Выпускник ТВАККУ: Забайкальский Излом

Выпускник ТВАККУ: Забайкальский Излом

Часть 1. ЗабВО Глава 1. Шоковаятерапия

Эпоха 80-х, самоуничтожение СССР, началась с принятием новой Конституции СССР в 1977 году, когда прозвучал первый тревожный звонок о митингах протеста в Грузии против русского языка, как единственного государственного. Это был первый, явный треск в монолите. И закончилась в 1989 году, который навсегда вписался в историю. Крушение Берлинской стены – не просто событие, это символ. Символ конца целой эпохи, краха мировой системы социализма, которая казалась вечной. Страна, которую я любил и которой служил, медленно, но верно шла к своему закату. Великая держава распадалась на части, а мир стоял на пороге новой эры. Моя военная молодость стала неотъемлемой частью этой драматической главы истории.

Хочу сделать небольшое отступление, чтобы к этому не возвращаться. Важно понимать, что армия переживала не лучшие времена. Глубокие, системные проблемы пронизывали все уровни армейской жизни, подобно невидимой болезни. Эти трудности не возникли внезапно, а скорее накапливались годами, как сорняки, которым никто не уделял должного внимания. Молодые офицеры, только вступающие на этот путь, видели эти проблемы ясно, но часто оказывались в тупике: либо не знали, как подойти к их решению, либо не обладали достаточным весом, чтобы инициировать перемены.

Это было время переходного периода, когда старые устои еще цеплялись за жизнь, но уже чувствовалась их хрупкость, а новые порядки еще не успели оформиться, оставляя пустоту, заполняющую все, что угодно, но только не порядок. Мы, приходя на службу с юношеским энтузиазмом, моментально сталкивались с суровой реальностью, которая быстро вносила свои коррективы, открывая нам неприглядную изнанку системы. Особенно остро ощущался дефицит квалифицированных специалистов на низовых позициях. Опытные же офицеры, отслужившие долгие годы, часто сталкивались с выгоранием из-за отсутствия перспектив и должного признания. Поэтому, рассказывая о своих товарищах, о наших буднях, надо понимать, что все происходило не в вакууме, а на фоне тех самых проблем, которые уже тогда существовали в армии. Иногда, чтобы лучше раскрыть свои мысли, я буду делать небольшие отступления, вспоминая моменты из детства, школьные годы или время учёбы в военном училище.

Эти воспоминания – не ностальгия. Они призваны показать, как определенные события, люди или переживания сформировали мое мировоззрение и взгляды на жизнь. Они являются неотъемлемой частью меня, и я хочу поделиться ими, чтобы вы могли глубже понять мои рассуждения. Именно поэтому, когда я буду описывать, казалось бы, незначительные детали быта, рассказывать о курьезных, а порой и трагических случаях, важно помнить о контексте. Эти истории – не просто набор анекдотов или личных воспоминаний. Они – иллюстрации того, как люди, оказавшиеся в сложной, порой абсурдной системе, пытались выжить, сохранить себя, выполнить свой долг, а иногда и найти смысл в происходящем. Никого не осуждаю и не оправдываю. Моя цель – показать, как все было, через призму собственного опыта и наблюдений.

Возможно, кто-то узнает в этих строках себя, своих знакомых, или просто получит представление о том времени и тех условиях. Я хочу, чтобы читатель вник в атмосферу, понял мотивы, увидел живых людей, а не просто сухие факты или статистику. Иногда буду возвращаться к одним и тем же описаниям, но под другими углами, дополняя их деталями. Это не повторение, а скорее попытка рассмотреть явление со всех сторон, чтобы создать максимально полную и объемную картину. Ведь жизнь, как и история, редко бывает линейной и однозначной. Она полна противоречий и неожиданных поворотов. Мои воспоминания – это не только личная история, но и попытка осмыслить более широкие процессы, происходившие в обществе и в армии в тот период.

Я верю, что понимание прошлого помогает лучше ориентироваться в настоящем и, возможно, даже предвидеть будущее. Не претендую на роль историка или аналитика, но надеюсь, что мои личные свидетельства внесут свой вклад в общую мозаику понимания того сложного и неоднозначного времени.

Ташкентский базар 1981 года: Контрасты советской жизни, специи и тени Афганистана

В 1977 году поступил, а в 1981 закончил Тбилисское высшее артиллерийское командное Краснознамённое ордена Красной Звезды училище им. 26 Бакинских комиссаров. Для дальнейшего прохождения службы направлен в Забайкальский военный округ. По рассказам там полная "ж....а" и все печально. В предписании, выданном училищем, указано: прибыть в штаб 29 Армии, г. Улан-Удэ. Дата – 1 сентября.

Что ж, посмотрим. В феврале-марте состоялся XXVI съезд КПСС. Он продемонстрировал единство нашего народа, живущего с убеждением, что "завтра будет лучше, чем вчера". А сейчас – долгожданный отпуск, я лечу в Ташкент. Воздух пропитан знакомыми ароматами – смесью специй и чего-то неуловимо родного. У каждого города есть своя неповторимая изюминка, и в Ташкенте эту роль, безусловно, играет Алайский базар. Уже издалека тебя окутывает гул и суета, а в воздухе смешиваются ароматы свежей зелени, дымящегося шашлыка и горячих, только что испеченных лепёшек.

Справа от главного входа огромная площадка для торговли бахчевыми культурами. Здесь, среди гор спелых арбузов и медовых дынь, живут и торгуют сами крестьяне – дехкане.

Их временным домом служат матрасы, расстеленные на соломе, возле старинных арб с массивными колесами и их верные помощники, ослики. А вот и они – горячие, хрустящие лепёшки! Удивительно наблюдать, перед тем, как попасть в руки покупателя, они проходят через десятки рук. Люди проверяют их на свежесть, на мягкость, и никто даже не задумывается о том, что это может быть небезопасно.

Такая вот особенность местного колорита, где доверие и простота ценятся превыше всего. Именно эта непринужденность, вера в доброту и честность окружающих, и составляет, пожалуй, самую главную "фишку" Алайского базара, да и всего Ташкента. Здесь нет места излишней подозрительности, жизнь течет по своим, веками сложившимся законам. Двигаясь дальше, оказываешься в лабиринте узких проходов, где с обеих сторон выстроились ряды торговцев. Каждый старается привлечь внимание: громко зазывает, предлагает попробовать свой товар, кто-то просто улыбается, демонстрируя россыпи специй, яркие ткани, блестящие украшения. Воздух наполняется новыми ароматами: пряный запах кориандра и зиры смешивается с медовым благоуханием сухофруктов, вдалеке слышится звонкий смех детей, играющих среди мешков с орехами. Здесь можно найти всё: от экзотических фруктов, которые никогда не увидишь в магазинах, до старинных ковров, хранящих в себе истории многих поколений. Торговля идет бойко, но без суеты.

Покупатели и продавцы общаются как старые знакомые, обмениваясь не только товаром, но и новостями, шутками. Иногда кажется, что время здесь остановилось. Старые деревянные прилавки, выцветшие навесы, лица людей, отмеченные солнцем и временем – всё это создает ощущение погружения в прошлое, в ту самую, настоящую жизнь, которая, кажется, уходит из городов. Но это лишь первое впечатление. На самом деле, базар – это живой организм, пульсирующий энергией, постоянно меняющийся, но суть такая же. Здесь переплетаются традиции и современность, каждый находит что-то свое, что останется в памяти надолго, как тот самый неповторимый аромат свежей лепёшки и ни с чем не сравнимая атмосфера восточного рынка. Прогуливаясь по оживленному Алайскому базару в Ташкенте, невольно обращаешь внимание на особую атмосферу.

Среди пестрой толпы выделяются люди в выгоревших на солнце панамах, напоминающих о далеком Афганистане. Их обветренные лица, усы под носом и тельняшки, выглядывающие из-под х/б курток, создают узнаваемый образ. Особенно поражает контраст, когда из-под панамы на тебя смотрят пронзительно голубые глаза. Многие из этих людей – офицеры и прапорщики, ожидающие отправки из местного пересыльного пункта. Они проводят время в томительном ожидании, пытаясь скоротать его перед тем, как отправиться "туда". Рядом с ними – множество командировочных и отпускников. В многочисленных пивных заведениях базара и его окрестностях таких "ограниченных контингентов" особенно много.

Война в Афганистане, идущая уже полтора года, обернулась тяжелым испытанием для страны. Несмотря на растущие потери и очевидные проблемы, те, кто отправляется туда, искренне верят в правоту своего дела.

Надежды на быстрое завершение кампании не оправдались, а простое "зашли-вышли"– не прокатило. Как это часто бывает, война принесла с собой и непредвиденные экономические трудности. С ноября 1980 года стала снижаться цена на нефть, что вынудило правительство принять ответные меры. Одной из таких мер стало повышение цен на популярные марки водки, такие как "Русская" и "Московская особая", с 4.12 до 5.30 рублей. Мера, призванная хоть как-то стабилизировать бюджет, казалось бы, незначительная, на деле отразилась на настроениях многих.

В пивных, где раньше можно было относительно недорого заглушить тревогу или отпраздновать короткий отпуск, теперь приходилось считать каждую копейку. Но даже эти сомнения, если они и возникали, быстро тонули в общем потоке.

Каждый, отправляющийся "туда", был частью чего-то большего: государственной политики, "интернационального долга", истории, которая писалась кровью и потом. И вера в правильность своего дела, пусть и подкрепленная алкоголем, оставалась сильным, хоть и хрупким, щитом от суровой правды. Алайский базар, с его суетой и многолюдьем, становился своеобразным зеркалом, отражающим не только повседневную жизнь, но и те глубинные процессы, которые происходили в стране, увязшей в афганской войне.

Очарование простоты: Как эрудиция и улыбка Светы покорили меня навсегда

Привычный аэропорт, по знакомой дороге еду на такси – это уже предвкушение встречи с моей будущей женой. Я чувствую, что этот отпуск будет особенным, ведь он обещает не только отдых, но и новый этап в наших отношениях, ступень, которая ведет к общему будущему. Мы познакомились в сентябре 1980 года, когда я был в отпуске после стажировки. Света работает учительницей начальных классов в той же школе, где преподает моя мама и учится брат.

Мама, конечно, сразу заметила Свету. Она всегда была чуткой к людям, особенно к тем, кто только начинал свой путь. Её наставничество было не просто профессиональным долгом, а искренним желанием помочь. Чаепития в нашем доме стали для Светы чем-то вроде второго дома. И в этих беседах, в этой атмосфере доверия, рождалась дружба. Она быстро стала частью нашей семьи, и это было так естественно и правильно.

Казалось, что она всегда была частью нашей жизни. Отец в это время находится в Афганистане, но иногда прилетает по служебным делам в Ташкент. Вскоре произошло знакомство моих родителей с мамой, Еленой Дмитриевной, и её многочисленными друзьями, это стало началом новой главы в нашей истории. Короче, подружились капитально. Получилась отличная дружная компания, с которой вместе отмечали все праздники.

Наше знакомство состоялось совершенно случайно, мы просто шли навстречу друг другу по улице. Я был не один, со мной младший брат Павел, тогда еще старшеклассник. "Здравствуйте, Светлана Дмитриевна! Разрешите вас познакомить, это мой старший брат – Сергей", – проявил Павел инициативу. Заглянув в ее глаза, я понял, что пропал.

Отношения продвигались быстро, благо встречались ежедневно в нашем доме. У меня отпуск после стажировки в сентябре, а у Светы идёт учебный год. Я стал каждый день подвозить её домой на машине. Мы часто проводим вечера, катаясь по ночному Ташкенту и разговаривая. Меня покоряет её простота, обаяние и удивительное чувство собственного достоинства.

У неё прекрасное чувство юмора, она умеет тактично пошутить и поддержать любой разговор, всегда находя нужные слова. Её голос мелодичный, а улыбка – лучезарна. Меня поражает ее начитанность и эрудиция. Света скорее очаровательная, чем просто красивая. Её взгляд на мир свежий и необычный, она умеет видеть красоту в самых обыденных вещах, и это заражает.

Я ловлю себя на мысли, что жду встречи с ней каждый день. Ее присутствие в моей жизни стало чем-то настолько естественным и необходимым, что я уже не мог представить, как жил без нее раньше. В следующем отпуске, в феврале 1981 года, мы уже не могли друг без друга обходиться, хотя близость не допускали.

Те две недели пролетели, словно сон. Я чувствовал, что связь наша крепнет, мы становимся ближе друг к другу. Время отпуска пролетало незаметно. Я знал, что впереди нас ждет разлука, но мысль о том, что мы снова встретимся, давала силы.

Мы строили планы на будущее, мечтали о том, как будем жить вместе, когда учеба закончится и продолжали общаться. Письма, которые мы слали друг другу, были полны нежности и тоски. Каждое письмо как глоток свежего воздуха, напоминание о том, что наша любовь сильна и способна преодолеть расстояния.

И вот, когда наступил следующий отпуск, уже знал, что это будет не просто встреча. Я чувствовал, что мы готовы к большему, к тому, чтобы быть вместе. И когда мы снова встретились, в её глазах я увидел то же самое – ту же любовь, ту же надежду, ту же уверенность в совместном будущем. С утра обычно выезжаем куда-нибудь на озеро, или на реку Сырдарью и балдеем, купаясь и наслаждаясь арбузами и дынями.

Потом, к вечеру, когда жара начинает спадать, возвращаемся. На ужин идём куда-нибудь в кафе, гуляем, наслаждаясь запахом многочисленных роз и любуясь фонтанами. Часы тикали, отсчитывая последние мгновения перед разлукой. Выбор был мучительным. С одной стороны, логика подсказывала: пора создавать семью, и вместе ехать к месту службы. С другой стороны, бросаться с головой в неизвестность и обрекать на это дорогого тебе человека – тоже не дело.

В итоге, после долгих раздумий, пришли к компромиссу: я отправляюсь первым, чтобы разведать обстановку, обустроиться, а потом уже решать, как действовать дальше. В доме царит суета. Чемоданы наполняются формой на все случаи жизни, а в воздухе витает натянутая атмосфера. Все стараются убедить себя и друг друга, это лишь временная мера и всё наладится.

Билеты до Иркутска уже лежат в кармане. Со Светой обсудили все детали – договорились постоянно быть на связи. Чтобы избежать лишних эмоций, я попросил родных не провожать меня в аэропорт. Прощание состоялось дома, у подъезда. Вещи погрузили в такси, и я, с тяжелым сердцем, отправился навстречу неизвестности.

Мраморный вокзал и угольная пыль: Как я нашёл свой "дом" на станции Дивизионная

Вылетал из Ташкента, было +35, при посадке в Иркутске температура +10. Срочно нужно утепляться, пока получил неподъемные чемоданы со шмотьем, почти околел. Открыл один, не тот. Взлохматил другой и наконец-то добрался до кителя, который по иронии лежал на самом дне, одел его, сразу стало теплей. Сдал вещи в камеру хранения и на железнодорожный вокзал. Но не тут-то было, билетов до Улан-Удэ нет и не предвидеться, хотя ехать (по карте) всего ничего. На самолет тоже глухо. Наконец в воинской кассе, абсолютно бесполезная структура, посоветовали договориться в другом окошке за какой-нибудь презент, или деньги. Так и сделал, подошел к кассе, там пожилая тетя, разговорились, объяснил ситуацию, она сжалилась и за шоколадку сделала мне билет на проходящий экспресс «Москва – Пекин». Оказывается, интересные поезда есть!

Моими спутниками оказались супружеская пара лет за пятьдесят и девушка. Безобидный старикан изрядно употребил, поэтому был весёлый, ему хотелось поговорить и пошутить. Пожилая женщина, его жена, с укором на него посматривала, но не вмешивалась. Скромная розовощекая белокурая девушка слушала разглагольствования деда и заливалась краской от его шуток. В пути знакомишься быстро, и не прошло пол часа – все знали кто, куда едет и как зовут.

Когда узнали, что я холостой и после училища еду к месту службы – деда с бабой понесло. Они решили непременно меня женить на молодой спутнице по купе. Шутки, а девчонка сгорала со стыда. Я понял, нужно немедленно сваливать в вагон-ресторан.

Народу немного, ищу место возле окна, чтобы видеть чудесный пейзаж. Увидел лейтенанта, который один находился за столом – то что надо. Подсел к нему, разговорились. Хлопец оказался выпускником Хмельницкого артиллерийского училища, как и я следует в распоряжение штаба 29 Армии. Заказали обед, коньяк. Ресторанное меню состоит из блюд, приготовленных для гостей Московской Олимпиады-80. Упакованные в фольгу, их разогревают в печи и готово. Качество конечно бесподобное.

Осень уже вступила в свои права в этих краях, раскрасив деревья в роскошное золото. Небо невероятно синее, такое же глубокое и бездонное, как и само озеро. Этот теплый, погожий день – настоящий подарок, позволяющий в полной мере насладиться захватывающей панорамой Байкала. Ритмичный стук колес под вагоном, длинные гудки встречных поездов, приветствующие нас, и мелькающие за окном полустанки – все это создает неповторимую атмосферу путешествия.

Бутылка коньяка ушла на удивление быстро, оставив лишь легкое, почти незаметное опьянение. Скорее всего, дело не в крепости напитка, а в бушующем внутри адреналине, подпитываемом эмоциями. Впереди маячит неопределенность, слабая надежда на удачное начало. Но где-то глубоко в душе затаилось беспокойство, словно предчувствие чего-то неизбежного. И вот мы сидим, погруженные в размышления о предстоящей службе.

Первая остановка на берегу озера – станция Слюдянка. Это не просто транспортный узел, а символ красоты и мощи природы, гармонично вписанный в ландшафт Транссиба.

Здесь встречает настоящий дворец: вокзал с ослепительно белыми стенами, которые кажутся почти нереальными на фоне суровой природы. Его возвели в 1904 году: первый в мире вокзал, полностью построенный из натурального, нешлифованного мрамора. Но за этой красотой скрывается другая реальность. Местные жители, закутанные в телогрейки, выглядят хмурыми и неприветливыми. Как только поезд замирает, они словно по команде бросаются к вагону-ресторану. Очевидно, в местных магазинах пустые полки – даже самые ходовые товары, вроде сигарет, здесь только по талонам. Поэтому местные, недолго думая, хватают дешевые сигареты и колбасу упаковками, запасаясь впрок. Тем же, кто вышел из поезда просто подышать воздухом, местные предлагают деликатес – байкальский омуль. Рыбу здесь готовят на любой вкус. Кажется, это единственное, что здесь в изобилии, и возможность попробовать свежего омуля – это то, ради чего стоит пережить эту суровую, но по-своему завораживающую остановку.

Бабульки приглашают отведать вареную картошку с салом, похлебать супчика. Поезд стоит недолго, и вскоре проводники начинают торопливо зазывать пассажиров обратно. Местные, успевшие купить свой кусок дефицита, с тяжелыми сумками и хмурыми лицами расходятся по перрону, исчезая среди домов, что стоят на берегу озера. В воздухе еще витает дымок от дешевых сигарет, смешиваясь с запахом угля и железа. Этот контраст между величественным вокзалом и убогой реальностью, изобилием рыбы и дефицитом всего остального, оставляет странное послевкусие. Слюдянка – это окно в другую жизнь, где время, кажется, застыло, а люди научились выживать, полагаясь на случай и редкие возможности. Поезд трогается, медленно набирая ход, и мраморный вокзал, словно видение, растворяется вдали, оставляя за собой лишь воспоминания о хмурых лицах и запахе омуля.

Мы едем, и несколько часов наш путь лежит вдоль Байкала. За окном – завораживающее зрелище: потрясающее, "славное море – священный Байкал" плещется буквально впритык к железнодорожному полотну, его воды так близко, что кажется, слышен их шепот. Но вот поезд начинает медленно отклоняться в сторону, и пейзаж меняется. Появляются перелески, а затем и густые, таинственные леса. Воздух, еще недавно наполненный прохладной, чистой свежестью озера, теперь несет в себе совершенно иной, но такой же манящий аромат – терпкую хвою и влажную, живую землю.

Уже виднелись впереди пригороды Улан-Удэ, когда наш поезд начал постепенно сбавлять ход и замер на станции "Дивизионная", чтобы пропустить встречный состав. Прямо напротив, за железнодорожных путями, я заметил контрольно-пропускной пункт какой-то воинской части. Мое внимание привлекли чумазые солдаты, с ног до головы покрытые чёрной пылью, которые разгружали уголь из полувагонов. В тот момент подумалось, что служить в таком месте – это последнее, чего бы я хотел.

Ирония судьбы – именно сюда мне и предстояло попасть. Станция Дивизионная, как оказалось, будет моим домом на несколько лет. Я представлял себе службу в уютных казармах, с четким распорядком дня, но реальность, как это часто бывает, оказалась куда более прозаичной и суровой. Вскоре мне самому придется стоять у этих полувагонов, ощущая, как угольная пыль проникает под одежду, в волосы, в легкие. Сейчас, вспоминая тот момент, я вижу, насколько наивны были мои представления о службе. Тогда я видел лишь внешнюю сторону, только картинку, которая вызывала у меня отторжение. Я не видел за ней дисциплины, товарищества, преодоления трудностей, которые закаляют характер. Образ чумазых бойцов прочно запечатлелся в моей памяти. Он стал предвестником того, что ждало меня впереди, своеобразным знаком судьбы, который я тогда не смог расшифровать. Но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что именно там, среди этой угольной пыли, я и начал свой путь к самому себе.

Прибыв в Улан-Удэ, я оказался перед внушительным зданием железнодорожного вокзала. Справа от главного входа – чучело медведя с сигаретой во рту, кто-то пошутил; позже узнал – такая традиция. К сожалению, рассмотреть его поближе не удалось – путь преграждали два громоздких чемодана, набитых одеждой на все случаи жизни и любую погоду.

Решив не задерживаться, мы отправились сдавать вещи в камеру хранения, чтобы затем выйти на привокзальную площадь и найти ночлег. Таксист подсказал ближайшую гостиницу, и мы заселились туда, благо, находилась она совсем рядом. Обустройство и оформление заняли немало времени, и только к вечеру все хлопоты были позади.

Ужин прошел в ресторане при гостинице. Ночью неожиданно похолодало, отопления нет, тонкие одеяла не спасали от пронизывающего холода, и до самого утра меня мучил противный озноб. Утро встретило нас не менее прохладным воздухом, чем ночь. Сквозь неплотно прилегающие оконные рамы просачивался утренний туман, окутывая город какой-то особой, меланхоличной атмосферой.

После бессонной ночи, проведенной в борьбе с холодом, я чувствовал себя разбитым, но мысль о предстоящем дне, полном новых впечатлений, придавала сил. Завтрак в буфете был довольно скудным, но, по крайней мере, горячим. Это немного взбодрило и позволило собраться с мыслями.

Социальные и кадровые факторы кризиса дисциплины в Советской Армии

В период правления Брежнева Советская Армия столкнулась с серьезной проблемой, которая получила название "дедовщина". Это явление, уходящее корнями в демографические изменения и общественные трансформации, подорвало дисциплину и моральный дух войск. После сталинской эпохи контроль ослаб, что привело к размыванию ценностей и деградации морали. Этим воспользовались некоторые представители элиты. Одновременно с этим, в офицерском корпусе начались сокращения и перестановки. Опытные и принципиальные командиры, пытавшиеся бороться с негативными тенденциями, были заменены карьеристами, ставившими личные интересы выше служебных. Критическим шагом стало решение о призыве в армию людей с криминальным прошлым.

Эта мера, призванная "исправить" оступившихся, привела к проникновению в армейскую среду тюремных порядков и обычаев. Уважение к старшим трансформировалось в жестокую иерархию, порой превосходящую по своей суровости даже тюремные порядки. Так, армия столкнулась с серьезным кризисом, вызванным комплексом социальных, политических и кадровых факторов. В 1967 году был принят закон, который обязывал всех мужчин-граждан СССР проходить военную службу, вне зависимости от их происхождения, вероисповедания, образования или социального статуса. Это привело к тому, что в армию стали попадать молодые люди, не владеющие русским языком, без образования и впервые сталкивающиеся с основами цивилизованной жизни только в казарме. Существенное отличие в уровне развития между городскими призывниками и теми, кто из отдаленных сельских районов, порождала чувство неравенства. В ответ на это внутри воинских частей начали формироваться национальные группы, объединенные по этническому признаку.

Идея "интернационализма", которую пропагандировали в Советской Армии, оказалась далека от реальности. Ошибочно было полагать, что всех можно принять как равных. На восточных территориях отношения часто строились по принципу "хозяин – подчиненный" или "сильный – слабый", подобно животному миру. Проявленная сердечность и терпимость к местным обычаям воспринимались как признак слабости, а это на Востоке приравнивалось к подчинению. В Российской Империи некоторые народы не подлежали призыву. Это было не проявлением национальной нетерпимости, а скорее признанием того, что эти группы не были готовы к военной службе и плохо поддавались обучению. Народы империи имели вид обособленных групп, каждая со своим укладом.