Фермер симулятор: Красная книга

— Но у нас нет программистов, — развёл руками Кривой Нож. — Мы — фермеры, воины, разбойники. Мы не умеем…

— А это кто? — прервал его Ханзо, указывая на угол лаборатории.

Там, прижавшись к стене, сидела девушка — одна из новеньких, пришедших в «Колхоз» после войны. Её ник был «Скриптум», и она никогда не участвовала в боях, только помогала с интерфейсами и настройками. Иван Петрович знал её как тихую, незаметную девицу, которая вечно возилась с какими-то табличками и ругалась на «кривые руки разработчиков».

— Скриптум, — позвал он. — Иди сюда.

Девушка поднялась и, неуверенно переступая, подошла к кругу. Её лицо было бледным, но глаза — живыми. В них горел тот самый огонёк, который Иван Петрович видел только у тех, кто знал то, чего не знали другие.

— Вы… вы меня звали? — спросила она, и голос её дрожал.

— Звали, — кивнул Иван Петрович. — Говорят, ты разбираешься в коде?

— Немного, — ответила Скриптум. — Я изучала системные файлы «Артары». Хотела понять, как работают растения. Ваши растения. Они… они устроены сложнее, чем кажется.

— Сейчас не о них, — перебил её Гуннар. — Сейчас о сером квадрате. Ты знаешь, что это?

— Знаю, — ответила Скриптум, и её голос стал твёрже. — Это… вирус. Внедрённый скрипт, который перезаписывает текстуры и коллизии. Он не убивает сервер — он его… заменяет. Как если бы вы взяли картину и закрасили её серой краской. Картина не исчезла, но её больше не видно.

— И как его остановить? — спросил Иван Петрович.

— Не знаю, — честно ответила Скриптум. — Но могу попробовать разобраться. Мне нужен доступ к системным логам. И время.

— Доступ к логам, — усмехнулся Ханзо. — У нас нет доступа даже к собственному интерфейсу.

— А у меня есть, — тихо сказала Whisper, и все повернулись к ней. — Я слышу код. Не как вы — как музыку. Если Скриптум объяснит, что искать, я смогу… услышать. Где ошибка, где сбой, где слабое место.

Иван Петрович посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл взгляд на Скриптум.

— Работайте в паре, — сказал он. — Ты говоришь — она слушает. Вместе вы — наш лучший шанс.

— А что будем делать мы? — спросил Гуннар.

— А вы, — Иван Петрович обвёл взглядом остальных, — будете делать то, что умеете лучше всего. Ждать. И верить. Что земля не умерла. Что мы найдём выход. Что серый квадрат — это не конец.

— А если найдём? — спросил Кривой Нож.

— Тогда, — Иван Петрович усмехнулся, — мы покажем этим «идеальным» строителям, что такое настоящая жизнь. С грязью, цветами и вредными помидорами.

Часть 7. Почва как иллюзия

Ночь в подземелье была тяжёлой. Не потому, что было холодно или голодно — припасов хватало. А потому, что каждый час, каждую минуту, каждое мгновение они слышали, как снаружи, над их головами, серый квадрат пожирает мир. Ни звука. Только тишина. Но в этой тишине было больше боли, чем в любом крике.

Иван Петрович не спал. Он сидел в углу лаборатории, прислонившись спиной к стене, и смотрел на свои руки. На них всё ещё была земля — та самая, которую он так любил. Но она больше не пахла. Она была просто… грязью. Мёртвой, безжизненной грязью.

Он закрыл глаза и попытался «услышать». «Шёпот флоры» молчал.

— Ну давай же, — прошептал он. — Ну отзовись. Ты же всегда отзывался. Даже когда я был один. Даже когда меня убивали. Даже когда казалось, что всё кончено. Ты был со мной. А теперь… где ты?

Тишина.

Иван Петрович открыл глаза и посмотрел на потолок. Там, наверху, был его мир. Его поля, его теплицы, его огурцы. Его Чёрный Цветок. Всё это теперь — серый квадрат. Идеальный, ровный, мёртвый.

— Деда, — раздался голос Кривого Ножа. Он сидел рядом, обняв ящик с семенами, и смотрел на учителя с тоской. — А что, если не получится? Что, если мы не найдём способ?

— Найдём, — ответил Иван Петрович. — Должны найти.

— А если нет?

Иван Петрович долго молчал. Потом, тяжело вздохнув, сказал:

— Тогда… тогда мы уйдём в другие сервера. Начнём заново. Найдём новую землю. Посадим новые семена. Вырастим новый «Колхоз». Потому что мы — не это место. Мы — люди. А люди могут выжить где угодно. Даже в сером квадрате.

— Ты в это веришь? — спросил Кривой Нож.

— Должен, — ответил старик. — Потому что если я перестану верить — мы все пропали.

Он снова закрыл глаза. И в этот момент — на миг, на одно короткое, почти незаметное мгновение — он почувствовал. Не звук — отголосок. Не «песню» — намёк на неё.

Земля была жива. Не здесь, наверху, не в этом сером аду. А там, внизу. Глубоко. Там, куда не добрался серый квадрат. Там, где корни, древние и могучие, всё ещё цеплялись за жизнь.

Он открыл глаза.

— Whisper, — позвал он. — Ты чувствуешь?

Она, сидевшая неподалёку, подняла голову. Её глаза были закрыты, но лицо выражало сосредоточенность.

— Да, — тихо сказала она. — Там, под нами. Код не стёрт. Он просто… ушёл вглубь. Спрятался. Ждёт.

— Ждёт чего? — спросил Кривой Нож.

— Нас, — ответил Иван Петрович. — Ждёт, когда мы придём и разбудим его.

Он поднялся, опираясь на сапку, и посмотрел на пол. Глиняные плиты, уложенные шахтёрами ещё во время войны, казались надёжными и прочными. Но под ними, он знал, было что-то ещё. Что-то, что не дало серому квадрату победить окончательно.

— Скриптум, — позвал он. — Ты говорила, тебе нужен доступ к системным логам.

— Да, — ответила девушка, подходя ближе. — Но у меня нет…

— А у меня есть, — перебил её Иван Петрович. — Не к логам — к земле. К той, которая ещё жива. Если ты объяснишь мне, что искать, я смогу… показать. Через «Шёпот флоры».

Скриптум посмотрела на него с удивлением.

— Но «Шёпот флоры» — это же… это не код, — сказала она. — Это… магия. Или что-то вроде.

— А что, если это одно и то же? — спросил Иван Петрович. — Что, если магия — это просто код, который мы не умеем читать? А земля — это база данных, которую мы не умеем запрашивать? Может быть, сейчас, когда всё остальное умерло, мы сможем… поговорить. По-настоящему. Не как фермер с растениями — как программист с системой.

Скриптум долго молчала, переваривая услышанное. Потом медленно кивнула.

— Попробуем, — сказала она. — Но я не обещаю, что получится.

— И не надо, — ответил Иван Петрович. — Главное — попытаться.

Часть 8. Старый принцип

Утром (если можно было назвать утром время, когда над подземельем всё ещё царил серый квадрат) Иван Петрович собрал всех.

— Значит, так, — сказал он, обводя взглядом уставшие, но не сломленные лица. — Мы нашли способ. Не лёгкий, не быстрый, не надёжный. Но это — шанс. Скриптум и Whisper будут работать вместе: одна — говорит, другая — слушает. Я помогу им, как смогу. А вы… вы будете ждать. И верить. Что земля не умерла. Что серый квадрат — это не конец. Что мы выживем.

— А если не выживем? — спросил кто-то из толпы.

— Тогда, — усмехнулся Иван Петрович, — мы хотя бы попробуем. А это уже много.

Он повернулся к выходу из лаборатории — туда, где за каменной плитой, за бетонной стеной, за серым квадратом, был его мир. Мёртвый? Или просто спящий?

— Я пойду первым, — сказал он. — Наверх. Посмотрю, что там. Может, найду то, что поможет.

— Один? — спросил Гуннар, и в его голосе прозвучала тревога.

— Один, — ответил Иван Петрович. — Так надо. Если я не вернусь через три часа… — он запнулся, подбирая слова. — Если я не вернусь, значит, не вернусь. Не ищите. Просто… продолжайте жить. И сажать. Где угодно. Хоть в сером квадрате. Потому что жизнь — она везде. Даже там, где кажется, что её нет.

Он подошёл к каменной плите, которая закрывала вход, и положил на неё руку. Камень был холодным, шершавым, но под ним, он знал, было что-то ещё. Жизнь. Надежда. Будущее.

— Деда, — сказал Кривой Нож, и его голос дрожал. — Ты вернёшься?

— Вернусь, — ответил Иван Петрович, не оборачиваясь. — Обещаю.

Он нажал на плиту, и она, подчиняясь древней механике, медленно отъехала в сторону. За ней был туннель. Серый, пустой, безжизненный. Но в конце туннеля, он знал, был свет. Не тот, который видно глазами — тот, который чувствуешь сердцем.

Иван Петрович шагнул в туннель.

— Я с тобой, — тихо сказала Whisper, появляясь рядом.

— Я знал, — ответил он. — Пошли.

Они пошли. Старый фермер и слепая лучница. По серому туннелю, к серому небу, к серому миру. Но в их сердцах был цвет. Цвет жизни. Цвет надежды. Цвет, который не мог стереть никакой квадрат.

А где-то там, в глубине подземелья, в ящике, который обнимал Кривой Нож, лежало семечко. Маленькое, коричневое, невзрачное. Оно не пульсировало, не светилось, не издавало ни звука. Но оно было живым.

Потому что жизнь всегда находит способ. Даже в сером квадрате.

Конец главы.

Глава 2. Асфальтовая чума

Часть 1. Утро, которого не было

Иван Петрович проснулся от тишины.

Не от той тишины, что бывает ранним утром в «Колхозе», когда птицы ещё не проснулись, а ветер не разогнал туман. Не от той, уютной, домашней тишины, когда слышно, как за стеной посапывает Whisper, а где-то в теплицах перешёптываются растения о ночном поливе. Не от той тишины, которая пахнет свежескошенной травой, влажной землёй и утренним чаем с мятой.

От другой тишины.

Мёртвой. Пустой. Беззвучной. Как в заброшенном доме, где много лет никто не жил, где воздух застыл, как желе, где каждый звук — даже собственное дыхание — кажется чужим и неуместным. Как в склепе. Как в могиле. Как в месте, где жизнь закончилась давно, но тело ещё не успело это понять.

Иван Петрович лежал на своей лежанке, укрытый старым, прожжённым в нескольких местах одеялом, и слушал. Слушал тишину. Всматривался в темноту. Ждал.

Обычно в это время — ещё до рассвета, когда лагерь спал, а над восточными полями висела бледная, предрассветная звезда, — он слышал, как просыпается земля. Не громко, не навязчиво — тихо, почти незаметно. Сначала лёгкое потрескивание — это корни расправляются после ночного отдыха. Потом тихий, едва уловимый шелест — это трава тянется к первым лучам солнца. Потом — запах. Сладковатый, терпкий, чуть горьковатый — запах росы, влажной земли и ещё чего-то, что невозможно описать словами, но можно узнать с закрытыми глазами.

Сегодня не было ничего.

Ни потрескивания. Ни шелеста. Ни запаха.

Только тишина. Абсолютная, всепроникающая, давящая на уши, как глубокая вода.

Он открыл глаза и сел. Лежанка скрипнула под ним — привычный, родной скрип старого дерева, который всегда был частью этого утра. Но сегодня даже этот скрип показался ему чужим. Слишком громким. Слишком резким. Словно он нарушал что-то, что должно было оставаться нетронутым.

Лаборатория, его подземное убежище, место, где он провёл сотни бессонных ночей над семенами и чертежами, где рождались «Ежи-пулемётчики» и «Сладкая Вата», где он плакал над погибшими растениями и смеялся над удачными экспериментами, выглядела чужой. Незнакомой. Как будто он попал в другое место, похожее на его лабораторию, но не её.

Магические кристаллы, те, что он зажёг перед сном — большие, в потолке, и маленькие, на стенах, — погасли. Не потухли, не выгорели, не рассыпались — погасли. Как выключенные лампочки. Как будто кто-то щёлкнул выключателем и ушёл. Навсегда.

Иван Петрович поднял голову. В темноте, наверху, он едва различал очертания свода — камни, скреплённые старым, ещё гномьим раствором. На этих камнях когда-то танцевали тени от кристаллов — живые, подвижные, похожие на причудливых зверей. Теперь камни были неподвижны. Они не отражали свет — потому что света не было. Они просто… были. Мёртвые, холодные, чужие.

С потолка не капала вода. Обычно в лаборатории всегда было влажно — грунтовые воды просачивались сквозь камни, и Иван Петрович поставил несколько глиняных горшков в углах, чтобы собирать капли. Вода была чистой, холодной, вкусной — он любил пить её по утрам, прямо из горшка, приговаривая: «Земля делится, а мы берём». Сегодня горшки были пусты. И сухи. Как будто вода испарилась. Или её никогда и не было.

Стены не потрескивали. Обычно старые гномьи кладки жили своей жизнью — камни дышали, расширялись от тепла, сжимались от холода, и этот тихий, едва уловимый треск был для Ивана Петровича такой же частью утра, как пение птиц наверху. Он даже не замечал его — пока оно не исчезло. Исчезло, оставив после себя пустоту, в которой каждый звук — даже собственное сердцебиение — казался неестественным, громким, почти агрессивным.

Воздух не двигался. Иван Петрович поднёс руку к лицу — никакого дуновения. Ни тёплого, поднимающегося от земли, ни холодного, опускающегося с поверхности. Никакого. Воздух стоял на месте, как студень, как желе, как что-то застывшее и мёртвое. Дышать было трудно — не потому, что воздуха не хватало, а потому, что он был… пустым. Без запахов. Без вкуса. Без жизни.

Словно время застыло.

Иван Петрович откинул одеяло. Ноги коснулись холодного, шершавого каменного пола — привычное ощущение, которое он знал тысячи раз. Но сегодня даже пол казался другим. Слишком холодным. Слишком твёрдым. Слишком… правильным. Как будто камни выровняли, отполировали, лишили тех мельчайших неровностей, которые делали их настоящими.

Он встал. Болела спина — виртуальная, но привыкшая к настоящей боли. Старость не обманешь даже в самой совершенной игре. Он крякнул, потянулся, хрустнул шеей — и замер. Звук собственных костей показался ему оглушительным. Как выстрел в пустой комнате. Как крик в храме.

Рядом, на соседней лежанке, свернувшись клубочком, спала Whisper. Её лицо, обычно спокойное и безмятежное во сне, было напряжённым. Брови сдвинуты, губы сжаты, тонкие пальцы, лежавшие поверх одеяла, чуть заметно подрагивали. Она слушала даже во сне. Но сегодня её «слушание» было похоже на попытку услышать музыку в заклеенной звукоизоляцией комнате. Она искала звуки, которых не было. И не находила.

Иван Петрович не стал её будить. Она заснула только под утро — после того, как всю ночь «слушала» серый квадрат, пытаясь понять его природу, его слабые места, его язык. У неё ничего не вышло. Квадрат не говорил. Он просто… был. Молчаливый, равнодушный, всепожирающий.

Он подошёл к столу, где вчера оставил свою кружку с остатками травяного отвара. Кружка стояла на том же месте — старая, глиняная, с потрескавшейся глазурью, которую он принёс из реального мира. Подарок внука. «На, дед, будешь чай пить, как настоящий фермер». Он пил из неё каждый день. И каждый день вспоминал внука — того самого, который подарил ему VR-капсулу, который смеялся, когда Иван Петрович выбрал класс [Мирный Житель], который потом, когда «Колхоз» стал легендой, гордился дедом так, что лопался от восторга.

Кружка была на месте. Но отвар… отвар был серым.

Не прокисшим — серым. Не мутным — именно серым. Как будто кто-то взял пипетку и вытянул из него все цвета, оставив только бледную, безвкусную, почти прозрачную жижу. Иван Петрович наклонил кружку, посмотрел на свет — остатки отвара переливались, но не зелёным и не золотистым, как обычно, а каким-то тусклым, свинцовым оттенком. Цветом мёртвого неба. Цветом пепла. Цветом того, чего не должно быть в природе.

Он поднёс кружку к носу. Ни запаха. Ни мяты, ни луговых цветов, ни той горчинки, которая всегда напоминала ему о доме — о настоящем доме, где в саду росли яблони, а на веранде сушились пучки душицы и зверобоя. Ничего. Абсолютно ничего. Только… пустота. Химическая, стерильная, мёртвая пустота, которая не пахнет ничем, потому что для запаха нужны молекулы, а для молекул — жизнь.

Он сделал маленький глоток.

Жидкость была тёплой — это он заметил сразу. Тёплой, но не живой. Она не обжигала, не согревала, не растекалась по телу приятным теплом. Она просто… была. Как вода из-под крана в старом доме — безвкусная, безжизненная, чужая.

Иван Петрович поставил кружку на стол. Звук — глухой удар глины по дереву — прозвучал как приговор.

«Они убили даже чай», — подумал он. — «Они убили вкус, запах, цвет. Они сделали мир плоским. Идеальным. Мёртвым».

Он отошёл от стола и направился к выходу из лаборатории. Ноги дрожали — не от слабости, от предчувствия. Он знал, что увидит наверху. Он не хотел этого видеть. Но он должен был.

— Просыпайтесь, — сказал он, и его голос в мёртвой тишине прозвучал как выстрел. — Все. Быстро.

Часть 2. Серая граница

Люди зашевелились. Не резко, не испуганно — медленно, тяжело, как после долгой болезни. Сон был тяжёлым, липким — таким, после которого просыпаешься более уставшим, чем до него. С таким, который не приносит отдыха, а только выматывает, высасывает силы, оставляет после себя чувство пустоты и тоски.

Кто-то сел, кто-то вскочил, кто-то застонал, прогоняя остатки сна. Кривой Нож, спавший в обнимку с ящиком семян — он не отпускал его с тех пор, как серый квадрат появился, словно боялся, что семена исчезнут, если он отведёт взгляд, — поднял голову. Его лицо было серым — не от страха, от усталости. Под глазами залегли глубокие тени, губы потрескались, на щеке — след от гвоздя, на котором он приложился, когда укладывался спать.

— Деда? — спросил он, моргая спросонья. — Чего случилось?

— Случилось то, — ответил Иван Петрович, беря сапку и опираясь на неё, — что наш мир умирает. Не от меча и не от магии. От… безвкусицы. От пустоты. От того, что кто-то решил, что идеальный мир — это мир без шероховатостей, без запахов, без жизни. Пойдём, посмотрим.

Он направился к выходу из лаборатории. Туда, где за каменной плитой, за бетонной стеной, за серым квадратом, была его земля.

Шаги гулко отдавались в каменных сводах. Каждый шаг — как удар молота. Иван Петрович шёл медленно, опираясь на сапку, и думал о том, что когда-то эти коридоры были полны жизни. Здесь переругивались шахтёры, таская тяжёлые ящики с рудой. Здесь спорили Гуннар и Ханзо о том, что лучше — меч или лопата. Здесь Кривой Нож в сотый раз пытался объяснить новичкам, как правильно поливать огурцы, и в сотый раз путался в объяснениях.

Теперь коридоры были пусты. Не тихи — пусты. Как будто сама память о звуках исчезла, стёртая серым квадратом, который проникал даже сюда, в самое сердце подземелья.

У выхода уже стояли Гуннар и Ханзо. Они не спали — они дежурили. Гуннар в полных доспехах, с мечом на поясе — мечом, который уже начинал сереть на кончике. Ханзо — в своей привычной чёрной одежде, растворившийся в тенях, но присутствие его ощущалось — тихое, настороженное, готовое к удару.

— Что там? — спросил Иван Петрович, кивая на каменную плиту, закрывавшую выход.

— Плохо, — ответил Гуннар. — Оно поднялось. Серая дрянь теперь не только на поверхности. Она просочилась в щели. Я видел, как она течёт по стенам. Как вода. Только не вода — жижа. Густая, липкая, серая.

— Не жижа, — поправил его Ханзо из темноты. — Код. Жидкий код. Он запечатывает трещины, заполняет пустоты, делает стены непроницаемыми. Не для нас — для реальности. Он не даёт миру дышать.

Иван Петрович подошёл к плите и положил на неё руку. Камень был холодным — холоднее обычного. И гладким. Слишком гладким. Он провёл пальцами по поверхности — и не почувствовал привычных неровностей, царапин, выбоин. Камень был идеально ровным. Как будто его отполировали. Или переписали.

— Открывайте, — сказал он.

Гуннар и Ханзо налегли на плиту. Обычно она поддавалась легко — старый гномий механизм, смазанный магией, работал безотказно. Но сегодня плита не двигалась. Она была запечатана. Не камнем — той самой серой массой, которая просочилась в щели и застыла, как цемент.

— Не идёт, — сказал Гуннар, напрягаясь. — Она будто приросла.

— Не приросла, — сказала Whisper, подходя сзади. — Её код переписали. Раньше плита была объектом с параметрами «камень, дверь, открывается». Теперь она — часть серой стены. Её атрибуты изменились. Она не открывается, потому что у неё нет свойства «открываться».

— И что делать? — спросил Кривой Нож, подбегая с лопатой наперевес. — Ломать?

— Попробуй, — разрешил Иван Петрович.

Кривой Нож размахнулся и ударил лопатой по плите. Лезвие вошло в серую массу, как в масло — легко, почти без сопротивления. Но когда он попытался вытащить лопату, она не поддавалась. Серая масса обхватила лезвие, как клей, как смола, как зубы мертвеца.

— Тяни! — крикнул Гуннар, хватая Кривого Ножа за пояс.

Они потянули вместе. Лопата не двигалась. Только черенок начал гнуться, угрожая сломаться.

— Брось, — сказал Иван Петрович. — Бесполезно. Она уже не лопата. Она — часть стены.

Кривой Нож разжал пальцы. Лопата осталась торчать в плите — серая, безжизненная, наполовину съеденная. Черенок, ещё недавно деревянный и тёплый, теперь был холодным и гладким, как пластик.

— Моя лопата, — прошептал Кривой Нож, глядя на неё с такой болью, словно потерял друга. — Моя любимая лопата… Я ей столько грядок перекопал…

— Забудь, — сказал Гуннар, но в его голосе тоже была горечь. — Здесь всё становится чужим. Даже оружие. Даже камни. Даже мы, если не будем осторожны.

Он вытащил свой меч — тот самый, фамильный, с выгравированным гербом его клана. Иван Петрович видел этот меч в бою — он рубил щиты, пробивал броню, отражал заклинания. Теперь лезвие было тусклым, покрытым тонким слоем серого налёта. Кончик меча, который ещё вчера был острым, как бритва, стал тупым и скруглённым, как у учебного клинка.

— Видишь? — сказал Гуннар, показывая меч. — Оно жрёт металл. Не ржавчина — именно жрёт. Съедает код. Лезвие становится короче с каждым часом. Ещё день — и от меча останется только рукоять.

Иван Петрович взял меч в руки. Он был лёгким — слишком лёгким для стали. Как будто внутри него образовалась пустота. Он провёл пальцем по лезвию — оно не резало. Кожа не пострадала. Он мог бы провести по лезвию языком — и не порезался бы. Меч умер. Он стал муляжом. Красивой, но бесполезной игрушкой.

— Отойдите, — сказал Иван Петрович, отдавая меч.

Он подошёл к серой стене вплотную и положил на неё обе ладони.

«Шёпот флоры» отозвался — но не голосом земли. Голосом… статики. Белым шумом. Шипением пустоты. Как будто кто-то включил радио на несуществующей частоте и повернул ручку громкости на максимум, но вместо музыки услышал только треск помех.

Он закрыл глаза и попытался пробиться сквозь этот шум. Туда, где ещё жила память о земле.

«Нет почвы, — прошептал он про себя. — Нет базы. Нет слоя. Нет интерфейса. Нет жизни».