Я усну живой

Я думала, Он — плод моего воображения. Утешение для смертельно больного. Или новая, особо изощренная пытка. Что угодно, только не правда…

Давид должен был сдаться! Просто обязан был отступить, забыть, жить дальше. Он не должен был видеть меня такой. Не должен был искать дорогу в ад.

Демон склонился ко мне, отрывая от мыслей.

— Ну что, Букашка? Сделка? Лишаешься Его голоса… и сохраняешь картину Его падения. Бесценное зрелище!

А потом меня снова принялись резать на части.

Легко, почти играючи, разделывали как тушу животного. Но я уже не чувствовала лезвия — вся боль ушла в другое место, вглубь. Туда, где кричала душа, которую больше ничто не могло исцелить.

Я не отрывала взгляда от окна.

От Него.

Видела, как Его губы складывались в мое имя, как на прекрасном лице застывала маска отчаяния, как он бил кулаками по невидимой преграде, сотрясая миры. Но вокруг меня больше не было звуков.

Безвольное тело вновь собралось по кускам, как страшный пазл, который кто-то бесконечно складывает и рассыпает. И я уже почти научилась различать слова по движению Его губ, угадывать смысл в дрожании век, в морщинках на лбу…

Но мне не дали времени.

— Новая сделка! — Голос демона прогремел прямо у меня в голове, звуча триумфальным гонгом, возвещающим конец. — Хотя… нет. Сделок больше не будет!

Приговор…

Глаза цеплялись за образ в окне. Пили Его боль, Его ярость, Его любовь — последнее, что у меня осталось.

У меня хотя бы остались глаза…

Пока чьи-то пальцы не впились в мое лицо.

И не выкололи их…

Глава 7. Прикосновение

Чьи-то руки подхватили меня, окутав тяжелым теплом одеяла.

Пролежав в пустоте миллион несуществующих ударов сердца, я лишилась и вкуса, и запаха. Осязание — все, что осталось. Единственная ниточка, связывающая с миром, который стал сплошной болью.

А теперь меня снова несли. На новую пытку.

Отнимать разум?

Цепляться за него уже не было смысла — он и так сходил с ума, подменяя леденящий холод ада теплотой Его прикосновений.

Так касался меня только… Он.

Сраная надежда!

Она, как ядовитый сорняк, никак не хотела дохнуть. Цеплялась за разорванные края души, шептала сладкие воспоминания. Обещала спасение… Лучше бы сначала лишили ее! Это было бы самой милосердной пыткой.

Ветер появился неожиданно. Словно кто-то открыл дверь, и сквозь нее хлынул поток иного воздуха. Сначала ветер промчался по засохшим ранам на зашитых губах, заставив их вновь саднить, растрепал остатки волос и принялся щекотать пятки — нежно, как пальцы любимого.

Я распахнула глаза. Бессмысленно. Желая хоть на мгновение пробить тьму, но она не отступила. Зато ветер высушил слезы.

Пусть будет надежда. Пусть хотя бы на секунду я вдохну этот ветер…

Вдохну…

В горло, в легкие, в самую глубь моего собранного заново тела проникал воздух. Настоящий. Холодный? Да, мой любимый воздух зимы… Тот самый, что колол остротой тысяч игл, пронизывал насквозь и дарил хрустальную ясность.

Я… дышала?

Дикое облегчение волной накатило на меня. И в тот же миг сменилось животной паникой.

Какой же изощренный демон так свирепо пытает меня жизнью?

Грудь заплясала, судорожно, истерично пытаясь надышаться впрок, вобрать в себя этот обманчивый глоток свободы, пока его не отняли.

Пока еще могу…

Я болталась на чьих-то руках, выровняв дыхание в такт чужим шагам.

Один… Два… Три…

Болталась, пока не провалилась в небытие.

Они все-таки забрали мой разум…

***

Кто-то целовал мой лоб…

Ласково, как мама в детстве, прикладывавшая губы к горячему виску.

Чьи-то пальцы коснулись щеки, и по ней тут же покатились бестолковые слезы. Тело, забывшее ласку, отозвалось резким спазмом, прострелившим в ожидании боли.

Я моргала, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь кромешную тьму, но она была неприступной.

Когда это закончится?

Бездна ушла. Я неподвижно сидела, а пальцы сами вцепились во что-то мягкое и теплое. Диван? Тут же — острая, как лезвие, полоса паники пронзила сердце. Тело, привыкшее парить в пустоте, отчаянно сопротивлялось границам, нащупывая ловушку.

Окно. Мне нужно окно…

Я вскочила, сбивая что-то тяжелое. Выставленные вперед руки беспомощно щупали пространство, а грудь судорожно вздымалась, разучившись дышать без боли.

Еще продолжала дышать. Почти, как живая…

Пальцы натолкнулись на шершавую стену, я пошла вдоль нее, пока не нащупала проем окна. Подоконник оказался почти на полу. Ноги сами собой подобрались, нашли приют на твердом камне, а щека прильнула к ледяному стеклу, ища спасения.

Кто-то снова подошел и накрыл меня легким пледом.

А я лишь сжималась внутри, ожидая, когда вновь станет больно…

Глава 8. Возвращение

Меня снова качало из стороны в сторону.

Тик-так. Тик-так.

Боль…

Я сжалась в комок, мысленно уже превращаясь в одну сплошную рану. Готовилась. Ждала удара, разрыва, треска костей. Боль должна была прийти.

Когда? Когда же!

Сейчас ее отсутствие стало новой пыткой. Неизвестность скреблась когтями по нервам, страх накатывал волнами, заставляя рвано дышать. А эти чертовы швы на губах не давали вдохнуть полной грудью, и я задыхалась от собственного ужаса.

Нет. Это не было качанием пустоты. Однотонный ритм, механический и… привычный. Меня везли.

В машине?

Глаза разлепились в надежде прозреть. И недобитая надежда выиграла в этот раз — я смотрела в потолок. Узнавала бежевую кожу с узором из прошитых звездочек в уголках многочисленных ромбов. До боли знакомый… до мурашек…

Глаза верили. А разум отчаянно сопротивлялся, боялся не выдержать. Он кричал, что если я поверну взгляд и увижу Того, кто за рулем, — сойду с ума окончательно.

Лучше просто смотреть в потолок. Цепляться за эти дурацкие звездочки. Притворяться, что все еще не вижу. Что все еще в аду. Так безопаснее.

Так не разорвет сердце пополам…

Я считала углы в ромбах, доходила до сотни и начинала сначала.

Больно не будет, пока не приедем…

Это простое решение принесло хрупкое спокойствие. Я развернулась к окну и забылась в призрачном движении облаков.

— Рина, — шепот прорезал тишину.

Слух вернулся вслед за зрением, наполняя мир звуками, от которых заходилась душа. И этот голос… Уши узнали его мгновенно. Но мозг отказывался верить, орал, что это последняя черта, за которой — безумие.

— Мы приехали, — хриплый усталый голос легко прорвал все запреты.

Я боролась с реальностью, впиваясь взглядом в облака, пока холодное осознание не пронзило насквозь:

Мы приехали… Значит, сейчас будет боль.

Пальцы коснулись моей щеки, а меня прострелило в ожидании удара. Я резко скинула руку и развернулась, готовясь к атаке…

За рулем сидел Он. Взъерошенные волосы, осторожная полуулыбка и пронзительный взгляд ярких глаз. Такой, от которого разум не выдержал и свихнулся.

Дверь открылась сама собой. Я выскочила прочь, в чем была — босая, в чужой одежде. За спиной раздался его отчаянный крик, но уши уже не слышали ничего, кроме звона и зова боли.

Бег — это все, что у меня осталось. Я неслась по берегу моря, и зимний песок обжигал ступни ледяным огнем. Перед глазами поплыли черные пятна, но тело упрямо рвалось вперед. Камень подвернулся внезапно — нога зацепилась, щиколотка хрустнула с отвратительной ясностью, и я рухнула лицом в песок.

Радоваться.

Нужно было радоваться за себя. Я наконец дождалась боли — честной, настоящей, своей. Той боли, которая убедила меня в том, что я все-таки…

Жива.

Часть 2. Между

Глава 9. Назло

— Тебе кажется, — Давид провел большим пальцем по моим губам. — Здесь нет никаких ниток.

Я боялась пошевелиться. Боялась, что если скажу хоть одно слово, эта реальность рухнет. В голове то и дело всплывала сделка с демоном.

Скажу слово — и засосет обратно в ад.

А эти нитки… Я чувствовала их.

Он принес зеркало, но мне было страшно заглянуть туда. В отражении я могла увидеть только чудовище.

Мы сидели в гостиной его дома на берегу моря. Того самого, где я мечтала оказаться после смерти. И того самого, что осквернил Аз моим первым убийством.

Я осторожно взяла из его рук телефон, избегая прикосновений, и вывела на экране:

«Договор. Больше не могу говорить.»

Но мне было довольно и этого — просто сидеть в сантиметре от него и общаться через телефон.

— Можешь. — Легко возразил Давид. — Договор разрушен.

А он не боялся прикасаться. Его мягкие пальцы нежно скользили по лицу, и глаза смотрели так, словно перед ним прежняя я.

Но прежней во мне не осталось и капли.

— Тебе надо поесть. — Вздохнул он. — Уже три дня без еды. Поэтому нам надо разобраться с твоими несуществующими нитками.

Он взял мои ледяные ладони в свои, пытаясь согреть. И я уже почти не вздрагивала. Почти поверила, что он не причинит боли. Хотя боль все-таки была — от его взгляда я забывала дышать до тех пор, пока не начинало колоть сердце.

Живое сердце…

— Тебе не обязательно прямо сейчас говорить, родная. — Его губы зарылись в мои ладони, вдыхая жизнь. — Просто попытайся открыть рот.

В желудке предательски заурчало, и он только шире улыбнулся, с невероятной легкостью подхватил меня на руки и перенес за обеденный стол.

— С чего начнем? Есть бульон, яичница и салат.

Я пожала плечами — пусть выбирает сам. Давид развернулся к плите, громыхая посудой:

— Тогда менемен, — хмыкнул он, — конечно, не такой вкусный как у тебя. Но я старался.

Воспоминания о нашей первой встрече хлынули лавиной — притяжение, тайна, преследование, — и я едва выдержала натиск обрушившихся эмоций, стараясь снова не сбежать. Хотя поврежденная щиколотка не позволила бы далеко уйти. Полчаса назад Давид наложил тугую повязку и пообещал разобраться с ней после.

— Попробуешь? — Он вложил вилку мне в руку, и я решила не сопротивляться.

Назло всему аду научиться жить заново.

Я резко открыла рот — так, будто пыталась разорвать невидимые нити одним движением. Но губы подчинились легко и безболезненно, я положила небольшой кусочек омлета на язык, а затем легонько прижала к небу.

И мир заиграл новыми красками. Наверное, именно так чувствуют себя младенцы, впервые пробующие эту жизнь на вкус. Я тоже родилась три дня назад — заново, с болью, со шрамами, но живая.

Время вновь обрело вес и значение. Я потянулась к телефону: 23:27. И дата заставила сердце пропустить удар…

Я быстро напечатала вопрос на экране:

«Как ты меня вытащил. Оттуда?»

Давид посмотрел на сообщение, и его беззаботность испарилась мгновенно, будто и не было.

— Я выбесил одно древнее демоническое существо… и он был вынужден открыть для меня твой ад.

В уголках его глаз пролегла непрошенная тень. Он явно не договаривал, но пока мне этого было достаточно.

Почти три месяца в аду… А будто прошло три столетия.

Я доела все, что было в тарелке, выпила бульон, и дожевывая яблоко, вернулась к телефону:

«Откуда еда?»

— А давай так, — он скинул посуду в раковину и вернулся, усаживая меня на диван. — Договор о твоем молчании расторгнут. Я это знаю точно.

Его пальцы мягко сомкнулись на моих. Наверное, он тоже боялся, только умело прятал страх. Его выдавали лишь постоянные прикосновения, как будто я могла испариться, стоит ему отпустить мою руку.

— Поэтому за каждый мой ответ — одно твое слово. Любое. Хорошо?

Я молча кивнула, подавляя сопротивление, сжимавшее горло.

Назло всему аду…

— Продукты приносит Кастиил. — Он заглянул мне в глаза, ожидая реакции, но я лишь приподняла бровь. — Кас. Тот самый.

Тот самый.

Желавший моей смерти не меньше всех ангелов мира. По спине пробежал холод воспоминаний, и я чуть не подавилась собственным сердцем, тяжело застучавшим в горле.

— Он не заявится сюда, — быстро добавил Давид, мягко подняв мой подбородок. — Никто не посмеет больше влиять на тебя. В этом доме ты в полной безопасности. Никаких ангелов. И никаких демонов. Хорошо?

— Хорошо, — первое слово вышло хриплым и едва слышным.

И мир не рухнул. Ад не поглотил меня обратно. Было только тепло его объятий, ровный стук его сердца и мое спокойное дыхание.

Так я встретила свой двадцать восьмой день рождения.

Глава 10. Отражение

Мне снился Аз. Он толкал и толкал меня к краю, а я цеплялась за его руки, кричала, умоляла остановиться — но все равно падала. Разбивалась об асфальт. Растворялась в ледяных лужах бесконечного дождя.

Крик вырвался в реальность. Я резко села на кровати, судорожно ощупывая тело — целое, но все еще помнящее боль. Давид бесшумно вошел и осторожно потянулся ко мне, будто боясь спугнуть.

Я дома.

Это сон.

Всего лишь сон…

Рваное дыхание постепенно выравнивалось под ритм его ладони, движущейся по спине.

— Скоро… — выдохнул он в мои волосы. — Совсем скоро все твои кошмары закончатся.

Это невозможно.

— Если только выпилишь мою память, — горько усмехнулась я.

— У меня план проще, — его наглая улыбка сбивала с толку, — я завалю тебя такой любовью, что страхи сбегут в собственной панике.

Это звучало так наивно и так прекрасно. Смешок вырвался сам собой, но тут же утонул в кислой, бездонной волне вины, нахлынувшей изнутри.

— Я этого не достойна…

— Достойна, — легко возразил он, приглаживая мои растрепанные волосы. — Постараюсь справиться даже с твоим самым старым детским страхом ведьм.

Я замерла, затаив дыхание.

— Откуда знаешь?

Еще одни отношения, построенные на лжи, моя душа не переживет.

— Я… наблюдал за тобой из окна рая. — Он и не думал врать.

Осознание ударило под дых.

Он видел…

Все ужасы, что я творила, всю грязь, кровь… Похоть… Хотелось провалиться под кровать, укрыться одеялом и не вылезать, пока стыд не съест меня целиком.

— Снова сталкерил? — Выдохнула я, пытаясь отгородиться шуткой.

— Похоже, это моя судьба, — он пожал плечами и улыбнулся шире, но глаза оставались серьезными.

— И я наблюдала за тобой из окна ада, — признание вырвалось с такой легкостью, о которой я уже забыла. — Пока мне это позволяли.

— О, тогда я тоже буду называть тебя извращенкой, — рассмеялся он.

И все вынужденное напряжение, все прошлые кошмары почти растворились в теплой волне его смеха. Я закрыла глаза и наконец позволила себе прикоснуться к нему. Он шумно втянул воздух, когда моя рука едва дотронулась до его груди.

— Больно?

Я тут же отстранилась, вспоминая, как в прошлой жизни из-за моей беременности мы стали несовместимы. Вдруг, он до сих пор чувствует боль, потому что я никогда не очищу свою душу.

— Ну нет, — усмехнулся он, — мне точно не больно.

Его взгляд потемнел и черные зрачки расширились почти поглотив небесную синеву радужек.

Вот и все.

Крах.

Прозрение заморозило все внутренности, превратив кровь в сосульки. Это снова демон! Та же игра в счастье, та же изощренная пытка надеждой!

Паника хлестала волнами, подавляя разум, заставляя ноги бежать. Я рванула с кровати и вылетела в коридор. Позади нарастал его крик, но что он говорил, я уже не могла разобрать. Футболка зацепилась за ручку двери ванной, и я, с силой дернув, ввалилась внутрь, закрывая замок и прислоняясь спиной.

Глаза лихорадочно забегали по комнате, выискивая хоть что-то острое, любое оружие против него, против себя, против этого кошмара.

— Я больше не полечу вниз! — Отчаянный крик заложил уши. — Больше не полечу!

Больше не полечу! Больше не полечу!

Прятаться в ванной не было смысла, он проникнет куда угодно. Я подскочила к зеркалу, схватила тяжелую каменную мыльницу и вложила в удар все оставшиеся силы. Стекло взорвалось слюдой трещин, и в осколках отразилась моя реальность — кровавая каша вместо лица и тело, собранное из кусков на скорую руку.

Глава 11. Подарок

Тик-так. Тик-так.

Я сидела на холодном полу ванной среди осколков зеркала, сжимая в пальцах самый острый из них, и ждала.

Либо он, либо я.

Больше не полечу вниз.

С руки на кафель медленно капала кровь, ладонь саднило от пореза слишком уж по-настоящему. Но все равно игра. Паника выдохлась, оставив место бесконечному осуждению.

Как? Как я могла решить, что смогу вернуться из мертвых? Что я достойна начать все сначала?

Острый край осколка уперся в щиколотку, оставив еще один тонкий порез. Алая струйка тут же выступила и потекла по коже.

Щиколотка…

Она не болела! Боже, какая я непроходимая дура! После стольких падений все еще надеялась на реальное счастье?

Я переложила осколок в другую руку и сжала его еще сильнее, ощущая, как стекло впивается в плоть. Две раны вместо одной.

Что будет, если я еще раз себя убью?

Осколок гулял где-то в районе горла.

Что, если самоубийство в аду не станет очередным возрождением? Что, если на этот раз моя душа не выдержит и рассыплется в прах? И я наконец исчезну.

— Рина, — его голос за дверью прозвучал негромко, но так внезапно, что я вздрогнула.

Осколок отскочил от горла, проехался по груди, оставив тонкую кровавую черту, и свалился на пол.

— Я захожу.

Дверь подалась под его напором без усилия.

Когда замок для демонов что-то значил.

Я схватила осколок двумя руками, зажала его между коленями для упора и нацелила на него дрожащее лезвие. Он без колебаний опустился напротив, подставив грудь под острие:

— Если хочешь резать — режь меня. — Осколок скользнул по ткани футболки, оставив на его коже тонкую алую полоску. — Ты ранена. Я буду обрабатывать твои раны. Хорошо?

Я вглядывалась в его небесные глаза, пытаясь найти в них хоть намек на обман, но видела только спокойную уверенность. Он вынул из шкафа аптечку, разлил антисептик на бинт и принялся осторожно промокать следы крови на моих руках. И все никак не превращался в демона…

Надежда медленно расправила плечи и мир почти встал на место, мешало только одно:

— Почему моя щиколотка не болит?

— Потому что из-за этой… нечеловеческой сути во мне, — он вздохнул, будто на его плечи опустилась тяжесть всех миров. — Я могу воскрешать души и, как оказалось, восстанавливать тела.

Частица Бога?

Почему он не называет вещи своими именами? Но даже эта осторожная откровенность заставила надежду внутри меня светиться самодовольной улыбкой.

Пусть улыбается, пока может…

— Значит, я уничтожаю души, а ты их восстанавливаешь?

Он молча кивнул, его пальцы уже обрабатывали порез на моей груди. Раны и правда переставали кровоточить, края будто стягивались сами собой на глазах.

— Если можешь, расскажи, что спровоцировало панику. — Он поднял взгляд на меня. — Чтобы я знал и не повторял ошибок.

— Твои глаза… — я прикусила щеку, стараясь переключить боль. — В аду демоны притворялись тобой, разыгрывали сотни счастливых сцен, чтобы потом лишить надежды. — Пальцы потянулись к губам, нащупывая шершавую кожу. — Но они никогда не могли подделать твои глаза. А сегодня они стали почти черными… Когда зрачки расширились… мне показалось, что я снова в аду.

Он неожиданно выдохнул — не со злостью, а с облегчением:

— С этой реакцией я вряд ли справлюсь. — Ком в моем горле уже воскрес, ожидая худшего, но он тут же продолжил. — Мои зрачки всегда будут расширяться, когда ты касаешься меня. Я люблю тебя, и это невозможно изменить, моя красивая девочка.

Щеки мгновенно вспыхнули, ноги приготовились сбежать, и я развернулась к двери. Но он мягко, но твердо вернул мое лицо к себе.

— Поэтому в следующий раз если тебе не понравятся мои широкие зрачки, просто… укуси меня. Обещаю, они сразу вернутся на место.

Давид поднялся на ноги и тут же, легко и привычно, подхватил меня на руки.

— К слову о цвете глаз, — мы вышли в гостиную.

Яркое, почти весеннее солнце заливало комнату слепящим светом, играя бликами на полу. Он усадил меня на диван и опустился на корточки у моих коленей. В его руках уже была небольшая коробочка.

— С днем рождения, — его губы едва коснулись моих ладоней, а затем вложили в них коробку.

Я несмело улыбнулась и аккуратно потянула вверх, крышечка резко раскрылась до упора. На бархатном ложе внутри лежала идеальная капля — необработанный изумруд, повторяющий форму слезы.

— После нашей первой встречи твои глаза вытеснили все остальное, — его голос прозвучал хрипло. — Этот нереальный изумрудный цвет… Я искал камень, который сможет его повторить. Но не нашел. Потому что он уникален. Как и ты.

Он взял кулон и аккуратно протянул цепочку через застежку. А затем также аккуратно опустил цепочку мне на шею. Холодный камень коснулся кожи, но почти сразу согрелся от ее тепла.

— Это не просто украшение. Это — напоминание. О том, что даже в самые темные времена есть тот, кто видит в тебе этот свет. И всегда будет видеть.

Глава 12. Ответы

— Мне нужны мои ножи.

Следующая волна паники накрыла меня в душе. Я еще наслаждалась теплом воды и тяжестью изумрудной капли на шее, как вдруг пол под ногами дрогнул и поплыл. Сквозь шум пробивался навязчивый шепот демонов, обещавших прийти за мной, а в щелях между плиткой шевелилась знакомая тьма, стараясь поглотить реальность.

Я выскочила из душа, наспех обмотавшись полотенцем, и повторила громче, почти выкрикивая:

— Мне нужны мои ножи!

Давид пристально посмотрел на воду, стекающую с моих волос на пол, и молча вышел из дома.

Я осталась стоять посреди гостиной в постепенно растущей луже, в полной растерянности. Но он вернулся быстро, держа в руке ножны.

— Ты помылась? — Он подошел ближе, протягивая оружие, и в голосе снова не было ни упрека, ни жалости — лишь спокойная готовность прийти на помощь.

Я замотала головой, не в силах что-то сказать.

— Тебе помочь? Если нужно, закрою глаза.

Его предложение прозвучало так просто и естественно, что новая волна страха отступила, не успев набрать силу. Мысль о том, чтобы раздеться перед ним, была невыносимой. Может, он и считал, что любит меня, но после всего, что мы творили с Азом…

А он видел…

Я запятнана…

— Пока попробую с ножами, — выдохнула я, почти выхватывая ножны из его рук, и поспешила укрыться в ванной.

Через полчаса, наконец чистая, в сухой одежде и с клинками, привычно лежащими на бедрах, я вернулась в гостиную. Он сидел на подоконнике, наблюдая, как разбушевавшиеся волны яростно бьются о берег, пытаясь достать до самого дома.