они успели убежать. Может, их просто не задело. Но здесь, в «Колхозе», никого нет. Только мы. И серый квадрат.

Она замолчала. Потом добавила тихо, почти шёпотом:

— Дедушка, у меня больше нет «песен». Я слышу только шум. Статику. Белый шум. Мои растения, которые я растила, с которыми разговаривала, которые любили меня… они замолчали. Навсегда. Я не знаю, умерли они или просто… перестали быть. Но их нет. Их голосов нет. Я одна в этом мире звуков. Как будто все вокруг оглохли. Или я ослепла. Или мир кончился.

Иван Петрович обнял её за плечи. Она была такой хрупкой, такой маленькой, такой живой среди этой мёртвой пустоты. Он чувствовал, как она дрожит — не от холода, от потери. От осознания того, что всё, что она знала, всё, что она любила, исчезло. Превратилось в серую пыль. В серые кубы. В серую пустоту.

— Мы вернём их, — сказал он. — Обещаю.

— Как? — спросила она, и в её голосе не было надежды — только боль. — Как ты вернёшь то, чего больше нет? Как ты воскресишь мёртвых, если у тебя нет даже семян? Как ты посадишь цветы на бетоне?

— Не знаю, — честно ответил он. — Но мы вернём. Потому что мы — Агроном и Почва. Мы — одно. Если нас не будет, кто тогда будет сажать цветы? Кто будет слушать «песни»? Кто будет помнить, каким был этот мир до того, как стал серым?

Она не ответила. Только прижалась к нему крепче, и в этом прикосновении было больше слов, чем в любых клятвах.

Часть 7. Подсчёт потерь

Они вернулись в лабораторию через час. За это время Иван Петрович обошёл всё, что осталось от «Колхоза» на поверхности. Он видел серые кубы вместо теплиц. Серые плоскости вместо грядок. Серую пустоту вместо неба. Он видел, как мир умирает. И он знал: если они ничего не сделают, через три дня — или раньше — от «Артары» останется только серый квадрат. Идеальный, ровный, пустой. Как могильная плита.

В лаборатории его ждали. Все шестьдесят три человека. Они сидели у стен, на ящиках, на полу, на лежанках — кто где. Они смотрели на него. Ждали. Верили. Потому что он был Агроном. Потому что он никогда не подводил. Потому что если не он, то кто?

Иван Петрович встал в центре лаборатории, опираясь на сапку, и обвёл взглядом собравшихся.

— У нас осталось три дня, — начал он. Голос его был хриплым, но твёрдым. — Может, меньше. Серый квадрат жрёт наш мир. Он уже уничтожил «Колхоз». Теплицы, грядки, Чёрный Цветок — всё это теперь серые кубы. Наша земля превратилась в бетон. Наша еда — в пыль. Наши растения — в воспоминания.

Он замолчал, давая этим словам осесть. Кто-то в толпе всхлипнул. Кто-то сжал кулаки. Кто-то просто опустил голову.

— Но мы живы. Мы — шестьдесят три человека. У нас есть вода, еда на неделю, семена в ящиках. У нас есть инструменты, оружие, магия. У нас есть вы. И у нас есть корни. Те самые, древние, которые уходят в самое сердце игры. Они ещё живы. И пока они живы — у нас есть шанс.

— Что мы должны делать? — спросил Гуннар, скрестив руки на груди. Его меч, съеденный серой заразой, валялся в углу — бесполезный кусок металла. Но в его глазах всё ещё горел боевой огонь. Он был воином. Он не сдавался. Даже когда нечем было драться.

— Во-первых, — ответил Иван Петрович, — мы пересчитываем ресурсы. Всё, что есть. Воду, еду, семена, инструменты. Распределяем поровну. Никакой паники, никакой жадности. Мы — «Колхоз». Мы делимся.

— Во-вторых, — он поднял второй палец, — мы ищем способ бороться. Скриптум и Whisper будут работать вместе. Они анализируют код серого квадрата. Ищут слабое место. Если найдут — мы нанесём удар.

— В-третьих, — третий палец, — мы готовимся к эвакуации. Если серый квадрат доберётся до подземелья, мы уходим в шахты. Там, глубоко, есть старые туннели, которые ведут к границе сервера. Может, там ещё есть жизнь.

— А если нет? — спросил Кривой Нож. — Если вся «Артара» уже серая? Если другие сервера тоже заражены? Если нам некуда бежать?