Полная версия
«Живая боль, — шептали они. — Живая боль. Дай нам живую боль. Мы будем сильными. Мы будем защищать. Дай нам».
Макс чувствовал их всех. Их голода. Их требования. Их желания. Они давили на него изнутри, как вода на глубине. Он зажал уши руками, но голоса были внутри. Они шли из его собственного тела — из слотов, которые стали частью его, как сердце или лёгкие.
— Ешьте, — сказал он, обращаясь к вещам. — Все. Сразу. Не спорьте. Не деритесь. Ешьте.
18.
Кинжал вонзился в тело первого мужчины — того, что с одним слотом, — и начал пить. Кровь впитывалась в лезвие, исчезала, втягивалась в металл, в трещины, в самую суть клинка. Красные прожилки на лезвии вспыхнули ярко, потом потускнели — кинжал насыщался.
«Сытость инвентаря: 22% → 24%»
Старый меч выпал из слота сам — он не мог ждать. Он упал на землю, вонзился в тело второй женщины и засветился — тусклым, болезненным светом, впитывая кровь через лезвие, через трещины, через самую свою суть. Зелёный налёт на клинке начал таять. Медленно, по миллиметру, но таять.
«Сытость инвентаря: 24% → 26%»
«Заводная кукла» выпустила иглы — десятки игл, сотни, которые впились в тела мальчика и девочки. Процесс занял несколько секунд. Тела начали высыхать, сморщиваться, превращаться в мумии. Кожа облезала, мышцы сжимались, кости становились хрупкими, как сухие ветки. «Кукла» насыщалась — быстро, жадно, без остатка.
«Сытость инвентаря: 26% → 29%»
Хищные латы — те, что были наказаны, те, что должны были молчать ещё несколько дней, — не выдержали. Они вырвались из слота без приказа, вцепились в тело мужчины в броне, впитали последние капли крови, последние остатки сытости. Их красные прожилки вспыхнули ярко, потом потускнели. Они насытились. Но они были недовольны — они получили падаль, а хотели живую боль. Они обиделись.
«Сытость инвентаря: 29% → 31%»
«Слеза Ворона» не касалась тел — она резала воздух, впитывая не кровь, а что-то другое. Что-то, чего Макс не видел, но чувствовал. Боль. Страх. Смерть. Она насыщалась тихо, незаметно, без суеты.
«Сытость инвентаря: 31% → 33%»
19.
Макс стоял посреди пещеры, сжимая в руке кинжал, и смотрел, как его вещи пожирают тела. Семь человек — семь жизней — превращались в пыль, в труху, в ничто. Кости трещали, плоть высыхала, кровь впитывалась в землю. Запах железа смешивался с запахом гнили, и этот коктейль ударял в нос, вызывая тошноту.
Он не отвернулся. Он смотрел. Смотрел, как кинжал насыщается. Как старый меч становится чище. Как «Кукла» убирает иглы, хвосты опускаются, пластины сжимаются. Как хищные латы затихают — недовольные, но сытые.
Смотрел, как тела исчезают.
Один за другим.
Семь за семь минут.
Системные сообщения всплывали перед глазами одно за другим:
«Сытость инвентаря: 33% → 36%»
«Сытость инвентаря: 36% → 39%»
«Сытость инвентаря: 39% → 42%»
«Сытость инвентаря: 42% → 45%»
«Сытость инвентаря: 45% → 48%»
«Сытость инвентаря: 48% → 51%»
«Сытость инвентаря: 51% → 54%»
Когда последнее тело рассыпалось в прах, Макс закрыл интерфейс и выдохнул. Сытость — 54%. Автофаг приостановлен на 168 часов. Семь дней. Неделя, когда он может не думать о голоде. Неделя, когда его слоты не будут кричать. Неделя, когда он может просто… выживать. Не бороться за еду — бороться за что-то другое.
«Автофаг приостановлен на 168 часов»
«Кинжал восстановлен (структурная целостность 64% → 78%)»
«Старый меч (обычный) — состояние: рабочее (острота 55% → 70%, прочность 60% → 75%, разложение 20% → 5%)»
«Риск психотической перегрузки: 48% → 60%»
«Наказания продлены: хищные латы (самовольная атака без приказа, блокировка голоса +48 часов)»
20.
Макс вытер кинжал о свою штанину и убрал в слот. Тот был тёплым — довольным, сытым, почти пьяным. Старый меч он поднял с земли, провёл пальцем по лезвию. Металл блестел — тускло, но живо. Зелёный налёт исчез почти полностью, осталась только тонкая полоска у гарды, похожая на шрам.
— Ты жив, — сказал он мечу. — Снова.
Меч не ответил. Он не умел говорить. Но Макс чувствовал его присутствие — спокойное, уверенное, живое.
Он убрал меч в слот, подошёл к стене пещеры, прислонился лбом к холодному камню и закрыл глаза.
В голове было пусто — не спокойно, именно пусто, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Голоса вещей затихали — сытые, довольные, пьяные. Кинжал мурлыкал. Старый меч спал. «Кукла» успокоилась. Хищные латы обиженно шипели, но тоже затихали.
Только холод в правом боку — ровный, спокойный. Кинжал не чувствовал угрозы. Или чувствовал, но не считал нужным предупреждать. Потому что угрозы не было. Враги были мертвы. Семь человек. Семь жизней. Семь призраков, которые будут шептать ему в уши каждую ночь.
Он не знал, будут ли. Он не знал, вернутся ли голоса мёртвых, как возвращались голоса вещей. Он знал только, что сейчас — в эту минуту — он жив. Его слоты сыты. Его отряд жив.
И это было главным.
— — Часть 5. Тишина после
21.
Макс вышел из пещеры, шатаясь. Кровь на его лице, на броне, на руках. Кровь засохла, превратившись в корку, которая трескалась при каждом движении. Он не смыл её. Он не вытер. Он оставил.
Лиса сидела на камне в двадцати метрах от входа, прижавшись к матери. Её глаза были расширены — она видела, как Макс вошёл в пещеру. Слышала звуки. Не крики — почти беззвучную смерть. Она не плакала. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то новое. Не страх — понимание.
Мира стояла у входа, сжимая нож. Её лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги. Она смотрела на Макса, и в её глазах не было ужаса, не было отвращения, не было уважения. Она смотрела на него, как на хищника, который только что сделал то, что должен был сделать. И она не знала, радоваться ей или бояться.
— Ты убил их всех? — спросила она, и её голос был ровным, спокойным, без дрожи.
— Да, — ответил Макс, садясь у костра (разведённого снаружи пещеры). — Семь человек. Трое мужчин, две женщины, двое детей.
— Детей?
— Детей, — повторил Макс.
Мира молчала долго. Потом спросила:
— Ты чувствуешь что-нибудь?
— Пустоту, — ответил Макс. — Не ту, которая была после ампутации слота. Другую. Как будто кто-то вырезал часть моей души ножом и выбросил. Но я не знаю, что это была за часть. Жалость? Совесть? Страх? Я не помню. Я не чувствую.
— Это пройдёт, — сказала Мира, но в её голосе не было уверенности.
— Нет, — ответил Макс. — Это останется. Как шрам. Как зелёный налёт на старом мече. Как память о том, что я сделал. Но я не буду смывать его. Я буду носить его. Как напоминание.
22.
Денис стоял у края поляны, сжимая в руке нож, и его слот — единственный, пустой и серый — пульсировал ровно, спокойно. Он не смотрел на Макса. Он смотрел в лес, охраняя периметр. Он не осуждал. Он не боялся. Он просто делал свою работу.
Тень лежал на земле, укрытый рваной курткой, и его единственный слот пульсировал слабо, едва заметно. Он был жив. Он слышал. Он не комментировал. Он просто лежал и смотрел в небо, и его глаза были пустыми, как всегда.
Рвань сидел у костра, грел руки, и его единственный слот пульсировал ровно, спокойно. Он смотрел на Макса, и в его глазах было что-то новое. Не страх — уважение. Он был Костоломом. Он видел убийства. Он знал, что такое смерть. Но он не видел такого. Холодного. Расчётливого. Без жестокости — и без жалости.
— Ты не монстр, — сказал Рвань, и его голос был слабым, прерывистым, но в нём звучала уверенность. — Монстры наслаждаются. Ты — нет. Ты просто… делаешь. Это хуже. Или лучше. Я не знаю.
— Я тоже не знаю, — ответил Макс.
Он посмотрел на свои руки. Они были в крови. Засохшей, чёрной, въевшейся в трещины кожи, под ногти, в линии судьбы, которых он никогда не разбирал. Кровь смешалась, стала одним целым, как и всё в этом мире.
Он не смыл её. Он не вытер. Он оставил.
23.
Через час Макс подошёл к пещере снова. Останков не было — только грязь и высохшая кровь на стенах, на полу, на камнях. Запах железа всё ещё витал в воздухе, но он стал слабее — система переработала всё, что можно было переработать.
Макс прошёлся по пещере, проверяя углы. В дальнем конце, за большим камнем, он увидел свёрток. Тряпки. Старые, грязные, завязанные узлом.
Он подошёл, нагнулся, развязал узел.
Внутри был ребёнок.
Младенец. Месяцев восемь, не больше. Худой, бледный, с тёмными волосами и закрытыми глазами. Он не плакал. Не дышал? Нет — дышал. Еле-еле, прерывисто, но дышал. Его слот — один, серый, пустой — пульсировал слабо, едва заметно, как сердце умирающего.
Макс замер.
Он не заметил его. Когда считал тела — семь, — он не заметил восьмого. Когда вещи пожирали трупы — они не нашли его. Слишком маленький. Слишком тихий. Слишком слабый. Система не зафиксировала его пульсацию — она была слишком слабой, чтобы её уловить.
Ребёнок не просил помощи. Не понимал, что происходит. Он просто лежал и ждал. Ждал, когда кто-то придёт. Ждал, когда всё закончится. Ждал, когда умрёт.
Макс сжимал в руке кинжал. Тот был горячим — требовал. Кровь. Сытость. Ещё один процент.
«Сытость инвентаря: 54% → 55%»
Он мог убить ребёнка. Легко. Один удар. Быстро, чисто, почти без крови. Ещё один процент. Ещё один шаг к сытости. Ещё одна жизнь — просто цифра в счётчике.
Макс смотрел на ребёнка. На его бледное лицо. На его закрытые глаза. На его губы — сухие, потрескавшиеся, но живые.
Внутри него, в том месте, где раньше была пустота, что-то шевельнулось. Не жалость — что-то другое. Воспоминание. Лиса. Такая же маленькая. Такая же испуганная. Она тоже просила: «Не убивай». И он не убил. Он спас её. Нёс на плечах два километра. Назвал Лисой.
Он убрал кинжал в слот. Кинжал обиженно затих — не получил своего.
Макс поднял ребёнка, закутал в свою куртку (старую, рваную, но тёплую) и вышел из пещеры.
24.
На свету он рассмотрел ребёнка подробнее. Мальчик. Худой, как щепка, с тёмными волосами и синими губами. Его глаза всё ещё были закрыты — он спал. Или был без сознания. Или просто не хотел открывать глаза.
Мира подошла, посмотрела на ребёнка. Её лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги, но в глазах — что-то новое. Не удивление — понимание.
— Ты не убил его, — сказала она. Не спросила — констатировала.
— Нет, — ответил Макс.
— Почему?
— Не знаю, — ответил он, и это было правдой. — Кинжал требовал. Слоты требовали. Система требовала. Но я… не мог. Не сегодня.
— Потому что он — ребёнок? — спросила Мира.
— Потому что он — не еда, — ответил Макс. — Не сегодня.
Мира взяла ребёнка на руки, прижала к груди. Ребёнок зашевелился, открыл глаза — мутные, ничего не видящие — и заплакал. Тихо, слабо, как котёнок, который замерзает на снегу.
— Он голоден, — сказала Мира. — Ты убил всех, кто мог его кормить. Он умрёт без молока.
— Не умрёт, — сказала Мира. — Мы найдём ему еду. Козье молоко. Или коровье. Или… или что-нибудь. Мы не дадим ему умереть.
Макс смотрел на неё, и внутри него, в том месте, где раньше была пустота, появилось что-то новое. Не надежда — слабая искра. Тлеющая, почти мёртвая, но всё ещё живая.
— Ты странная, — сказал он. — Ты видела, как я убиваю детей. И ты просишь меня спасти этого.
— Ты убил чужих детей, — ответила Мира. — А этого — спас. Разница есть.
— Какая?
— Ты не знаешь, — ответила Мира. — Но я знаю. И ты узнаешь. Когда-нибудь.
25.
Они вернулись в лагерь — в тот самый овраг, где прятались последние несколько дней. Костер прогорел почти полностью, только угли тлели в центре, выбрасывая редкие искры. Дети спали — убаюканные усталостью и отсутствием еды. Женщины сидели у стен, прижавшись друг к другу.
Макс сел у костра, прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза. Голоса в голове были тихими — не требовали, не кричали, не спорили. Кинжал обижался, но молчал. Старый меч спал. «Кукла» была спокойна. Хищные латы шипели, но тоже затихали.
Мира села рядом, положила голову на его плечо. Ребёнка она уложила на старые тряпки рядом с собой. Он спал — теперь спокойно. Или просто устал плакать.
— Ты убил семерых, — сказала Мира. — Твоя сытость — 54%. Автофаг спит неделю. Вещи сыты. Ты выиграл неделю. Ценой семи жизней.
— Я знаю, — ответил Макс.
— Ты чувствуешь вину?
— Нет, — ответил он, и это было правдой. — Я чувствую пустоту. Там, где раньше была жалость. Или страх. Или совесть. Я не знаю. Я не чувствую ничего.
— Это пройдёт, — сказала Мира.
— Нет, — ответил Макс. — Это останется. Как шрам. Как память. Я не хочу, чтобы это проходило. Я хочу помнить. Чтобы знать, кто я. И кем стал.
Он открыл глаза. В правом углу пульсировала сетка 10 на 10 — сто слотов, четыре активных, девяносто пять заблокированных, одна мёртвая. Бесконечный предел. Проклятый овердрафт.
Сытость: 54%
Автофаг: приостановлен на 168 часов
Урон здоровья: 74%
Риск психотической перегрузки: 60%
Он закрыл интерфейс, провёл рукой по лицу. Кровь засохла, превратившись в корку, которая трескалась при каждом движении. Он не смыл её. Он не вытер. Он оставил.
— Запомните, — сказал он, обращаясь к тем, кто остался. — Это — цена. Не моя. Ваша. Я плачу за вас своей душой. Своим оружием. Своей кровью. Чтобы вы могли жить.
Мира смотрела на него, и в её глазах было что-то новое. Не страх — понимание.
— Ты стал другим, — сказала она. — Раньше ты боялся убивать. Теперь ты кормишь вещи людьми. Это… это переход. Через черту.
— Через черту переходят один раз, — ответил Макс. — Потом уже не оглядываются.
Он закрыл глаза. Сны не пришли — только тишина. И голоса, которые стали тише, но не исчезли.
Они ждали. Всегда ждали.
— — Часть 6. Ночь новой сытости
26.
Ночью Макс не спал. Сидел у костра, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на огонь. Пламя было жёлтым, живым, пахло дымом и смолой. Оно не пульсировало, как деревья, и не шептало, как камни. Оно просто горело. И это было хорошо.
Мира спала рядом, прислонившись к его плечу. Денис охранял вход. Тень лежал в углу, укрытый рваной курткой. Лиса спала между матерью и Максом, и её рыжие волосы разметались по земле, как языки пламени. Ребёнок — которого они назвали «Восьмой», потому что никто не знал его имени, — спал на тряпках у костра, укутанный в старую толстовку.
Макс смотрел на огонь и думал.
Он думал о семи убитых. О мужчине, который просил пощады. О женщине, которая благодарила. О мальчике, который смотрел на него, не понимая. О девочке, которая шептала: «Я хорошая». О детях, которые умерли, даже не поняв, что происходит.
Он пытался вызвать в себе жалость, страх, отвращение — ничего. Только пустота. Только холод. И счётчик сытости, который показывал 54%.
Кинжал в слоте был тёплым — сытым, довольным. Старый меч — тоже тёплым, но спокойным. «Кукла» — холодной, но не ледяной. Она насытилась, но не расслабилась.
Макс достал кинжал из слота, положил на колени. Лезвие блестело в свете углей — острое, живое, голодное. Красные прожилки пульсировали — слабо, едва заметно. Кинжал спал — переваривал сегодняшнюю кровь.
— Ты доволен? — спросил Макс мысленно.
«Да, хозяин, — ответил кинжал, и его голос был тихим, почти ласковым. — Ты хорошо накормил нас. Живой кровью. Настоящей. Не падалью. Спасибо».
— Я не хочу благодарности, — ответил Макс. — Я хочу, чтобы ты защищал их. Детей. Миру. Дениса. Тень. Лису. Восьмого. Если кто-то нападёт на них — ты должен убить. Быстро. Без жалости.
«Я убью, — сказал кинжал. — Это моя природа. Но ты должен помнить: каждая капля крови — это сделка. Ты даёшь мне кровь — я даю тебе защиту. Ты даёшь мне мало — я даю тебе мало. Ты даёшь мне много — я даю тебе силу. Сегодня ты дал мне достаточно. Я не забуду».
Макс убрал кинжал в слот. Тот не сопротивлялся — он был слишком сыт, чтобы спорить.
27.
Он достал старый меч, положил на колени. Тот был тёплым — не горячим, не холодным, а именно тёплым, как живое тело. Лезвие блестело — тускло, но живо. Зелёный налёт почти исчез, осталась только тонкая полоска у гарды, похожая на шрам.
— Ты не заговоришь никогда, — сказал Макс мечу. — Я знаю. Ты — не артефакт. Ты — инструмент. Но инструменты тоже могут быть верными. Если их не забывать.
Меч не ответил. Но его тепло стало чуть сильнее — на градус, не больше.
Макс убрал меч в слот, закрыл глаза.
В голове было пусто — не спокойно, именно пусто, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Голоса вещей затихали — сытые, довольные, пьяные. Кинжал мурлыкал. Старый меч спал. «Кукла» успокоилась. Хищные латы обиженно шипели, но тоже затихали.
Только холод в правом боку — ровный, спокойный. Кинжал не чувствовал угрозы. Или чувствовал, но не считал нужным предупреждать.
28.
Под утро Макс проснулся от того, что кто-то смотрел на него.
Не Мира — она спала, прислонившись к его плечу. Не Денис — он сидел у входа, сжимая нож, и его слот пульсировал ровно, спокойно. Не дети — они жались к матерям.
Кто-то стоял у входа в овраг. В сером свете, пульсирующем, как живое сердце. Силуэт был знакомым — высокий, худой, в чёрном плаще. Лица не было видно — только капюшон и две красные точки вместо глаз. Тот самый силуэт, который он видел на краю леса. Тот, кто наблюдал.
Он стоял и смотрел на Макса. Не приближался. Не уходил. Просто смотрел.
Макс вскочил, выхватил кинжал. Тот был горячим — почти обжигающим. «Заводная кукла» зашевелилась — хвосты пришли в движение, зашипели, как змеи, готовые к атаке. Пластины-позвонки раскрылись, выпуская иглы.
— Кто ты? — спросил Макс, шагнув вперёд.
Силуэт не ответил. Он стоял, смотрел, и его красные точки пульсировали — в такт сердцу Макса. Или в такт чему-то другому, чему-то, чего он не знал.
Потом силуэт шагнул назад — в серый свет, в пульсирующую тьму, — и исчез. Растворился между стволами, как будто его никогда и не было.
Холод в правом боку стих. Кинжал перестал требовать крови. Он не чувствовал угрозы. Или чувствовал, но не считал нужным предупреждать.
Макс стоял у входа, сжимая в руке кинжал, и смотрел в серый лес.
— Кто это был? — спросила Мира, подходя сзади. Она не спала — она ждала. Всегда ждала.
— Не знаю, — ответил Макс. — Но он наблюдал. Всё это время. За мной. За нами. За тем, как я убивал. Он видел всё.
— И не вмешался, — сказала Мира.
— Потому что не хотел, — ответил Макс. — Или потому что не мог. Или потому что ждал.
— Чего?
— Не знаю, — ответил Макс. — Но я узнаю. Скоро.
Он вернулся к костру, сел на землю. Мира села рядом, положила голову на его плечо. Они сидели молча, глядя на огонь, и ждали рассвета.
— — Часть 7. Утро новой недели
29.
Макс проснулся от холода. Не от того, который пробирает до костей на сыром ветру. Не от того, который сковывает пальцы после долгой неподвижности. Другой холод. Глубокий, внутренний, как будто кто-то опустил ледяную иглу в правый бок — туда, где в сетке 10 на 10 пульсировал слот с кинжалом.
Он открыл глаза.
Серый свет пробивался сквозь щели в камнях, рисуя на земле причудливые узоры. Костер прогорел почти полностью, только угли тлели в центре, выбрасывая редкие искры. Дети спали — убаюканные усталостью и отсутствием еды. Женщины — тоже. Только Мира не спала. Она сидела у входа, сжимая нож, и её три слота пульсировали ровно, спокойно.
Холод в правом боку пульсировал — ровно, спокойно. Кинжал не чувствовал угрозы.
Макс сел, потянулся, хрустнув позвонками. «Заводная кукла» зашевелилась — пластины-позвонки раскрылись, впуская воздух, потом сжались снова. Хвосты слабо вибрировали — не от угрозы, от привычки.
Он открыл интерфейс.
Инвентарь: 4 активных / 95 заблокировано / 1 аннигилирован / ∞ предел
Сытость: 54%
Автофаг: приостановлен на 167 часов
Урон здоровья: 74%
Риск психотической перегрузки: 60%
Статус голосов: подавлены (режим «Звериный такт» — 55% эффективности)
Пятьдесят четыре процента. Сто шестьдесят семь часов.
Неделя.
Макс закрыл интерфейс, провёл рукой по лицу. Кровь засохла, превратившись в корку, которая трескалась при каждом движении. Он не смыл её. Он не вытер. Он оставил.
— Ты выиграл неделю, — сказала Мира, не оборачиваясь. — Что будешь делать?
— Готовиться, — ответил Макс. — К вожаку. К следующему наёмнику. К тому, кто наблюдает. К тому, кто ждёт.
— А дети? — спросила Мира. — Восьмой? Лиса? Они не переживут ещё одну неделю без нормальной еды.
— Переживут, — ответил Макс. — Мы найдём молоко. Мы найдём еду. Мы найдём убежище. У нас есть неделя. Неделя — это много.
— Или мало, — сказала Мира.
— Или мало, — согласился Макс.
Он поднялся, подошёл к выходу, прильнул к щели между камнями. Лес был пуст. Серый, пульсирующий, с деревьями, которые стояли слишком прямо. Но вдалеке, на краю поляны, он снова увидел силуэт. Тот же. Высокий, худой, в чёрном плаще. Две красные точки вместо глаз.
Он стоял и смотрел. Не приближался. Не уходил. Просто смотрел.
Макс сжал кинжал. Тот был горячим — он чувствовал кровь.
— Я знаю, что ты там, — сказал он вслух. — Я знаю, что ты наблюдаешь. Я не знаю, кто ты и что тебе нужно. Но я узнаю. Скоро.
Силуэт не ответил. Он стоял, смотрел, и его красные точки пульсировали — в такт сердцу Макса.
Потом он шагнул назад, в серый свет, и исчез.
Макс стоял, сжимая кинжал, и смотрел в пустой лес.
