Я усну живой

— Смотрю, ты на членах зациклен, — холодно бросила я, выбирая, кто из них умрет первым. — Завидуешь, потому что собственного не имеешь?

Демон снова залаял, когда я рванула вперед. Резко нагнувшись, дернула ножи из голенищ, и первый клинок с глухим хрустом вошел низкому прямо в глаз. Он завизжал — нечеловечески, пронзительно. Но я уже подскочила к высокому, четким движением, перерезая горло. Горячая кровь брызнула на мое лицо и залила одежду. Я вогнала нож ему в живот и рванула вбок. Кишечник вывалился на пол раньше, чем тело высокого рухнуло навзничь.

Я выйду отсюда живой.

Низкий, уже полуслепой и обезумевший от боли, неожиданно набросился сзади, сжимая мое горло толстыми пальцами. Я ударила его локтем в мягкий бок — раздался приглушенный стон и хватка ослабла. Резко развернувшись, я вогнала каблук ботинка в его коленную чашечку, и тишину разрушил знакомый приятный хруст.

Он рухнул на окровавленный пол, а я обрушилась на него сверху, вгоняя нож в его горло снова и снова, пока хриплые булькающие звуки не сменились мертвым молчанием.

Сознание постепенно приходило в себя, и перед глазами вставала жуткая картина расправы. Я смотрела на изуродованное тело низкого, а на моей шее раскачивалась изумрудная капля.

Его напоминание о том, что даже в самые темные времена во мне остается свет…

— Привет от Дона, — прошипел на ухо демон и растворился в воздухе вместе с новыми душами, оставив после себя лишь горькое послевкусие обреченности.

Глава 23. Видел

Я не понимала, как очутилась возле дома.

Он сидел на ступеньках крыльца.

Я продолжала сидеть в машине, не сводя с него глаз.

Чужая кровь покрыла коркой лицо, руки, заляпала руль и, наверняка, сиденье. Два обезображенных трупа так и остались лежать на складе. Было ли мне жаль?

Ни хрена.

Кого ты выпустил, Давид?

На что ты вообще надеялся?

Ярость, вдоволь насытившись кровью, отползла в самый темный угол моей души. Теперь мною правила обида — липкая, ядовитая, обжигающая горло комом. Она не пускала меня к нему, приковывая к креслу.

Он и не звал.

День сменился сумерками, и закат догорал вместе со мной. Он включил на террасе свет, продолжая ждать. Терпеливо, молча — как умел только он.

А я продолжала себя накручивать, и когда пружина моих мыслей закрутилась до предела, выскочила из машины, быстрым шагом направляясь к нему.

— Твоя кровь? — Он бегло осмотрел меня с ног до головы.

— С чего бы? — Ощетинилась я.

Он тихо хмыкнул — и эта его наглая усмешка добила меня.

— Тебе смешно? — я взревела, и голос мгновенно охрип. — Посмотри, кого ты вернул! Я — чудовище! Разве твоя жертва стоила того, чтобы возвращать… это?!

Слезы хлынули снова, не спрашивая разрешения, смешиваясь с засохшей на щеках кровью. Я стояла перед ним — вся в грязи, соплях и крови, и он снова смотрел на меня так, будто до сих пор видел свет.

— Я вернул не чудовище, а женщину, которую люблю, — этим своим оптимизмом и уверенным спокойствием он бесил еще больше.

Своей идеальностью. И тем, что я не просто недостойна его.

Я стану тьмой, что уничтожит его душу.

— Опять ты со своей любовью! — вырвалось у меня, и я вцепилась в края его пальто, толкая в грудь. — Не хочу ничего чувствовать! С Азом было проще, он такое же дерьмо, как и я! А ты! Ты… — слова застревали в горле, перекрывая дыхание. Мозг слетел с катушек, выпуская наружу все, что копилось. — Почему ты так поступил? Ты же знал, что Дон — это красная черта для меня?

— Да потому, что я все видел! — Его голос сорвался на крик, наконец срывая маску спокойствия. — Видел каждую пытку, каждый раз, когда тебя рубили на части! Видел все твои сделки — голос, слух, зрение… Ты ставила на кон последнее, что у тебя оставалось, лишь бы держаться за эту реальность! Лишь бы остаться со мной хотя бы через окно.

Видел…

Я закрыла глаза руками, пытаясь исчезнуть хотя бы так, в темноте под веками, где не было этой чудовищной боли в его глазах. Но он мягко отодвинул мои ладони, а голос опустился до хриплого шепота, густого и пронзительного, как уходящий после бури гром.

— Я видел, как ты смотрела на меня сквозь стекло, уже ничего не различая. Но все еще отчаянно ища мое лицо. — Он прикоснулся к моей щеке, и его пальцы дрожали. — И я предпочту воскресить Дона тысячу раз, лишь бы ты больше никогда не страдала. Я утоплю этот мир в крови, утону сам, сожгу ад и переверну рай.

Слезы катились по его лицу, оставляя мокрые дорожки, но он продолжал смотреть на меня — с безумной нежностью, смешанной с яростью, давая безмолвный обет уничтожить все, что посмеет причинить мне боль.

— Только продолжай жить…

Глава 24. Не справляюсь

— Тебя нужно срочно помыть, — пробормотал он, и в его голосе пробивалась тревожная нежность, попытка вернуть нас к чему-то простому.

Я все еще сжимала его пальто, словно это был единственный якорь — отпущу и засосет тьма.

Слезы текли безостановочно — соленые и горькие — вымывая всю боль, ярость и грязь. Оставляя лишь обреченное понимание, что в нашей ситуации ничего не будет просто.

Он осторожно попытался разжать мои пальцы, но я яростно замотала головой, сопротивляясь.

— Зацепись за футболку, родная, — тихо попросил он, его дыхание коснулось моей грязной щеки. — Я сниму пальто и отнесу тебя в ванную.

Я собрала оставшиеся силы и разжала пальцы, доказывая ему и всему миру, что способна хотя бы на это.

Я не справлялась.

С последствиями своего срыва — кровь на моих руках не отмоет никакая вода. Не справлялась с собой — Аз ушел, но его бесконтрольная ярость, жажда возмездия и бесчеловечность остались моей сутью. И никакая любовь это не исправит.

Я не справлялась с его любовью, с грузом его жертв. Как можно когда-нибудь отплатить за… такое? Как не сломаться под тяжестью этой благодарности, смешанной с ужасом?

— Я не справляюсь, — выдохнула я в полной тишине.

— Я знаю, — просто сказал он, уже неся меня в дом. — Знаю.

Я уткнулась взглядом в полосы кафеля, стараясь сосредоточиться на счете, пока он осторожно освобождал меня от одежды.

Один… Два… Три…

С потолка хлынула горячая вода, смывая засохшую на коже грязь. Он развернул меня к себе и принялся намыливать волосы.

Одиннадцать… Двенадцать…

Я все-таки зацепилась за его мокрую футболку.

Тридцать пять… Тридцать шесть…

Глаза щипали от шампуня, слез и горькой судьбы, что безжалостно сплела нас в единый клубок, не спросив, хотим ли мы такой цены за любовь.

— Как мне все исправить? — вырвалось у меня, и рыдания снова перехватили дыхание.

— Ты ничего не должна исправлять, — он прижал меня к себе, и его ладонь медленно скользила по спине. — Кроме своего представления о том, что любовь требует расплаты.

Я уткнулась лицом в его грудь, вцепившись в мокрую ткань так, что онемели пальцы, и уже не сопротивлялась рыданиям, разрывавшим легкие.

— И ты должна принять себя всю. С кровью на руках и болью в сердце. — Его губы коснулись моего виска, а в голосе звучала лишь непоколебимая уверенность. — Я люблю тебя именно такой. С твоей яростью, с твоими шрамами. С той силой, что даже ад не мог сломить.

Он укутал меня в мягкое полотенце, впитавшее воду с остатками слез, и отнес на кровать. Переоделся в сухое и лег рядом, не касаясь — давая пространство.

Я считала узоры на обоях: капля — трещина — капля — трещина.

Шестьдесят восемь… Шестьдесят девять…

Пока сон не накрыл меня целиком — теплый, темный и милосердный, унося прочь отголоски дня.

Глава 25. Барьеры

Я постепенно прорастала в реальность, как трава сквозь трещину асфальта — медленно, но упорно и неизбежно. С момента двойного убийства прошел почти месяц, и я скрупулезно сохраняла каждый день в памяти, хоть они и сливались в череду одинаковых рассветов и закатов.

Я бежала по кромке прибоя, как и каждое утро последних недель. Весенний ветер менялся вместе со мной, наполняясь теплом и силой, и отражая мое возрождение.

Первая неделя прошла почти в полном молчании. Я не смотрела ему в глаза, отвечала односложно и дни напролет проводила в подвале, выбивая из груши каждую ядовитую мысль, каждую слезу, что больше не могла себе позволить пролить. Если бы груша была живой, то скончалась бы уже десяток раз.

Но его безусловное принятие исцеляло лучше любых таблеток и психологов. Оно проникало в самые глубокие трещины моей замерзшей души, и я таяла. Теперь уже окончательно. Все чаще ловя себя на том, что непривычная легкость складывалась на губах в дурацкую улыбку, которой больше не нужно было искать оправданий.

Мы всегда спали вместе, но я не решалась зайти дальше объятий и поцелуев в лоб. Каждую ночь он прижимал меня к себе так, словно боялся, что рассыплюсь во сне, а я прятала лицо у него на груди, слушая ровный стук его сердца — самый любимый звук во вселенной.

Теперь я не торопилась. А может, все еще бессознательно наказывала себя, отказываясь от того, чего желала всей душой. Он и не требовал. Лишь иногда его пальцы замирали на границе футболки, затаив дыхание у самой кожи и жаждая моего разрешения стать страстным прикосновением.

Каждый вечер моя оборона слабела, и каждое утро я клялась себе сказать ему «да»…

Может, сегодня как раз тот самый день…

А пока он встречался с Касом, я продолжала бежать.

Мне почти удалось научиться не только задавать вопросы, но и выслушивать ответы, не разрываясь на части.

Теперь я знала, как воскрес Дон. После моих пыток, он совершил то же, что и когда-то Аз — вложил часть своей сути в первую попавшуюся человеческую душу, еще тлевшую в аду.

И когда пробудился Люцифер, ему было плевать на открытый ад, на войну между Азом и Доном. Ему нужен был всего лишь управляющий его безумного дома, который он сам не желал контролировать. Этой капли демонической сути, застрявшей в чужой душе оказалось достаточно, чтобы Давид воскресил Дона.

Я также узнала, что Давид не читает мои мысли, как это делал Аз — не вламывается в голову, не ковыряется в воспоминаниях. Но безошибочно улавливает их направление и эмоциональный заряд. А самые яркие, самые острые из них врезаются в его сознание, и от этого он иногда вздрагивает даже во сне.

Теперь я знала, что он тоже бесплоден из-за своей божественной частицы…

— Ты сегодня поздно, — он сидел на ступеньках крыльца, и ветер трепал его непослушные волосы. А в небесных глазах сияла чистая нежность, от которой захватывало дух — словно в детстве, когда карусель взмывала вверх, и мир на мгновение замирал в восторге.

— Мысли не отпускали, — я улыбнулась и присела рядом, пытаясь отдышаться после бега.

Он подтянул меня ближе и зарылся носом в шею.

— Я грязная и потная, — сопротивление вышло вялым, и я лишь крепче вцепилась пальцами в шершавые края ступенек, чтобы не раствориться в блаженстве.

— Хочу мыть тебя, — хриплый голос обжег кожу, — разрешишь?

— Просто мыть? — Я хмыкнула, стараясь скрыть дрожь в голосе под маской иронии.

— Просто мыть, — небрежно бросил он, пряча в уголках рта легкую улыбку.

Внутри все сжалось от нелепого разочарования, и я лишь кивнула, не в силах произнести ни слова. Он тут же подхватил меня на руки и понес через весь дом в ванную.

Горячая вода смывала пот и песок, но не могла справиться с растущим разочарованием. Я стояла перед ним обнаженная и уязвимая, пока он, даже не потрудившись снять шорты, просто… мыл меня. Тело трепетало от каждого его прикосновения, и я уже была готова послать к демонам свои запреты, но он лишь продолжал намыливать мою задницу.

Когда его руки скользнули по животу, я не выдержала и развернулась к нему:

— Поцелуешь меня? — прозвучало почти как вызов.

Он замер. Вода продолжала струиться по его неподвижному торсу, затекая в шорты, а в воздухе повисло напряженное молчание. Я не понимала, чего он ждет, почему медлит, когда во мне все кричало о почти болезненном желании.

— Если я тебя поцелую, — его голос опустился до моего любимого хриплого бархата, — весь мой план полетит в бездну.

— И какой же у тебя план, — я облегченно выдохнула и пошла в наступление, скользнув пальцами под резинку его шорт.

Волна дрожи пронеслась по его телу, и я не могла оторвать глаз от выразительного контура его возбуждения, проступающего сквозь намокшую ткань. Все во мне требовало сорвать эту последнюю преграду, но он резко выдохнул, перехватил мои запястья и развернул спиной к себе:

— Ты испортишь сюрприз, Рина! — сдавленно, сквозь зубы прорычал он, губы обжигающе близко прильнули к моей шее, а дыхание стало рваным.

— Мне так нравится, как ты реагируешь на меня, — я пропустила слова о сюрпризе мимо ушей, целиком поглощенная движением его губ.

Но он все испортил. Резко оторвавшись от меня, выскочил из душа и велел домыться самой.

И чего я хотела? Месяц играла с его чувствами, выставляя барьеры, и теперь он расплатился со мной той же монетой. Но где-то глубоко внутри, сквозь обиду, пробивался робкий голос надежды: а что, если дело и правда в сюрпризе, ради которого стоит отодвинуть гордость в сторону?

Пусть попробует удивить.

Глава 26. Двадцать седьмое марта

Мы ехали в машине больше часа, а он так и не поддался на уговоры, и я уже почти начала ныть, потому что сюрпризы всегда вызывали во мне тревогу.

— Сегодня какой-то особенный день? — попробовала я с другой стороны, надеясь выведать хоть крупицу его планов.

— Угадала, — довольно ухмыльнулся он. Его ладонь лежала на моем бедре, прожигая дыру в джинсах, пока вторая уверенно сжимала руль.

Трасса вилась вдоль побережья, иногда ныряя в густой лес. И я бы наслаждалась видом цветущей весенней природы, но внутри все сжималось от неизвестности.

— Еще бы вспомнить дату, — проворчала я, сдаваясь, когда мозг упрямо отказывался выдать хоть одну зацепку.

— Двадцать седьмое марта, — он расплылся в улыбке, и от этого стало еще досаднее.

Я окончательно скисла. Эта цифра для меня не означала ровным счетом ничего.

Машина вырулила из очередного поворота и впереди открылся вид на большой прибрежный город. Он лежал в низине, а мы спускались с горы, и от этого панорама казалась еще величественнее. Новые районы с зеркальными небоскребами теснили уютные кварталы с небольшими деревенскими домиками. В порту все еще стояли корабли, и один из них медленно, величественно выдвигался в открытое море, оставляя за собой белую пену.

— Город… не мертв? — я прошептала, не веря собственным глазам.

— Это один из немногих городов, что еще живет. — Тихо ответил Давид. — Как и столица.

Социофобия тут же вылезла наружу, нашептывая навязчивые страхи о том, как я потеряю контроль среди людей. Сердце испуганно забилось, умоляя развернуться, но я стиснула зубы и просто кивнула, не желая портить ему великолепное настроение.

— Все будет идеально, — его пальцы нежно коснулись моей щеки. — Обещаю.

Мы уже подъезжали к кованым воротам отеля. Вокруг цвели мимозы, и я открыла окно, впуская в машину их терпкий аромат, смешанный с запахом моря.

Машина плавно закатилась под навес парковки, и швейцар в безупречной ливрее уже открывал мою дверь. Я замерла на секунду, глядя на ослепительно белые стены отеля, увитые плющом, на сияющие стекла и ухоженные клумбы, где уже цвели тюльпаны. Казалось, мы перенеслись в прошлое — мир, где еще не было ни страха, ни конца.

Я прошла сквозь вращающиеся стеклянные двери в прохладный вестибюль. Люди вокруг говорили, смеялись, звенели бокалами у бара — жили. Давид забрал ключи у администратора и повел меня вглубь территории. Внутри отель оказался настоящим лабиринтом из ухоженных дорожек, и после нескольких поворотов среди разноцветных домиков, спрятавшихся в гуще деревьев, мы наконец подошли к нашему.

Деревянный коттедж, словно нарисованная идеальная картинка в журнале, утопал в зелени. Сквозь листву пробивался солнечный свет, играя бликами по темным стенам, а где-то вверху, приветствуя весну, выводила несложную мелодию птица.

— Где ты откопал такое чудо? — Я развернулась к Давиду, не скрывая изумления.

— Нравится? — В его глазах плескалась тихая радость.

Я лишь кивнула, не в силах выразить восхищение словами.

— Ты бы знала, что это твой отель, но тебя никогда не интересовало, что я оставил тебе в наследство. — Он выдержал паузу, дав словам просочиться в сознание. — Заходи в дом.

Я послушно открыла дверь и переступила порог. В центре гостиной на столе стояла ваза с пушистой охапкой моих любимых пионов, и между кроваво-винных лепестков белел уголок записки. Аккуратно, боясь спугнуть мгновение, я вынула сложенный лист и развернула его, уже зная, что там написано:

«Люблю еще сильнее. Д.»

— В прошлом году, двадцать седьмого марта, — Давид неслышно подошел сзади и обнял, касаясь губами моей шеи, — мы с тобой наконец познакомились.

Слова повисли в воздухе, наполняя комнату теплым смыслом. Счастливая улыбка тронула мои губы, и я, развернувшись в объятиях и встав на цыпочки, наконец поцеловала Его.

Глава 27. Пять минут

Мои пальцы уже зацепились за край его футболки, нерешительно задирая ее вверх. Я боялась снова нарушить неведомые мне планы. В моей же голове крутилась только одна навязчивая мысль — поскорее избавить нас от одежды.

И мне безумно нравился мой план, но в дверь внезапно постучали. Четко и настойчиво.

Мы замерли, как два школьника, застигнутые на месте преступления. Его лоб уперся в мой, и он с легкой досадой выдохнул:

— Заходите.

В дом молча вошли двое и принялись сервировать стол с абсолютной невозмутимостью.

Как будто их тут ждали.

Я наблюдала, как они методично расставляют блюда, раскладывают приборы, наливают вино, и, не выдержав, зашипела ему в ухо:

— Не буду есть, пока мы уже наконец не займемся любовью!

Последние слова вырвались громче, чем нужно, но эти двое не моргнули и глазом, точно были роботами.

— Я терпел месяц, — нагло ухмыльнулся он, покусывая мочку моего уха. — И ты потерпи пять минут, родная.

В его голосе звучала та самая сладкая месть — не злая, но от этого не менее безжалостная. Он наслаждался моментом, зная, что теперь я горю от того же нетерпения, что терзало его все эти недели.

— Не боишься, что отомщу? — я провела кончиком языка по его ключице, чувствуя, как он вздрагивает, сдерживая стон. И тут же впилась губами в кожу, оставляя синеющий след на прощанье.

Я уже почти оторвалась от него, чтобы демонстративно уйти, но он поймал меня за талию, жестом указывая официантам исчезнуть.

— Надеюсь, ты готова к последствиям, Рина, — его голос прозвучал властно, а руки перестали быть нежными.

Он схватил мои запястья, прижал к стене, и его губы впились в мои с такой жаждой, словно этот месяц провел в пустыне без воды.

В один миг все стало… слишком. Жарким. И я уже не понимала, что заставило меня прожить тридцать пустых дней без его рук, его поцелуев. Джинсы стали невыносимо тесными, а его движения — еще яростнее.

Его руки ворвались под мою толстовку, нащупывая застежки бюстгалтера, но не обнаружив их, замерли.

— Ты без белья? — его глаза вспыхнули, как у охотника, нашедшего добычу, а пальцы уже проскочили под пояс джинсов, пробегаясь по голым ягодицам.

— Ты так торопил меня со своим сюрпризом, — мои ладони скользнули под его брюки, — что я забыла его надеть.

Я наблюдала, как он теряет контроль, не понимая, почему отсутствие клочка ткани способно свести с ума взрослого мужчину, хотя это зрелище было слаще любой мести. Но в дверь снова постучали.

— В бездну этот гребаный отель! — рыкнул он, и в его глазах вспыхнули голубые молнии, готовые испепелить всех, кто оказался за дверью.

— Потерпи пять минут, родной, — я с удовольствием вернула ему его же фразу, чувствуя, как закипает кровь от этой игры.

Но он уже не слушал. Схватил меня за руку и потащил к выходу, сжимая пальцами мою ладонь так, словно я сбегу. Когда мы неслись через вестибюль, я еще кое-как успевала за его широкими шагами, но, вырвавшись к морю, он ускорился еще сильнее.

Ветер мчался вместе с нами, срывая с моих губ смех и протест. Не останавливаясь, он подхватил меня на руки и свернул в сторону порта, к длинному пирсу, уходящему далеко в темные воды.

— Куда мы несемся? — я болталась на его руках, откинув голову назад, подставляя ветру растрепанные волосы.

— Туда, где не никто не будет стучать в дверь, — он подбежал к одной из многочисленных яхт и перенес меня через борт, опустив на палубу.

Я не успела оглядеться, как он уже запустил двигатель и вырулил в открытое море, разгоняя яхту до предельной скорости. А через пару минут выключил мотор, и, отрезав пути к отступлению, медленно направился ко мне:

— Вот теперь ты только моя.

Глава 28. Возвращение домой

— Ты снова выиграла, моя красивая девочка, — бормотал он, стянув с меня толстовку и замирая в восхищении перед обнаженной грудью. — Как я вообще собирался сопротивляться, когда теряю всякую волю рядом с тобой?

От его слов, шепота, смешанного с поцелуями, бросало в жар, и кожа превратилась в сплошную эрогенную зону, где даже взгляд ощущался как самая желанная ласка.

Мы все-таки добрались до кровати. В тесной каюте она казалась огромной — от стены до стены. Он сидел на краю, а я стояла между его ног, чувствуя, как дрожат его руки на моей талии.

— Когда ты так много болтаешь, — я томно вздохнула и провела пальцем по его губам, — у меня твердеют соски.

— Ты сегодня решила добить меня, — шумно выдохнул он, расстегивая молнию на моих джинсах. — Но мне нравится этот способ мести.

Он не торопился, исследуя пальцами и губами каждый изгиб моего тела, а затем стащил с себя последнюю одежду, и я опустилась к нему на колени, чувствуя как его напряженная плоть пульсирует между моих бедер, требуя большего.

— Мне кажется, я могу испытать оргазм, просто глядя в твои глаза, — прошептала я, растворяясь в его взгляде.

Его любовь была чистым эндорфином, что разливался в этих бездонных голубых радужках, опьяняя, словно первый глоток свободы после вечности в темноте.

— И я бы с удовольствием сидела на тебе весь день напролет, — я слегка потерлась о его возбуждение, чувствуя, как его тело напрягается подо мной и застонав от этого.

— Рина, — он прорычал мое имя низким, сдавленным голосом, в котором дрожала вся его выдержка. — Впусти уже меня в себя, иначе я закончу, не начав!

Я приподнялась и послушно сделала то, о чем он так умолял. Он вошел медленно, становясь частью меня, а затем протолкнулся еще глубже, крепче сжимая ягодицы пальцами.

С ним не было неловкости. Кажется, наши тела знали друг друга еще до первой встречи. И когда он входил в меня, это было похоже на возвращение домой.

Все мое существование свелось до его припухших губ, до трепета длинных ресниц, отбрасывающих тени на скулы. До хриплого стона, вырвавшегося из его груди, когда я наконец приняла его полностью.

— Люблю смотреть, как ты двигаешься на мне, — он откинулся на локти, и его наглая улыбка пробежала по моей коже электрическим разрядом, усиливая и без того всепоглощающее желание.

Через пару ритмичных движений мое тело пронзила сладкая судорога, выгибая спину и вырывая из груди громкий протяжный стон.