Полная версия
— Ты ворочался всю ночь, — сказала она тихо, чтобы не разбудить детей. — Бормотал что-то про счётчик. Про то, что цифры падают. С кем ты спорил во сне?
— С инвентарём, — ответил Макс, и голос его был хриплым, сломанным, как у человека, который долго кричал или долго молчал. — Он считает. Каждую минуту. Каждую секунду. Я слышу, как тикает автофаг. Как метроном. Как приговор.
Он поднялся, потянулся, хрустнув позвонками. «Заводная кукла» зашевелилась — пластины-позвонки раскрылись, впуская воздух, потом сжались снова. Хвосты, торчащие из-за спины, слабо вибрировали — не от угрозы, от привычки. Но сегодня в этой вибрации было что-то новое. Вялость. Она тоже устала. Она тоже была на грани.
— Сколько у нас еды? — спросил он, хотя знал ответ.
— Нисколько, — ответила Мира. — Вчера ты принёс пса. Мы съели его вечером. Сегодня утром дети проснулись голодными. Женщины — тоже. Тень не ел уже два дня. Рвань — три. У нас есть вода. Полторы фляги. Этого хватит на день. Может быть, на два, если не пить.
Макс посмотрел на детей. Пятеро мальчиков и четверо девочек. Самой маленькой было два года — девочка с тёмными волосами, которую мать называла «Соня», потому что она спала больше, чем ела. Она спала и сейчас, прижавшись к материнской груди, и её лицо было спокойным — слишком спокойным для ребёнка, который родился в этом аду.
— Они умрут, если я не найду еду, — сказал он. — Не от голода — от слабости. Костоломы найдут нас. Или монстры. Или просто холод. Они не переживут ещё один день без еды.
— Ты тоже, — сказала Мира. — Твоя сытость — 11%. Автофаг вернётся через шесть часов. Если ты не накормишь слоты, они сожрут твои вещи. А потом — тебя. Ты умрёшь раньше, чем дети.
Макс сжал кулаки. В голове крутились цифры. Шесть часов — это не время. Это приговор. Он мог убить пса. Мог убить монстра. Мог убить Костолома. Но их не было рядом. Лес был пуст — псы ушли, монстры затаились, Костоломы стояли на месте. Он обошёл радиус в километр вчера — ни одного красного пятна, ни одной живой души. Только серая, пульсирующая пустота.
— Нам нужно идти, — сказал он. — В лес. Глубже. Там, где деревья гниют, а воздух пахнет смертью. Там, где прячутся те, кто не хочет, чтобы их нашли.
— Беженцы, — сказал Рвань из своего угла, и его голос был слабым, прерывистым, но в нём звучала уверенность. — Я слышал о них. Они прячутся в пещерах. В старых шахтах. В подземельях. Они не охотятся. Не убивают. Просто… ждут. Ждут, когда умрут. У них есть еда. Вода. Оружие. Иногда — слоты. Но они слабы. Они не воины. Они — мясо.
Макс повернулся к нему. Рвань смотрел на него снизу вверх, и его единственный слот пульсировал ровно, спокойно. Он не боялся. Он знал, что говорит. Он был Костоломом. Он видел такое раньше. Может быть, даже участвовал.
— Где? — спросил Макс.
— В трёх милях к западу, — ответил Рвань. — Там есть пещера. Неглубокая. Метров пять в длину. В ней прячутся беженцы. Я слышал о них от других Костоломов. Они не трогали их, потому что там нечего было взять. Ни оружия, ни слотов, ни еды. Просто… люди. Раненые. Больные. Умирающие.
— Сколько?
— Не знаю. Пять. Может быть, семь. Может быть, десять. Я не проверял. Но они там. Ждут.
Макс смотрел на него долго, тяжело. В голове крутились цифры. Пять-десять человек. Раненые. Беззащитные. Легкая добыча. Еда для его слотов. Сытость для его инвентаря. Время для его отряда.
— Мы идём, — сказал он. — Сейчас.
Мира поднялась, взяла нож. Её три слота пульсировали тревожно — она знала, что он задумал. Она не спрашивала. Она знала ответ.
— — Часть 2. Дорога к пещере
5.
Они выступили через час. Солнце — или то, что здесь называлось солнцем, — поднялось чуть выше, окрасив серое небо в более тёмный оттенок серого. Дети шли в центре, прижавшись к женщинам. Денис замыкал, сжимая в руке нож. Тень опирался на палку — его рана ещё болела, но он держался. Мира шла впереди, чуть правее Макса, и её три слота пульсировали ровно, но тревожно. Рвань шёл рядом с Максом — он вызвался быть проводником. Он знал эти места. Он был здесь раньше.
Макс шёл первым, сжимая в руке кинжал. Тот был холодным — не ледяным, а именно холодным, как утренний воздух. Он не требовал крови. Не вибрировал. Не мурлыкал. Он просто был. Как кусок металла. Как инструмент. Как предупреждение.
Холод в правом боку был ровным, спокойным. Кинжал не чувствовал угрозы. Или чувствовал, но не считал нужным предупреждать. Макс не знал. Он только знал, что сейчас, в эту минуту, они в безопасности. Насколько это вообще возможно в этом мире.
Лес встретил их серым светом, пульсирующей корой и запахом железа. Деревья стояли слишком прямо, ветви расходились под одинаковыми углами, жгуты на стволах вращались медленно, как черви. Воздух был плотным, тяжёлым, как перед грозой. Пахло железом, гнилью и чем-то сладким — тем же запахом, что и у зелья-оборотня, только слабее, разбавленным, как старый чай.
Они шли молча. Дети не плакали — у них не было сил. Женщины не шептали молитвы — они их забыли. Только хруст веток под ногами, только редкие капли воды, падающие с веток, только пульсация слотов — его, Миры, Дениса, Тени, Рвани, даже детей (у тех, у кого они были).
6.
Через час пути Рвань остановился. Его единственный слот пульсировал чаще — он нервничал. Или боялся. Или просто устал.
— Там, — сказал он, показывая на заросли терновника в пятидесяти метрах слева. — За кустами. Вход в пещеру. Она неглубокая. Метров пять в длину. Если они там — вы их услышите. Они не прячутся. Им некуда прятаться.
Макс поднял руку, призывая к тишине. Отряд замер. Дети затихли — даже самые маленькие чувствовали напряжение. Женщины прижали их к себе.
Он прислушался.
Сначала — ничего. Только его дыхание. Только пульсация слотов. Только ветер, которого не было, но который, казалось, шелестел в листве.
Потом — звук.
Тихий, слабый, прерывистый. Стон. Не боли — усталости. Человек, который стонет во сне. Или не во сне. Или уже не в сознании.
Ещё звук. Кашель. Сухой, надрывный, как у того, кто болен. У кого нет сил даже кашлять нормально.
Ещё. Детский плач. Не громкий — тихий, всхлипывающий. Ребёнок плачет не от голода — от страха. От того, что не понимает, где он и почему вокруг темно.
Макс закрыл глаза. Холод в правом боку был ровным, спокойным. Кинжал не чувствовал угрозы. Или чувствовал, но не считал нужным предупреждать. Потому что угроза была не для него. Угроза была для тех, кто прятался в пещере.
— Сколько их? — спросила Мира шёпотом.
— Не знаю, — ответил Макс. — Пять. Может быть, семь. Может быть, больше. Кинжал молчит. Он не чувствует опасности.
— Потому что они не опасны, — сказал Рвань. — Они — мясо.
Макс посмотрел на него. В глазах Рвани не было жестокости — была усталая констатация. Он был Костоломом. Он видел такое раньше. Он знал, что будет, если Макс войдёт в пещеру. Он знал, что Макс сделает. И он не боялся. Он просто ждал.
— Уведи детей, — сказал Макс Мире. — И женщин. Денис — охраняй их. Рвань — со мной. Тень — остаётся с ними.
— Нет, — сказала Мира, и в её голосе появилась сталь. — Я пойду с тобой.
— Зачем? — спросил Макс. — Чтобы смотреть? Чтобы потом ненавидеть меня? Я не хочу, чтобы ты видела это.
— Я уже видела, — ответила Мира. — Ты убил Шороха. Я смотрела. Я не отвернулась. Я не буду отворачиваться и сейчас.
Макс смотрел на неё долго, тяжело. Потом кивнул — коротко, по-мужски, без лишних слов.
— Хорошо. Идём.
Он шагнул в заросли терновника.
7.
Вход в пещеру был узким — приходилось пробираться боком, цепляясь плечами за острые камни. «Заводная кукла» заскрежетала по стенам — пластины-позвонки царапали камень, издавая звук, похожий на скрежет металла по стеклу. Макс чувствовал, как броня напрягается — она не хотела втискиваться в это отверстие. Но она подчинялась.
За входом пещера расширялась. Не намного — метра четыре в длину, три в ширину. Стены из грубо отёсанного камня, кое-где подпёртые прогнившими деревянными балками. Потолок — низкий, давящий, с корнями, которые свисали, как вены. Пол — земляной, утрамбованный, усеянный мелким мусором, соломой и пятнами засохшей крови.
В пещере было темно. Не серо, не черно — именно темно, как в комнате, где выключили свет и заколотили окна. Только редкие лучи серого света пробивались сквозь щели в камнях, рисуя на стенах и полу причудливые узоры.
И в этой темноте — тела.
Семь человек. Трое мужчин, две женщины, двое детей.
Они лежали на земле, укрытые рваными тряпками и старой одеждой. У всех были раны — свежие, перевязанные грязными бинтами, или старые, уже загноившиеся. Кто-то спал, кто-то был без сознания, кто-то смотрел в потолок пустыми, выцветшими глазами.
Запах был ужасным. Смесь гниющей плоти, немытого тела, крови и чего-то сладковато-приторного — того самого запаха, который он чувствовал в склепе, где нашёл «Слезу Ворона». Запах смерти, которая ещё не наступила, но уже дышит в лицо.
8.
Один из мужчин — тот, что лежал ближе всех к выходу, — поднял голову. У него был один слот — серый, пустой, пульсирующий тревожно, почти красным. Он был молод — лет двадцати пяти, не больше. Худой, бледный, с тёмными волосами, прилипшими ко лбу. Одежда — рваная рубаха, штаны, один ботинок. На правой руке — повязка, пропитанная кровью. Кровь была чёрной — заражённой. Он умирал. Не сегодня — через несколько дней. Но умирал.
Он посмотрел на Макса. В его глазах не было страха. Не было надежды. Не было ничего. Только пустота. Пустота человека, который уже сдался. Который знает, что умрёт, и не борется.
— Ты… — прошептал он, и его голос был слабым, прерывистым, как дыхание умирающего. — Ты кто?
— Тот, кто пришёл, — ответил Макс.
Он не сказал «помочь». Не сказал «спасти». Он сказал правду.
Мужчина смотрел на него долго, тяжело. Потом его слот мигнул — раз, два, три — и пульсация стала ровнее, спокойнее. Он не понял слов Макса. Он понял его взгляд. Холодный. Расчётливый. Голодный.
— Уходи, — сказал мужчина. — Здесь нечем поживиться. У нас ничего нет. Ни еды, ни воды, ни оружия. Только мы.
— Вы — это и есть еда, — ответил Макс.
Мужчина замер. Его слот мигнул снова — быстрее, тревожнее. Он понял. Он знал, что будет. Он видел такое раньше. Или слышал. Или чувствовал.
— Ты… ты не сделаешь этого, — прошептал он, и в его глазах на секунду появилась надежда. — Ты не монстр.
— Монстры убивают ради удовольствия, — сказал Макс. — Я убиваю ради выживания. Разница есть.
Мужчина не ответил. Он закрыл глаза. Его слот пульсировал — быстро, неровно, как сердце кролика, который чует хищника. Он ждал.
9.
Мира стояла у входа в пещеру, сжимая нож. Её лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги. Она смотрела на лежащих — на раненых, на детей, на женщин, — и в её глазах было что-то, чего Макс не видел раньше. Не страх — сожаление. Сожаление о том, что она не может остановить его. Или не хочет.
— Ты уверен? — спросила она, и её голос дрожал.
— Нет, — ответил Макс. — Но у меня нет выбора.
Он достал кинжал из слота. Тот был горячим — почти обжигающим. Лезвие пульсировало в такт его сердцу, и на металле, в глубине, проступили красные прожилки — голодные, требовательные, живые.
— Если есть кто-то, кто может держать оружие, — сказал он, обращаясь не к Мире — к тем, кто лежал в пещере, — поднимите руки. Я не трону вас. Вы можете идти. Или остаться. Но если вы не можете защитить себя — вы не нужны мне живыми.
Тишина. Только хриплое дыхание. Только капли воды с потолка. Только пульсация слотов.
Никто не поднял руку.
Ни один из семерых. Ни мужчины, ни женщины, ни даже дети — они не понимали, что происходит, но чувствовали страх.
Никто не попросил помощи.
Никто не сказал: «Пощади».
Никто не сказал: «Убей меня быстро».
Они просто лежали и ждали. Как скот в загоне. Как мясо на бойне.
Макс сделал шаг вперёд.
— — Часть 3. Три минуты
10.
Первый удар пришёлся в шею мужчины с одним слотом — того, кто заговорил первым.
Кинжал вошёл в плоть легко, как в масло. Кровь хлынула — тёмная, густая, пахнущая железом. Мужчина не закричал — только выдохнул, и его глаза, полные пустоты, стали пустыми навсегда.
Системное сообщение всплыло перед глазами Макса, но он не смотрел на него. Он смотрел на тело. На то, как оно обмякает. На то, как кровь заливает землю, смешиваясь с грязью и соломой.
«Зафиксировано убийство (беженец, один слот, ценность: низкая). Сытость инвентаря: 11% → 13%»
Кинжал вибрировал — довольно, сыто. Он получил свою долю.
Макс вытер лезвие о рубаху мёртвого и повернулся к следующему.
11.
Второй был мужчиной лет сорока. У него не было слотов — пустой правый угол глаза, серая, мёртвая пустота. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, и его руки были сжаты в кулаки — даже во сне, даже в агонии, он сжимал кулаки. Привычка тех, кто когда-то боролся. Тех, кто сдался, но не забыл.
Он не проснулся, когда Макс подошёл. Не открыл глаза. Не вздрогнул. Может быть, он был без сознания. Может быть, он умер за минуту до того, как кинжал коснулся его шеи. Макс не знал. И не хотел знать.
Второй удар — в основание черепа. Быстро, чисто, почти без крови.
«Зафиксировано убийство (беженец, без слотов, ценность: низкая). Сытость инвентаря: 13% → 15%»
Старый меч в слоте зашевелился — он тоже хотел есть. Макс почувствовал его тепло — требовательное, нетерпеливое. Меч не говорил, но он чувствовал. Он знал, что происходит. И он хотел свою долю.
— Жди, — мысленно сказал Макс. — Твоя очередь будет.
Меч затих. Но его тепло не исчезло.
12.
Третьей была женщина. Лет тридцати, с тёмными волосами, собранными в грязный пучок. У неё был один слот — серый, пустой, пульсирующий слабо, едва заметно. Она умирала. Не от удара — от болезни. Её лицо было бледным, губы — синими, под глазами — чёрные круги. Она не спала — она смотрела на Макса. Смотрела, как он убил первого. Смотрела, как он убил второго. Смотрела, как он подходит к ней.
— Не надо, — прошептала она, и её голос был слабым, прерывистым, как дыхание умирающего. — Я не хочу умирать.
— Ты уже умираешь, — ответил Макс. — Я просто ускорю процесс.
Он приставил кинжал к её горлу. Кинжал пульсировал — он хотел крови. Он не ждал.
— Пощади, — сказала женщина, и в её глазах появились слёзы. — Ради… ради детей. Они останутся одни.
Макс посмотрел на детей. Двое. Девочка лет пяти и мальчик лет трёх. Они лежали рядом с женщиной, прижавшись к ней, и смотрели на Макса расширенными глазами. Они не плакали. Они не понимали, что происходит. Они видели кровь, но не знали, что это значит.
Макс колебался секунду. Кинжал в его руке пульсировал — требовал. Холод в правом боку был ледяным — он не предупреждал об опасности, он просто был. Макс знал: если он не убьёт их всех, они умрут от голода через несколько дней. Или от холода. Или от Костоломов. Или от монстров. Или от ран, которые уже гноились. Он не мог их спасти. Он мог только дать им быструю смерть.
— Прости, — сказал он.
И ударил.
Кровь хлынула. Женщина не закричала — только выдохнула, и её глаза, полные слёз, стали пустыми.
«Зафиксировано убийство (беженка, один слот, ценность: низкая). Сытость инвентаря: 15% → 17%»
13.
Четвёртый был мальчиком. Лет пяти. С одним слотом — серым, пустым, пульсирующим слабо. Он не понимал, что происходит. Он видел, как Макс убил его мать, но не кричал. Не плакал. Он просто смотрел, и в его глазах был ужас — такой глубокий, что он не мог вырваться наружу.
Макс смотрел на него, и внутри него, в том месте, где раньше билась жалость, пульсировала пустота. Он пытался вызвать в себе сочувствие, страх, отвращение — ничего. Только холод. Только счётчик сытости, который рос с каждым убийством.
— Закрой глаза, — сказал он мальчику.
Мальчик не закрыл. Он смотрел на Макса, и его губы шевелились, но звука не было. Он пытался что-то сказать. Может быть, «мама». Может быть, «не надо». Может быть, просто «почему».
Макс не стал ждать.
Кинжал вошёл в шею мальчика быстро, чисто, почти без крови. Тело маленькое, хрупкое — лезвие прошло сквозь плоть, как сквозь масло. Мальчик не закричал — только выдохнул, и его глаза, полные ужаса, стали пустыми.
«Зафиксировано убийство (ребёнок, один слот, ценность: минимальная). Сытость инвентаря: 17% → 18%»
Макс вытер кинжал о свою штанину и повернулся к пятой.
14.
Пятая была женщиной. Лет пятидесяти, с седыми волосами и глубокими морщинами на лице. У неё не было слотов — пустой правый угол глаза, серая, мёртвая пустота. Она лежала на спине, глядя в потолок, и её глаза были открыты. Она не спала — она ждала. Ждала, когда кто-то придёт. Ждала, когда всё закончится.
Она посмотрела на Макса, когда он подошёл. В её глазах не было страха. Не было надежды. Было только спокойствие — то самое, которое приходит, когда человек принял смерть.
— Ты из Костоломов? — спросила она, и её голос был слабым, но ровным, без дрожи.
— Нет, — ответил Макс. — Я хуже.
Она усмехнулась — криво, грустно, без злобы.
— Хуже не бывает. Костоломы убивают ради забавы. Ты убиваешь ради… чего? Сытости? Слотов? Системы? Какая разница? Мы все умрём. Ты — позже. Мы — раньше. Но все умрём.
— Я знаю, — сказал Макс.
Он приставил кинжал к её горлу. Кинжал пульсировал — он хотел крови. Он не ждал.
— Ты будешь молить о пощаде? — спросил Макс.
— Нет, — ответила женщина. — Я буду благодарить. За то, что ты избавишь меня от этого кошмара.
Она закрыла глаза.
Макс ударил.
«Зафиксировано убийство (беженка, без слотов, ценность: минимальная). Сытость инвентаря: 18% → 19%»
15.
Шестой был мужчиной. Лет тридцати, коренастым, с широкими плечами и руками, которые когда-то были сильными. У него был один слот — серый, пустой, пульсирующий тревожно, почти красным. На нём была броня — кожаная, потрёпанная, с глубокими царапинами. Он был воином. Когда-то. Теперь — просто мясо.
Он не спал. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и сжимал в руке нож. Ржавый, зазубренный, но острый. Он смотрел на Макса, и в его глазах была не пустота — ненависть. Глубокая, животная ненависть того, кто знает, что умрёт, но хочет забрать с собой хотя бы одного врага.
— Не подходи, — сказал он, и его голос был низким, рычащим, как у зверя, который загнан в угол. — Я убью тебя. Даже если умру сам.
Макс смотрел на него. Кинжал в его руке пульсировал — он хотел крови. Холод в правом боку был ровным, спокойным — кинжал не чувствовал угрозы. Потому что угрозы не было. Этот человек был слаб. Ранен. Полумёртв. Он не мог убить даже ребёнка.
— Ты не убьёшь меня, — сказал Макс. — Но я даю тебе выбор. Встань. Возьми свой нож. И попробуй. Или умри лёжа, как скотина.
Мужчина зарычал — низко, протяжно, как раненый зверь. Он попытался встать, но ноги не слушались. Он упал на колени, потом на бок, потом замер. Его слот мигнул — раз, два, три — и пульсация стала хаотичной. Он терял сознание — от слабости, от боли, от безнадёжности.
Макс подошёл к нему, наклонился и приставил кинжал к шее.
— Ты не воин, — сказал он. — Ты — труп, который ещё не знает, что умер.
Он ударил.
«Зафиксировано убийство (беженец, один слот, ценность: низкая). Сытость инвентаря: 19% → 21%»
16.
Седьмой был девочкой. Лет пяти, с рыжими волосами, как у Лисы, и веснушками на щеках. У неё не было слотов — пустой правый угол глаза, серая, мёртвая пустота. Она лежала рядом с женщиной, которую Макс убил пятой. Может быть, это была её бабушка. Может быть, просто чужая женщина. Он не знал. И не хотел знать.
Она не спала. Она смотрела на Макса, и в её глазах был страх — такой сильный, что она не могла плакать. Она просто смотрела. Смотрела, как он убивал. Смотрела, как кровь заливала землю. Смотрела, как тела становились холодными.
Макс стоял над ней, сжимая кинжал. Кинжал пульсировал — он хотел крови. Он не ждал. Он требовал.
— Не надо, — прошептала девочка, и её голос был слабым, прерывистым, как у котёнка, который замерзает на снегу. — Я хорошая. Я не буду плакать. Не убивай меня.
Макс смотрел на неё, и внутри него, в том месте, где раньше была пустота, что-то шевельнулось. Не жалость — что-то другое. Воспоминание. Лиса. Такая же рыжая. Такая же маленькая. Такая же испуганная. Она тоже просила: «Не убивай». И он не убил. Он спас её. Нёс на плечах два километра. Назвал Лисой.
Но эта девочка — не Лиса. Она чужая. Она — еда. Она — сытость. Она — ещё один процент в счётчике, который тикает в его голове.
— Закрой глаза, — сказал он.
Девочка закрыла.
Макс ударил.
«Зафиксировано убийство (ребёнок, без слотов, ценность: минимальная). Сытость инвентаря: 21% → 22%»
— — Часть 4. Пир вещей
17.
Макс стоял посреди пещеры, тяжело дыша, и смотрел на семь тел. Кровь залила пол, смешалась с грязью и соломой, впиталась в землю. Запах железа ударил в нос — такой сильный, что к горлу подступила тошнота. Но он не отвернулся. Он смотрел.
Кинжал в его руке был горячим — почти обжигающим. Он вибрировал — довольно, сыто, почти пьяно. Он получил свою долю. Но он хотел больше. Он всегда хотел больше.
Старый меч в слоте зашевелился — нетерпеливо, требовательно. Он чувствовал кровь. Он хотел её. Он не говорил, но Макс чувствовал его желание — как жар под кожей, как зуд в пальцах, как жажду, которую нельзя утолить водой.
«Заводная кукла» зашевелилась — пластины-позвонки раскрылись, выпуская иглы. Её хвосты пришли в движение, зашипели, как змеи, готовые к атаке. Она была голодна. Она хотела есть. Не кровь — сытость. Сытость, которую дают только мёртвые тела.
«Слеза Ворона» не требовала — она предлагала. Сделки. Разрезы. Свободу. Но сегодня она не предлагала ничего — она ждала. Смотрела. Оценивала.
Хищные латы — те, что лежали в пятом слоте, заблокированные после бунта, — зашептали. Тихим, шипящим шёпотом, как змеи, которые греются на солнце.
