Полная версия
В правом углу его глаза пульсировала сетка 10 на 10 — сто слотов, четыре активных, девяносто пять заблокированных, одна мёртвая. Бесконечный предел. Проклятый овердрафт.
И неделя сытости, которую он купил ценой семи жизней.
Он выиграл время.
Но зачем — он ещё не знал.
— —
Системные итоги главы 4
Параметр До главы После главы
Активные слоты 4 4
Заблокировано 95 95
Аннигилировано 1 1
Сытость 11% 54%
Автофаг 6 часов 168 часов (7 дней)
Урон здоровья 74% 74% (без изменений)
Риск психотической перегрузки 48% 60%
Кинжал (структурная целостность) 64% 78%
Старый меч (острота/прочность/разложение) 55%/60%/20% 70%/75%/5%
Убито беженцев 0 7
Спасён (младенец) 0 1
— —
Плашка в конце главы
«Архитектор строит не из камня — из трупов. Сегодня Макс нашёл гнездо беженцев. Раненых. Беззащитных. Тех, кто не просил помощи. Он убил всех за три минуты. Не в бою — в расчёте. Его инвентарь сыт на неделю. Впервые за долгое время голосам нечего требовать. Но цена этой сытости — семь жизней. Две из них — детские. Макс не отвернулся. Он смотрел им в глаза. И не почувствовал ничего. Только пустоту. И холод. И кинжал, который мурлыкал, как сытый кот. Это — победа? Или начало конца? Он не знает. Он знает только, что завтра они пойдут дальше. Потому что идти некуда — но и стоять незачем».
Глава 5. Первая стая
Часть 1. Утро, которое не принесло тишины
1.
Макс проснулся от того, что его собственная голова перестала быть его.
Он лежал на боку, свернувшись калачиком, прижавшись спиной к шершавой стене оврага. Поза была привычной — он спал так уже много дней. Но сегодня утром было что-то новое. Не боль. Не холод. Не требование. Пустота.
Не та пустота, которая приходит после ампутации слота. Другая. Тягучая, вязкая, как старая смола на стволе сосны. Она заполняла череп изнутри, давила на глаза, на уши, на язык. Он чувствовал её вкус — железо и пепел. Он слышал её звук — тихий, непрерывный гул, как от работающего где-то далеко генератора.
Он открыл глаза.
Серый свет пробивался сквозь щели в камнях, рисуя на земле причудливые узоры. Костер прогорел почти полностью, только угли тлели в центре, выбрасывая редкие искры. Овраг, в котором они укрылись последние несколько дней, пах дымом, железом и чем-то сладковато-приторным — запахом крови, которая въелась в землю и не выветривалась.
Вокруг, на земле, укрытые рваными тряпками и старой одеждой, спали те, кто остался.
Мира — у противоположной стены, прислонившись спиной к холодному камню. Её три слота пульсировали ровно — она контролировала дыхание даже во сне. На правом плече — свежая повязка. Рана затягивалась, но розовый рубец ещё болел.
Денис сидел у входа в овраг, сжимая в руке нож. Его слот — единственный, пустой и серый — пульсировал тревожно, почти красным. Он забыл имя дочери. Сегодня он, наверное, забудет её лицо.
Тень лежал в углу, укрытый рваной курткой. Его единственный слот пульсировал слабо, едва заметно. Он был жив. Но насколько — никто не знал.
Лиса — рыжая девочка, которую он нёс на плечах после атаки гнилого пса, — спала между матерью и костром. Её лицо было бледным, но спокойным.
И Восьмой — младенец, которого он нашёл в пещере среди семи трупов, — лежал на старых тряпках у костра. Он не плакал. Он спал.
Макс пересчитал их. Пятеро взрослых (считая его) и двое детей. Восемь человек в отряде — из них только трое могли держать оружие: он, Мира и Денис. Тень был ранен. Мать Лисы боялась даже ножа. А Рвань… Рвань был новичком, и Макс не доверял ему.
Он сел, опираясь на здоровую руку. «Заводная кукла» зашевелилась — пластины-позвонки раскрылись, впуская воздух, потом сжались снова. Хвосты, торчащие из-за спины, слабо вибрировали — не от угрозы, от привычки. Она сканировала пространство, выискивая красные пятна.
Красных пятен не было. Только серые, только мёртвые, только свои.
1.
Макс открыл интерфейс. Сетка 10 на 10 пульсировала ровно, спокойно, безразлично. Инвентарь: 4 активных / 95 заблокировано / 1 аннигилирован / ∞ предел Сытость: 54% Автофаг: приостановлен на 164 часа Урон здоровья: 74% Риск психотической перегрузки: 60% Статус голосов: подавлены (режим «Звериный такт» — 55% эффективности) Пятьдесят четыре процента. Сто шестьдесят четыре часа. Неделя.Он должен был чувствовать облегчение. Впервые за долгое время его слоты не кричали от голода. Кинжал не требовал крови. Старый меч не гнил. «Кукла» не шептала о сытости. Они были сыты — все, кроме хищных лат, которые вечно хотели живую боль.
Но Макс не чувствовал облегчения. Он чувствовал пустоту. Ту самую, которая заполнила его череп и теперь растекалась по телу, как холодная вода.
Он знал, что это. Это была не усталость. Не апатия. Это было… привыкание.
Он привык к голоду. К постоянному требованию. К шёпоту слотов, который никогда не замолкал. А теперь, когда они замолчали, он не знал, что делать с собой. Как будто кто-то выключил радио, которое орало несколько месяцев подряд, и в комнате наступила неестественная, почти болезненная тишина.
Макс провёл рукой по лицу. Кровь засохла, превратившись в корку, которая трескалась при каждом движении. Он не смыл её. Он не вытер. Он оставил.
Вчера он убил семерых. Трёх мужчин, двух женщин, двоих детей. Он убил их не в бою — в расчёте. Он стоял над ними и смотрел, как кинжал входит в плоть. Смотрел, как кровь заливает землю. Смотрел, как вещи пожирают тела.
И не почувнил ничего.
Только холод. Только пустоту. И тихий, равнодушный голос системы: «Сытость: 54%».
Он не знал, должен ли был чувствовать вину. Он не знал, должен ли был раскаиваться. Он не знал, должен ли был плакать. Он не знал даже, хочет ли он этого.
Он просто сидел и смотрел на огонь. И ждал.
1.
Мира не спала. Она смотрела на него, пристально, изучающе, как смотрят на человека, который только что вернулся с того света.
— Ты не спал, — сказала она тихо, чтобы не разбудить детей. — Всю ночь. Не ворочался — просто лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Я думала, ты умер.
— Я думал тоже, — ответил Макс, и голос его был хриплым, сломанным, как у человека, который долго кричал или долго молчал. — Но я жив. Пока.
— Твои слоты молчат, — сказала Мира. — Я не слышу их пульсации. Даже отсюда. Они спят?
— Они сыты, — ответил Макс. — Это разные вещи.
Он поднялся, потянулся, хрустнув позвонками. «Заводная кукла» зашевелилась — пластины-позвонки раскрылись, впуская воздух, потом сжались снова. Хвосты слабо вибрировали. Она была спокойна. Сыта. Довольна.
— Нам нужно поговорить, — сказал Макс, поворачиваясь к Мире. — О том, что будет дальше.
— Что будет дальше? — переспросила Мира. — У нас есть неделя сытости. Неделя, когда ты можешь не убивать. Неделя, когда мы можем просто… быть.
— Неделя, когда мы можем подготовиться, — поправил Макс. — К вожаку. К следующему наёмнику. К тому, кто наблюдает. К тому, кто ждёт.
Он кивнул в сторону леса, туда, где на краю поляны вчера стоял силуэт в чёрном плаще. Сейчас его не было, но Макс знал — он вернётся. Он всегда возвращался.
Мира помолчала. Потом спросила:
— Что ты предлагаешь?
— Мне нужны люди, — ответил Макс. — Не беженцы. Не раненые. Не те, кто боится своей тени. Мне нужны те, кто умеет убивать. Те, кто не боится крови. Те, кто не остановится перед ударом.
— Ты хочешь собрать стаю, — сказала Мира, и её голос дрогнул. — Не гильдию. Не отряд. Стаю. Тех, кто убивает всех подряд.
— Да, — ответил Макс. — Потому что если я не соберу их, они соберутся против меня. Костоломы. Наёмники. Тот, кто наблюдает. Они все придут. Не сегодня, не завтра, но придут. А я… я не могу защищать вас один. У меня есть кинжал, есть меч, есть «Кукла». Но у меня нет рук. Нет глаз. Нет спин, которые прикроют меня, когда я буду смотреть вперёд.
Мира смотрела на него долго, тяжело. Потом покачала головой.
— Ты хочешь собрать отморозков, — сказала она. — Тех, кто убивает ради удовольствия. Тех, кто не знает жалости. Тех, кто предаст тебя при первой слабости.
— Лучше они будут рядом, чем за спиной, — ответил Макс. — Лучше я знаю, где они, чем гадаю, откуда придёт удар.
— Ты не сможешь их контролировать, — сказала Мира.
— Смогу, — ответил Макс. — Голодом. Страхом. Сытостью. Они будут знать: если они подчиняются — они едят. Если нет — они умрут. Или станут едой.
Мира молчала. Она знала — он прав. Но знать и принять — разные вещи.
— А дети? — спросила она. — Лиса? Восьмой? Они останутся здесь?
— Они останутся, — ответил Макс. — Денис и Тень будут охранять их. Ты — со мной. Ты — мой наблюдатель. Ты будешь смотреть и записывать. Чтобы после моей смерти кто-то узнал, как это было.
— Не говори о смерти, — сказала Мира. — Мы все умрём. Но не сегодня.
— Не сегодня, — согласился Макс.
Он повернулся к выходу. Лес встретил его серым светом, пульсирующей корой и запахом железа.
— Мы идём, — сказал он. — На юго-восток. Там, где прячутся те, кого выгнали Костоломы. Те, кто слишком жесток даже для них. Те, кто станет моей стаей.
Часть 2. Дорога к отбросам
1.
Они шли через архитектурный лес уже второй час. Деревья стояли слишком прямо, ветви расходились под одинаковыми углами, жгуты на стволах вращались медленно, как черви. Воздух был плотным, тяжёлым, как перед грозой.
Макс шёл впереди, сжимая в руке кинжал. Тот был холодным — не ледяным, а именно холодным, как утренний воздух. Он не требовал крови. Он просто был.
Мира шла за ним, сжимая нож. Её три слота пульсировали ровно, но тревожно. Она не верила в то, что они делают. Но она не спорила.
Рвань замыкал. Его единственный слот пульсировал ровно, спокойно — впервые за долгое время. Он был новичком, но он уже понял: этот человек — не спаситель. Этот человек — вожак. И если он хочет выжить, он должен подчиняться.
— Ты знаешь этих людей? — спросил Макс, не оборачиваясь.
— Я слышал о них, — ответил Рвань, и голос его был слабым, прерывистым. — Они были Костоломами. Их выгнали. За жестокость. Сказали, что они слишком безумны даже для клана. Что они убивают не ради сытости — ради удовольствия.
— Имя?
— Их звали… неважно. Они забыли свои имена. Или слоты съели. Сейчас их называют Гниль, Шило и Скоба. Гниль — худой, нервный. Он любит бить лежачих. Шило — низкий, коренастый. Он молчаливый, но бросается в драку без команды. Скоба — крупный, медленный. Он умственно ограничен. Он делает то, что ему скажут. Если его припугнуть.
— Гниль, Шило, Скоба, — повторил Макс. — Хорошие имена. Ненадолго.
— А четвёртый? — спросила Мира. — Ты сказал «четверо». Кто четвёртый?
— Я, — ответил Рвань, и в его голосе появилась сталь. — Я тоже был Костоломом. Меня выгнали не за жестокость — за слабость. Но я умею убивать. Я научусь снова.
Макс не ответил. Он шёл дальше.
1.
Они нашли их у старого разбитого капкана.
Капкан был огромным — когда-то он мог убить медведя или даже монстра. Сейчас он лежал на боку, ржавый, проржавевший насквозь, с зазубренными краями. Вокруг него — кости. Много костей. Звериных и человеческих. Капкан был мёртв, как и всё, что переставало быть частью системы.
Трое сидели на костях.
Гниль был худым, как щепка, с длинными руками и короткими ногами. Его лицо было изрезано мелкими шрамами — не от боевых ран, от самоповреждений. Он постоянно чесался, дёргался, оглядывался по сторонам. В правом углу его глаза пульсировали два слота — серые, пустые, но пульсирующие. Голодные. Требовательные.
Шило был низким, плотным, с широкими плечами и короткими ногами. Он сидел на корточках, сжимая в руке ржавый тесак, и молча смотрел на Макса. В его глазах не было страха — была оценка. «Добыча? Или хищник?» У него был один слот — серый, пустой, пульсирующий ровно, спокойно.
Скоба был огромным. Два метра ростом, с плечами, которые едва помещались в проёме между деревьями. Он сидел, прислонившись спиной к стволу старой сосны, и его глаза были пустыми — не серыми, не красными, а именно пустыми, как у куклы, у которой вынули душу. У него было три слота — все серые, пустые, пульсирующие слабо, едва заметно. Он был умственно ограничен. Но он был силён.
Они не поднялись, когда Макс подошёл. Не обернулись. Не заговорили. Они просто сидели и смотрели.
— Ты — аномалия, — сказал Гниль, и его голос был высоким, тонким, как комариный писк. — Сто слотов. Четыре активных. Одна мёртвая. Ты убил Глиста. Ты убил «Голодного кармана». Ты вырезал гнездо беженцев в пещере. Мы слышали. Мы знаем. Зачем ты пришёл?
— Мне нужны люди, — ответил Макс. — Не беженцы. Не раненые. Не те, кто боится своей тени. Мне нужны те, кто умеет убивать. Те, кто не боится крови. Те, кто не остановится перед ударом.
— Мы умеем убивать, — сказал Шило, и его голос был низким, хриплым, как у человека, который долго молчал. — Но мы не работаем бесплатно. Какая плата?
— Еда, — ответил Макс. — Сытость. Мясо. Вы будете есть, когда будете подчиняться. Если нет — вы умрёте. Или станете едой.
Шило усмехнулся — криво, беззлобно, как у человека, который слышал это уже много раз.
— Ты предлагаешь нам быть твоими собаками? — спросил он.
— Я предлагаю вам быть стаей, — ответил Макс. — Никакой дружбы. Никаких клятв. Никаких «гильдийных правил». Просто удобство: вместе загонять жертв, делить мясо для сытости. Вы слушаете меня — вы едите. Вы предаёте — вы умираете.
Гниль засмеялся — высоко, истерично, как человек, который давно не спал.
— А если мы убьём тебя и возьмём твои слоты? — спросил он. — Сто слотов — это много сытости.
— Попробуйте, — ответил Макс, и в его голосе появилась сталь.
Он вытащил кинжал из слота. Тот был горячим — почти обжигающим. «Заводная кукла» зашевелилась — хвосты пришли в движение, зашипели, как змеи, готовые к атаке. Пластины-позвонки раскрылись, выпуская иглы.
— Я не буду убивать вас сейчас, — сказал Макс. — Я проверю вас. В драке. Не насмерть — до первой крови. Если вы продержитесь минуту — я возьму вас в стаю. Если нет — вы умрёте. Или станете едой.
Шило поднялся. Его тесак блестел в сером свете — ржавый, зазубренный, но острый.
— Я первый, — сказал он и бросился на Макса.
1.
Шило был быстрее, чем казался.
Его тесак нёсся к шее Макса — не горизонтально, не вертикально, а по диагонали, снизу вверх, целя в артерию. Макс не успел уклониться — он подставил кинжал.
Лязг металла разнёсся по поляне, как колокольный звон. Кинжал не выдержал — лезвие треснуло, но не сломалось. Красные прожилки на металле вспыхнули, и кинжал завизжал — не голосом, металлом. Он был зол.
Макс отшатнулся, уходя от следующего удара. Шило был агрессивным, быстрым, но неопытным. Он рубил тесаком, как топором, не думая о защите. Его удары сыпались градом — справа, слева, сверху. Макс едва успевал блокировать — кинжал двигался сам, рефлекторно, подстраиваясь под каждую атаку.
Холод в правом боку пульсировал — быстро, хаотично. Кинжал не просто чувствовал угрозу — он предугадывал её. Каждый удар Шило был предсказан за долю секунды до того, как тесак начинал движение. Макс не понимал, как это работает. Он просто доверял.
«Слева», — сказал холод. Макс поднял кинжал — и блокировал удар, который пришёлся бы ему в бок.
«Сверху», — сказал холод. Макс отшатнулся — и тесак просвистел в сантиметре от его лица.
«Сейчас», — сказал холод. Макс шагнул вперёд и вонзил кинжал в плечо Шило.
Кровь хлынула — тёмная, густая, пахнущая железом. Шило взвыл — от боли, от ярости, от унижения. Его тесак выпал из руки, и он упал на колени, сжимая рану.
— Минута не прошла, — сказал Макс, вытирая кинжал о его же рубаху. — Ты жив. Это твой второй шанс. Не трать его.
Шило смотрел на него снизу вверх, и в его глазах была не ненависть — уважение. Такое же, как у Рвани. Такое же, как у всех, кого Макс побеждал не силой — расчётом.
— Я в стае, — прошептал он, и его голос был слабым, прерывистым, как дыхание умирающего.
— В стае, — подтвердил Макс.
1.
Скоба поднялся, когда Макс повернулся к нему.
Он был огромным — два метра ростом, с плечами, которые заслоняли серый свет. Его глаза были пустыми, но в их глубине, в этой пустоте, пульсировало что-то — не страх, не злоба, а что-то среднее. Он не понимал, что происходит. Но он знал, что этот человек в чёрной броне — опасен.
Макс не стал проверять Скобу в драке. Он подошёл к нему вплотную, заглянул в пустые глаза и сказал:
— Ты будешь слушаться меня. Я дам тебе еду. Я дам тебе защиту. Я дам тебе цель. Если ты подчинишься — ты будешь есть. Если нет — ты умрёшь. Или станешь едой. Понял?
Скоба смотрел на него долго, тяжело. Потом кивнул — медленно, неуклюже, как ребёнок, который только учится понимать слова.
— Понял, — сказал он, и его голос был низким, густым, как патока.
— Хорошо, — сказал Макс. — Ты в стае.
1.
Гниль не стал драться. Он видел, как Макс победил Шило. Он видел, как Скоба подчинился. Он знал, что этот человек не блефует.
— Я в стае, — сказал он, и его голос был высоким, тонким, как комариный писк. — Но у меня есть условие.
— Какое? — спросил Макс.
— Я не буду драться в первой линии. Я — загонщик. Я загоняю жертв в ловушку, а вы добиваете. Это моя работа. Я не воин — я пастух.
— Хорошо, — сказал Макс. — Ты — загонщик. Но если ты предашь — ты умрёшь. Или станешь едой.
— Я не предам, — сказал Гниль, и в его глазах мелькнуло что-то — не страх, не надежда, а что-то среднее. — Я умею ждать.
Макс не ответил. Он повернулся к четвёрке — к Рвани, Гнили, Шило, Скобе. Они смотрели на него — кто с надеждой, кто со страхом, кто с уважением. Их слоты пульсировали в разном ритме, но в этом ритме, в этом хаосе, он чувствовал что-то общее. Голод. Не физический — душевный.
— Вы — стая, — сказал он. — Никакой дружбы. Никаких клятв. Три правила: не нападать друг на друга, не убегать с добычей, если кто-то предаст — остальные имеют право убить его без суда. Вы поняли?
Гниль засмеялся — высоко, истерично, как человек, который давно не спал.
— Ты думаешь, эти правила работают? — спросил он. — Мы — отморозки. Мы убиваем всех подряд. Мы предадим тебя при первой слабости.
— Знаю, — ответил Макс. — Поэтому я не буду слабым.
Он повернулся и пошёл обратно к оврагу. Четверо пошли за ним. Молча. Как стая.
Часть 3. Первая охота
1.
Они вернулись в лагерь через час. Денис встретил их у входа, сжимая нож, и его слот — единственный, пустой и серый — пульсировал тревожно, почти красным. Он не доверял чужакам. Он не доверял никому.
— Кто это? — спросил он, кивнув на четвёрку.
— Стая, — ответил Макс. — Они будут охотиться с нами. Они будут слушаться меня. Если нет — они умрут. Или станут едой.
Денис смотрел на него долго, тяжело. Потом кивнул — коротко, по-мужски, без лишних слов.
— Хорошо, — сказал он и отошёл в сторону.
Мира сидела у костра, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрела на четвёрку. Её три слота пульсировали тревожно, почти красным. Она не верила в эту затею. Но она не спорила.
— Они будут спать у входа, — сказал Макс. — Отдельно от детей. Отдельно от женщин. Если кто-то из них подойдёт к Лис или к Восьмому — убейте. Без предупреждения.
— Понял, — сказал Денис.
— Поняла, — сказала Мира.
Макс сел у костра, прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза. Голоса в голове были тихими — не требовали, не кричали, не спорили. Кинжал обижался на вчерашнюю драку, но молчал. Старый меч спал. «Кукла» была спокойна. Хищные латы шипели, но тоже затихали.
Он открыл интерфейс.
Инвентарь: 4 активных / 95 заблокировано / 1 аннигилирован / ∞ предел
Сытость: 54%
Автофаг: приостановлен на 163 часа
Урон здоровья: 74%
Риск психотической перегрузки: 60%
Четыре новых лица. Четыре новых проблемы. Четыре потенциальных ножа в спину.
Он закрыл интерфейс, провёл рукой по лицу. Кровь засохла, превратившись в корку, которая трескалась при каждом движении. Он не смыл её. Он не вытер. Он оставил.
1.
Первую охоту назначили на полдень.
Макс не хотел ждать. Сытость 54% — это терпимо, но не вечно. Автофаг спал шесть дней, но стаю нужно было кормить. Четверо отморозков были голодны. Их слоты пульсировали тревожно — не красным, но и не серым. Они были на грани.
«Заводная кукла» сканировала лес. Её сенсоры проверяли радиус в пятьдесят метров, выискивая красные пятна.
«Три красных пятна, — сказала она мысленно, и её голос был низким, рычащим, как у зверя, который не привык ждать. — Два пса. Гнилые. Один — раненый монстр. „Плетущийся“. Два слота. Медленный, но опасный. Его слюна разъедает броню».
— Где? — спросил Макс.
«В двух километрах к юго-востоку. Псы — в старом овраге. Плетущийся — в полукилометре от них, у болота».
Макс повернулся к стае. Четверо стояли у входа, сжимая оружие. Гниль — нож. Шило — тесак. Скоба — дубину, вырезанную из корня. Рвань — его каменный нож.
— Псы — ваша добыча, — сказал Макс. — Вы загоняете их в старый овраг. Я и Мира добиваем. Плетущийся — наш общий. Проверка на взаимовыручку. Если кто-то убежит — я убью его. Не плетущийся — я. Поняли?
Гниль засмеялся — высоко, истерично, как человек, который давно не спал.
— А если мы все убежим? — спросил он.
— Тогда вы умрёте, — ответил Макс. — Или станете едой.
Гниль перестал смеяться. Он понял — не блефует.
