Я притворяюсь мертвым. Рассказарий

Возле входа болталось двое ссутуленных под тяжестью шлемов человек.

— Радиоактивный фон сегодня всего лишь в пятнадцать раз выше нормы, — говорил один другому.

— Это пока, — ответил второй. — А если буря поднимется?

Эти два голоса, даже заглушенные скафандрами, показались Шнейдеру подозрительно знакомыми. Он подошел поближе и окликнул эту парочку. Облаченные в защитные костюмы люди обернулись и с удивлением замерли.

— Мюллер? Штивт? — поразился конструктор-расчетчик.

— Смотри-ка, да это же Шнейдер из нашей конторы! — посветил фонариком в лицо новоприбывшему Мюллер.

— Ты как здесь оказался, бедняга? — с искренним участием поинтересовался Штивт. — Наверное, тоже птичку купил?

Шнейдер молча кивнул.

— Ну что ж, тогда добро пожаловать в наш клуб!

— Хватит болтать. Надо работать, пока буря не поднялась! — осадил товарища Мюллер и внезапно согнулся, разразившись истошным кашлем. Когда он выпрямился, на стекле его шлема Шнейдер заметил маленькие капельки крови.

— Чертова радиация! — прокомментировал Штивт. — Ладно, пошли работать.

Он направился к выходу. Шнейдер с Мюллером безропотно за ним потянулись.

За работу в карантинной зоне неплохо платили.

— Твои доходы поднялись в два раза! — заявил как-то Ихтин, дружески хлопнув Шнейдера по плечу. — Скажи спасибо синей птице и мне — своему лучшему другу.

— Да уж, спасибо. Скорей бы и тебе такое счастье привалило.

— Я бы с радостью купил синюю птицу, да только денег маловато, — пожаловался Ихтин. — Кредит в банке не дают. Боюсь, я эту покупку не осилю.

Глаза Шнейдера загорелись. Он оживился:

— А знаешь, друг мой Ихтин, я тебе займу. В ущерб всему — займу. Если и у меня денег не хватит, ребята помогут. Правда, ребята?

Подошедшие Штивт и Мюллер согласно закивали.

— Спасибо, мужики. Вы настоящие друзья, — чуть не расплакался Ихтин.

Так, в тяжких трудах и мелких подлых шалостях прошел месяц. Изрядно обрадовав всех птицевладельцев, компания «Выпучн-Космополитикз» имела наглость поднять цены на корм. Теперь Шнейдеру приходилось еще больше работать в карантинной зоне.

— На! Подавись! — буркнул он, бросив под когтистые лапы Цверка очередной мешок с сушеными хохлоперками. Синяя птица, оставаясь верной своим привычкам, никак на это не отреагировала. Продолжала молча сидеть на подлокотнике кресла, словно чучело.

— Хоть бы чирикнула вместо «спасибо», — покачал головой Шнейдер. Он засобирался на работу, на ту, «вечернюю работу». Вытащил из кармана брюк счетчик Гейгера и включил. Прибор затрещал, устанавливая тот факт, что сегодня конструктор-расчетчик стал немножко радиоактивней, чем вчера.

— Интересно, можно ли загнать на рынке эти мешки из-под корма, — задумчиво пробормотал Шнейдер себе под нос, вышел из квартиры, защелкнул замок.

В сложившейся ситуации его грела только одна мысль — сегодня Ихтин радостно сообщил коллегам, что купил-таки синюю птицу.

Распушивший оперение Цверк оставался неподвижен до тех пор, пока в коридоре не стихли усталые шаги хозяина. После этого, он с неожиданной живостью забрался в кресло, деловито закинул ногу на ногу, то есть, лапу на лапу. Из плотного оперения синей птицы на божий свет вылезла маленькая аккуратная рука с четырьмя развитыми пальцами. Цверк со знанием дела взял пульт дистанционного управления, включил телевизор, принялся переключать каналы, не забывая угощаться из раскрытого пакета сушеными хохлоперками.

Зазвонил телефон. Цверк, не оборачивая головы, привычным движением поднял трубку и ответил на каком-то своем особенном языке:

— Грынк!

— Грынк! — ответил такой же птичий голос на другом конце провода.

— Как дела?

— Да вот сижу, телевизор смотрю. Замечательное шоу по восьмидесятому каналу. Моя скотина только что ушла, а твоя?

— Тоже уперлась на работу. Это быдло меня напрягает, приходит поздно весь в грязи в мою чистую квартиру, свет включает. От скотины постоянно воняет мусором.

— Да, это мне знакомо. К сожалению, приходится терпеть. Подумай, как бы мы жили, если бы не владели этими безмозглыми домашними животными?

[из цикла «Не прекрасное далеко»]

Путевка в жизнь

Это был грязный, убогий мирок, но все равно получше, чем Земля. Серое тяжелое от дождя небо постоянно коптили огромные ржавые трубы. В здешнем затхлом воздухе не летали, не чирикали птицы. Если они и были где-то, то селились подальше от этих мест. По земле здесь стелился желтушный, влажный от маслянистых испарений туман, а воздух, которым дышали и отравляли свои легкие жители Работной Зоны, был пропитан густым смогом. В широком бетонном канале, пересекающем жилые кварталы, в котором, вероятно, когда-то бежала река, теперь лениво ползла канализация. Посреди этого отвратного, сопровождаемого едкими испарениями потока, словно обглоданные скелеты, замерли останки сгоревших пароходов.

Каждые десять минут, согласно расписанию, по старой, изъеденной временем железной дороге проносились грузовые составы. Прессуя подгнившие шпалы, паровозы упорно тащили куда-то вереницы почерневших от копоти вагонов. Перевозили они либо груды искореженного металлолома, либо дымящийся уголь с ближайшего разреза.

День здесь начинался в четыре утра с пронзительного рева заводского гудка. Едва этот мощный звенящий гул прокатывался над Работной Зоной, тормоша стекла в оконных рамах, как одновременно открывались двери домов и на улицу выходили все до единого взрослые жители, то есть все, достигшие тринадцати лет. Закутанные в невзрачные плащи, они шли на работу с безразличными лицами. Двигались люди с одинаковой скоростью по строго оговоренным маршрутам. Никто из них не торопился, и, конечно, не опаздывал. Само собой, никто по дороге с друг другом не разговаривал. В рабочее время разговоры были запрещены. Длинные вереницы понурых, соблюдающих между собой дистанцию фигур размеренно двигались мимо замерших, словно фонарные столбы, полицейских. Служители закона, одетые во все черное, с гордостью носящие высокие каски и тяжелые дубинки, пристально оглядывали проходящий мимо людской поток в поисках нарушителей порядка. Сотни полицейских стояли вдоль всего маршрута и молча смотрели, вглядывались, выискивали.

После того, как за сгорбленными спинами людей запирались на засовы двери работных домов, полицейские одновременно поворачивались и, чеканя шаг, направлялись в сторону жилых кварталов. Наступало время обязательного ежедневнго обыска. К каждому дому (то есть, к каждой отдельной семье) был приписан конкретный полицейский. Блюстители порядка заходили в дома (запирать свои двери на замок в Работной Зоне запрещалось) и проверяли все согласно установленной программе. Во время этой процедуры дети, оставшиеся в помещениях, должны были лечь на пол лицом вниз, скрестить руки за спиной и молчать. Согласно утвержденной инструкции, младенцам во время обыска не разрешалось плакать. Полицейские со знанием дела открывали сундучки и шкафчики. Придирчиво проверяли, соответствует ли имущество хозяев утвержденному списку, не появилось ли в доме лишних вещей. Еще полицейские следили за тем, чтобы в помещениях была правильно расставлена мебель, постели заправлены по требуемой форме, а на столе обязательно присутствовала папка с утвержденными списками, планами и инструкциями. Если во время обыска на стенах комнат обнаруживались рисунки, они немедленно срывались, а из детских копилок вытряхивалась случайная мелочь. Потому что иметь копилки детям разрешалось, а копить — нет. Напоследок полицейские внимательно окидывали все прищуренным взглядом и занимали свои посты рядом с домами.

После проведенного обыска детям можно было встать с пола и сесть на стул. Им разрешалось неподвижно сидеть на стуле, молчать, листать обязательную папку с утвержденными документами, заучивать инструкции по проведению работ и изучать маршрут следования к рабочим местам.

Разумеется, дети в силу своего малолетства могли играть. Игра не только не запрещалась, а наоборот была необходимым элементом воспитательного процесса. Возле каждого дома в обязательном порядке имелась большая песочница. У каждого ребенка от трех до тринадцати лет в обязательном порядке имелась игрушечная лопата, которая была на пять процентов меньше и на целых восемь процентов легче настоящей взрослой лопаты.

Детские игры здесь начинались в пять утра, когда все до единого малолетние лежебоки одновременно выходили из домов и забирались в песочницы. Сонный вид и случайное позевывание им пока прощалось — дети, все-таки. Придуманная взрослыми игра была очень проста и увлекательна: до обеда ребенок должен был выкопать глубокую яму, а после обеда ее закопать, ну и естественно, прибраться потом, подмести вокруг песочницы и идеально выровнять песок в ней. Все это время за спинами машущих игрушечными лопатами детей молча стояли полицейские. Блюстители порядка внимательно смотрели, чтобы ребята играли по правилам и не отлынивали от игры. Нарушившим правила позволяли резвиться в песочнице до глубокой ночи. В праздники, а также в дни рождения детям разрешалось играть в полтора раза дольше и в два раза глубже.

Когда ребенку исполнялось десять лет, в жилые кварталы заезжали нестерпимо скрипящие запчастями экскаватор и самосвал. Провожая глазами эти машины, полицейские с пониманием кивали — ясное дело, в десять лет ребенок был уже почти взрослым и не мог играть в те же игры, что и в девять лет. Техника подъезжала к дому именинника. Экскаватор выскабливал из песочницы весь песок, а самосвал заполнял ее тяжелым щебнем. Теперь ребенку можно было с неменьшим интересом играть в старую игру по новым правилам.

Рабочий день здесь заканчивался со звуком заводского гудка в одиннадцать часов вечера. Одновременно открывались двери всех работных домов, и понурые вереницы выполнивших свою норму тружеников устало плелись к своим домам. Стоящие вдоль всего пути полицейские с неослабевающим вниманием оглядывали этот молчаливый караван. В руках каждый работник бережно тащил пайку для себя и своей семьи. Еще жителям Работной Зоны иногда платили. Тем, кто особо отличился в перевыполнении трудовых норм и ни разу не попадался, как нарушитель порядка, щедро выдавали горстку медяков.

Люди возвращались в свои дома. Наступало время вечернего употребления пищи. Обедать сразу всей семьей запрещалось. Люди ели по очереди. Пока один член семьи питался, остальные молча сидели по своим углам и ждали. Поужинав, человек должен был убрать за собой, приготовить место приема пищи для следующего по очереди. Все эти правила неукоснительно соблюдались. А полицейские все это время стояли вплотную к домам и наблюдали через окна. Следили, чтобы в домах не происходило ничего лишнего. Задергивать шторы на окнах было нельзя, а в один прекрасный момент шторы и вовсе запретили, изъяли и вычеркнули из утвержденного списка разрешенного имущества. Пока полицейский стоял за окнами, запрещалось гасить в комнатах свет. Подобные действия расценивались, как умышленное воспрепятствование государственному контролю. Запрещено было закрывать форточки и разговаривать тихими голосами — полицейский, стоящий за окнами должен был быть в курсе всех бесед, что ведутся в доме.

Теплые семейные чувства между родственниками были в этом мире, конечно, разрешены. Но в разумных пределах. Если вместо обсуждения планов и показателей работы муж с женой начинали обниматься, целоваться и сюсюкаться, полицейский решительно входил в дом, расталкивал забывшихся супругов по разным углам и строго говорил им:

— Вы же взрослые люди! Как вам не стыдно! Смените тему беседы!

Возвратившись на свой пост за окнами, блюститель порядка делал запись в своей черной книжке. Подобные выходки двух граждан трудоспособного возраста говорили о следующем: у этих людей остались силы на пустые развлечения, значит, либо они не до конца выполнили сегодняшнюю норму работ, либо пора ставить вопрос об ее увеличении для конкретной супружеской пары.

И лишь в двенадцать часов ночи, когда служители закона уходили в свои полицейские бараки, люди могли погасить свет; могли сказать друг другу, все что хотели и выплакать все, что хотели выплакать.

Выходных дней в Работной Зоне не было. Зато были праздники. Целых три за год: день труда, день свободы и праздник справедливости. В праздничные дни рабочий день был короче на целых десять минут.

И над всем этим дисциплинированным, непрерывно циркулирующим человеческим муравейником, возвышался, утопая в смоге, словно циклопический механический замок, промышленный Завод.

Вот такой был мир, в котором угораздило появиться на свет мальчику по имени Резул. Родители его — Сумен и Натьяна — вопреки всем невзгодам были самыми неунывающими, самыми непростительными оптимистами во всей Работной Зоне. Им самим при рождении не шибко повезло — родились они сильными физически и крепкими людьми. Поэтому, их, повзрослевших, отправили не в работные дома, а за город, копать Яму.

Годы каторжных трудов не сломили их. Каждый вечер, возвратившись домой после тяжелой работы, замечая, как грубеет их кожа, как обрастают тугими синюшными узлами набухшие вены, как увеличиваются горбы на спинах, они, знай себе, подшучивали друг над другом, смеялись искренним смехом, если полицейского не было рядом. Ведь у них была одна отчаянная радость, одно неизмеримое счастье на двоих — их маленький ребенок. Сын, которого она родила ему на второй год после заключения брака, заставил их по настоящему полюбить друг друга. Ведь состав семей определял кто-то сверху, до свадьбы они и знакомы не были.

Муж был так счастлив, в первый раз увидев это маленькое существо, был так рад целовать эти глупые глазки и маленькие миниатюрные пальчики. Подпрыгивая от восторга, он подарил жене прекрасное ожерелье из свежеобожженого кирпича. Украшение, правда, изъяли на следующий день при обыске, но это нисколько не испортило им праздник. Их праздник на троих. Сумен и Натьяна смеялись, шутливо спорили, выбирая младенцу имя. По ночам, устав от любви, они сочиняли смешные стишки про свое маленькое счастье, а днем, копая Яму, повторяли их про себя, украдкой улыбались и подмигивали друг другу.

Год шел за годом. Маленький Резул подрастал, вот ему уже исполнилось три года. Росла за жилыми кварталами и Яма, которую копали родители ребенка. Когда мальчику исполнилось четыре, Натьяна сорвала спину от непосильной работы. Она больше не могла копать. Для освидетельствования травмы и переквалификации работницы из Аккуратного Города приезжала целая комиссия. Четыре эксперта в белых халатах, со странными, словно из другого мира лицами, долго осматривали Натьяну, экспериментируя, заставляли ее поднимать тяжести различного веса, больно обстукивали ее тело медицинскими молоточками. Наконец, удостоверившись, что женщина не симулирует, ее перевели на более легкую работу, не забыв влепить выговор за травму в связи с нарушением техники безопасности на производстве.

— Вот видишь, все это к лучшему, ободряла она мужа, держась за больную спину.

Сдав внеочередную проверку знаний и пройдя все инструктажи, Натьяна теперь ходила в работный дом, где занималась мойкой тарелок. Каждый день на ленте конвейера к ней приезжала целая гора грязной посуды. Все сервизы были из тонкого, как бумага фарфора, и женщине приходилось быть очень осторожной, чтобы чего-нибудь случайно не разбить. Откуда приходили все эти удивительные, украшенные прекрасными узорами сервизы, можно было только догадываться. Скорее всего, из Аккуратного Города, где люди жили не так как в Работной Зоне, а как-то иначе. Нередко на тарелках оставались небольшие кусочки чего-то очень вкусного, чего-то, что никогда не попадало на обеденный стол Натьяны и Сумена. Украдкой женщина собирала вкусные крошки в кулачок и относила их домой, своему маленькому сыну, чтобы и он знал, что есть на свете что-то еще, что-то кроме привычного распорядка Работной Зоны.

Как-то глубокой ночью, когда за окнами уже не было полицейского, она судорожно зашептала мужу под одеялом:

— Знаешь, я думаю, там, в Аккуратном Городе, есть что-то, чего нет у нас. Наверное, там совсем другая жизнь.

— С чего ты взяла, глупышка? — улыбнулся в темноте Сумен и начал игриво щекотать супругу.

— Ой! Брось! Перестань! Я же серьезно. Я хочу, чтобы наш сын жил лучше нас.

— Так и будет. Наш Резул заслуживает самого лучшего. Мы что-нибудь придумаем.

— Сумен, я хочу, чтобы наш сын учился. Пускай будет умным. Повзрослеет и станет инженером!

— Самим инженером!

— Да, он станет инженером и будет работать на Заводе! Резул выбьется в люди и расскажет нам много нового. Мы узнаем, что это за Завод, и какие виды продукции там производятся.

— Это отличная идея, любимая. Я сделаю все, чтобы она осуществилась. Да, теперь у меня есть мечта.

— У нас есть мечта!

— Да, наш сын будет учиться и станет самим инженером. Я слышал, в соседних Работных Зонах такие случаи уже были. Ребята с малолетства учились, и теперь у них всех чистая и опрятная работа на Заводе. Да, наш сын больше не возьмет в руки лопату! Резул будет ходить в белоснежной рубашке с кожаным чемоданчиком в руках!

— Дорогой, это так здорово! По закону детям можно учиться. Но где мы возьмем умные книжки для нашего сынишки?

— Купим, дорогая.

— А где мы возьмем деньги на книжки?

— Я что-нибудь придумаю. Обещаю.

Вечером следующего дня Сумен не принес домой очередную пайку. Вместо этого глава семейства бросил на стол одинокий медяк:

— Вот, дорогая, вклад в будущее нашего сына. Оказывается, нам можно брать плату деньгами.

— Но, что мы будем есть, родной мой. Ты всегда приносил с работы такие вкусные черствые корки!

— Не беспокойся Натьяна, я все продумал.

Ночью Сумен покинул голодный дом. Его не было примерно час. Однако, он вернулся. И пришел, надо сказать, не с пустыми руками. Вся семья обрадовалась знатному угощению.

— Вкуснятина! — заметила Натьяна, уплетая добычу мужа.

— Я и не подозревал, что слепая рыба, что плавает брюхом к верху в канале, такая вкусная, — согласился Сумен.

— Но это же не разрешено законом, — вопросительно посмотрела Натьяна на мужа.

— Заметь, но и не запрещено. Мутировавшая рыба из канала не только вкусная, но и бесплатная. Деньги мы будем тратить на учебники. А рыбу я буду ловить глубокой ночью, поэтому меня никто не поймает.

— Ах, ты мой разбойник! — улыбнулась женщина и ласково потрепала мужа по ушам. — И не стыдно?

— Зато мой сын будет инженером.

— Это не твой, это мой сын.

— Нет, мой.

И они засмеялись.

За два года они скопили нужную сумму. Достать учебники можно было только в Аккуратном Городе, поэтому Сумену пришлось брать отгул. У самого директора раскопок. Как положено по инструкции, при подаче прошения, Сумен подобрался к начальнику на четвереньках, склонив голову, и изложил свою просьбу.

— Глупое ты затеял дело, номер двести четыре. Не только глупое, но и подозрительное. Что ты пытаешься доказать? Ты хочешь прыгнуть выше головы, номер двести четыре. Мне это совсем не нравится. Подумать только, вздумал сына выучить на инженера! Я буду вынужден доложить об этом, куда следует.

— Мой полицейский уже доложил об этом. Все мои действия соответствуют закону. Господин директор, подпишите мне, пожалуйста, отгул. Это будет неоценимый подарок с вашей стороны нашей семье.

Директор раскопок подписал, хотя в последствии Сумену пришлось втройне отработать пропущенное рабочее время. После этого отец Резула отправился в Аккуратный город. Накопленные за два года медяки он сжимал в руках, поскольку жителям Работной Зоны не разрешалось иметь карманы на одежде. Разумеется, никто бы не позволил Сумену шастать по Аккуратному Городу в одиночку. Его сопровождали в пути десять молчаливых полицейских. А ноги Сумену предусмотрительно связали крепкой веревкой, поэтому он мог передвигаться только прыжками, и уж конечно не смог бы никуда убежать.

Вернувшись вечером из работного дома, Натьяна долго ждала мужа, а он все не возвращался. Вот уж и полицейский за окнами покинул свой пост и убрался спать в барак. Волнуясь, не случилось ли чего, женщина не могла заснуть. В голову уже начали заползать позорные, стыдные мысли. А если Сумену там так понравилось? Ведь все знают, что в Аккуратном Городе все совсем иначе, чем здесь. Что, если он захотел там остаться, и ему разрешили?

В этот момент муж вернулся. Тихо приоткрыл дверь, молча прошел мимо жены, равнодушно положил стопку купленных учебников на стол и долго неподвижно смотрел в окно.

— Сумен, что случилось? Вижу, ты все купил. Какой ты у нас молодец! Расскажи мне об Аккуратном Городе, что ты увидел там? Наверняка, там много всяких разных диковинок. И жизнь совсем другая, не такая как у нас. Что ты молчишь, скажи, я права?

Сумен отшатнулся от звука ее голоса, присел на краешек стула, сжав руками голову:

— В том городе нет ничего хорошего, дорогая. Ничего хорошего для нас.

Той ночью под одеялом он впервые плакал. Взрослый сильный мужчина тихо хныкал, как ребенок. Он не стал объяснять жене, почему. А на следующий день она уже не увидела на лице мужа улыбки. После этого случая Сумен больше никогда не улыбался.

Годы бежали. Жизнь в Работной Зоне текла своим чередом. Натьяна перемывала горы посуды, стирая в кровь волдыри на пальцах, и уже не обращала внимания, какой там рисунок на кружке. Сумен уходил каждое утро по звуку заводского гудка и молча копал, выращивая на спине профессиональный горб. Яма на окраине Работной Зоны была уже так глубока, что, казалось, в нее можно было уронить весь этот чертов мир.

Резулу уже исполнилось двенадцать. Все это время он не играл и не работал. Согласно мудрому и справедливому закону, он только учился, накапливая в своей ясной голове непростые знания по теории и практике топочных процессов. Он готовился стать специалистом по автоматизации промышленных печей и, действительно, уже многое кумекал в этом деле.

— Отец, ну неужели ты не понимаешь разницы между слоевым и факельным сжиганием угля? — качал головой Резул. — Дурак ты, папа.

— Сынок, не будь так строг. Твой отец не читал таких умных книжек, — шутливо защищала мужа Натьяна.

— Да уж, чтоб лопатой махать книжки не нужны, — усмехался Резул. — А ты мамка тоже дура. Даже читать не умеешь.

— Учись, учись, сынок, — отвечала мать.

За месяц до тринадцатилетия нашего мальчика, настало долгожданное время экзамена. Сейчас все должно было решиться: либо Резул ответит на непростые вопросы и станет инженером, либо все завалит, получит в руки лопату и пойдет помогать отцу в его нелегком деле.

Для проведения экзамена из Аккуратного Города приехала целая комиссия. Шестеро одетых в бардовые мантии профессоров с одинаковыми, ничего не выражающими лицами, не вытирая ноги, зашли в дом Сумена и Натьяны. Комиссия с пристрастием расспрашивала мальчишку о теории топочных процессов, о видах промышленных котлов, печей, циклонов и топок, о химическом составе угля, о способах продувки, о системах подачи газа и гидрошлакоудаления, о преимуществах и недостатках дробеочистки. Спрашивали не просто так, поверхностно, а с подлой подковыркой, задавали вопросы, что называется, на сообразительность. Но умный, начитавшийся книжек мальчик ответил на все. И ответил правильно. Еще он поразил профессоров своими знаниями по автоматизации топочных процессов.