Не произноси моё имя

Я читала медленно.

У Блэка был неприятный стиль. Чистый, точный, без снисхождения к читателю. Он не украшал там, где можно было резать. Каждая мысль вставала на место с холодным щелчком. Я ловила себя на том, что спорю с ним на полях в собственной тетради, потом через страницу нахожу ответ на своё возражение и злюсь.

Он не был тем учёным, который давит авторитетом. Он был хуже. Он оставлял тебе пространство дойти до вывода самой, а потом выяснялось, что он уже стоит там и смотрит, сколько времени тебе понадобилось.

Через полчаса у меня заболела шея. Я поднялась, чтобы найти упомянутый в статье ранний протокол Кейна. Каталог указал: «История некромантических семей. Нижний сектор. Полка 12-Г».

Нижний сектор встретил холодом.

Сначала я подумала, что это просто глубина. Чем ниже в Аверне, тем холоднее, это уже стало правилом. Но холод здесь имел форму. Он не висел в воздухе равномерно, а стоял у дальнего стеллажа, вытянутый, узкий, почти человеческий. От него не шёл пар, не покрывались инеем полки. Просто кожа на руках стала слишком плотной, а дыхание — осторожным.

Я остановилась.

У нормального человека в такой момент есть несколько разумных вариантов. Позвать библиотекаря. Вернуться наверх. Сделать вид, что ничего не видела. У меня тоже были эти варианты. Я даже перечислила их в голове.

Потом пошла ближе.

Холод не двигался. Чем ближе я подходила, тем слабее он становился, будто моё присутствие не приближало меня к нему, а стирало его. На расстоянии трёх шагов от стеллажа он дрогнул. На расстоянии одного — исчез.

На полке передо мной стояли родословные книги старых некромантских семей. Толстые, с металлическими застёжками, которые давно не открывали для обычных студентов. Карточка каталога торчала из одной: «Кейн. Побочные линии. Академические записи».

Я не помнила, чтобы искала именно это имя.

Книга оказалась тяжёлой. Я положила её на ближайший пюпитр, открыла осторожно. Страницы пахли сухими травами и старым клеем. Родословное дерево занимало разворот: ветви, даты, браки, смерти, примечания о магическом ранге.

В середине страницы одно имя было обведено чёрными чернилами.

Леон Кейн.

Рядом: «Призыватель. Пороговая специализация. Академия Аверн. Летальный инцидент, год…»

Дата была смазана. Не временем. Чернила вокруг неё расплылись, словно кто-то коснулся страницы мокрым пальцем совсем недавно.

Я наклонилась.

Чернила в круге блестели.

Свежие.

В библиотеке кто-то прошёл между полками. Шаги были лёгкими, но я вздрогнула так резко, что едва не задела страницу.

— Ничего себе, — сказала Тавита.

Я обернулась.

Она стояла в проходе с двумя книгами под мышкой. На лице — любопытство, но без улыбки.

— Ты всегда так подкрадываешься?

— Я трижды сказала твоё имя. Ты не ответила. Потом я решила, что либо ты нашла что-то интересное, либо тебя съел каталог.

Я закрыла книгу.

— Нашла имя.

— Судя по твоему лицу, имя нашло тебя первой.

— Леон Кейн. Он упоминается в ранних работах Блэка.

— Коллега?

— Не знаю.

Тавита подошла ближе. На месте, где был холод, теперь ничего не чувствовалось. Даже обычная сырость нижнего сектора казалась слабее.

— Здесь было странно, — сказала я.

— Определи «странно» для академии, построенной в некрополе.

— Холод. Как будто кто-то стоял.

Она не стала смеяться.

— А теперь?

— Теперь нет.

Тавита посмотрела на мои руки, потом на закрытую книгу.

— Эйра.

— Что?

— Может, ты не просто гасишь артефакты.

Я провела пальцем по застёжке книги. Металл потеплел от кожи, хотя мои руки обычно ничего не согревали.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я продолжаю то, что уже началось без меня.

Наверху пробили часы. Звук прошёл через библиотеку мягкими ударами.

Час до собеседования.

Я вернула книгу на полку. Мне хотелось забрать её с собой, но это было бы глупо. Или незаконно. В Аверне эти понятия, кажется, пересекались не всегда.

Когда мы поднялись к главному столу, библиотекарь повернул голову раньше, чем мы подошли.

— Вы нашли необходимое? — спросил он.

— Частично.

— Частичное знание редко успокаивает.

— Вы говорите как человек, которому приходилось наблюдать студентов перед экзаменом.

— Приходилось, — сказал он.

— Давно?

Его лицо на миг стало пустым. Не печальным. Просто без программы.

— Да.

Тавита ткнула меня локтем: хватит мучить библиотечных призраков.

Я сдала книги, оставив себе только две статьи Блэка и учебник по пороговой теории. Карточка доступа в моей руке снова побледнела, когда библиотекарь провёл над ней пальцами.

— Вам стоит избегать нижнего сектора без сопровождения.

— Почему?

— Там плохо держатся некоторые формы памяти.

— Память может держаться плохо?

— Всё может, мисс Вейн.

Он вернул карточку.

У кабинета профессора Март я оказалась без пяти четыре. Дверь была приоткрыта. Внутри пахло бумагой, чаем и лекарственной горечью. На стене висела карта Аверна с отмеченными учебными зонами. Уровень -5 на ней отсутствовал. На его месте была пустая полоска пергамента, слишком аккуратная, чтобы быть случайной.

— Войдите, — сказала Март, хотя я ещё не постучала.

Она сидела за столом и читала мою карту. Рядом лежал отчёт Дариуса. Два погасших камня, судя по схеме, уже успели превратиться в официальный случай.

— Садитесь.

Я села.

Кресло было неудобным. Возможно, намеренно.

Март закрыла папку.

— У вас редкий профиль.

— Насколько редкий?

— Достаточно, чтобы у кафедры было больше вопросов, чем ответов. Недостаточно, чтобы вы считали себя особенной.

— Я постараюсь.

Она посмотрела на меня поверх очков.

— Что именно произошло вчера с якорными камнями?

— Я коснулась. Они погасли.

— Что вы почувствовали?

— Ничего.

— Боль? Тепло? Давление?

— Нет.

— Эмоциональную реакцию?

Я чуть не сказала «раздражение», но удержалась.

— Нет.

Март сделала пометку.

— Ваша способность предварительно классифицируется как инверсионное заземление. Это рабочее название. Вы не уничтожаете жизненную энергию, иначе камни разрушились бы. Вы переводите активный заряд в нейтральное состояние.

— Это плохо?

— Это зависит от того, где вы стоите.

— Вчера я стояла у стола.

— Мисс Вейн.

— Простите.

Она не выглядела рассерженной. Скорее усталой. На столе стояла чашка, чай в ней остыл. У преподавателей Аверна была привычка забывать о чае. Может быть, это входило в квалификацию.

— Пока вы не пройдёте оценку, вам запрещён прямой контакт с активными призраками, якорными камнями, ритуальными кругами и студентами в состоянии открытого обмена. Ваша учебная программа будет скорректирована.

— Меня отчислят?

— Нет.

Ответ был быстрым.

Я не поняла, облегчение это или новая причина насторожиться.

— Почему?

— Потому что академия существует для изучения редких случаев, а не для изгнания их за дверь.

Она сказала это так ровно, что почти хотелось поверить.

— И потому что профессор Блэк уже запросил копию вашего отчёта.

Вот теперь стало тише.

— Зачем?

— Вероятно, потому что он умеет читать.

— Я имела в виду…

— Я знаю, что вы имели в виду.

Март сняла очки, протёрла стекло. Движение было неожиданно бытовым.

— Квентин Блэк интересуется всем, что нарушает принятую модель пороговой практики. Ваш профиль нарушает её довольно грубо.

— Я должна беспокоиться?

— Вы должны учиться беспокоиться продуктивно. Беспокойство само по себе редко спасает.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ, который вы получите сегодня.

Разговор закончился через десять минут. Мне выдали дополнительные ограничения, отдельный график наблюдений и разрешение работать в библиотеке с расширенным доступом к базовым материалам. На выходе Март остановила меня.

— Мисс Вейн.

Я обернулась.

— Да?

— Если рядом с вами что-то исчезает, гаснет или замолкает, сначала отойдите на три шага. Потом зовите преподавателя. Именно в таком порядке.

— А если оно не замолкает?

Она смотрела на меня слишком долго.

— Тогда особенно.

В коридоре было пусто. Я пошла к лестнице, чувствуя в кармане сложенный лист с новыми правилами. На середине пролёта остановилась.

Снизу, с Уровня -2, тянуло холодом.

Не таким, как в библиотеке. Там холод стоял. Здесь он поднимался, как дыхание.

Мне показалось, что кто-то тихо сказал имя.

Не моё.

Леон.

Я не пошла вниз. Я была не настолько глупой.

Я пошла к себе, закрыла дверь и положила лист с правилами на стол.

Потом достала тетрадь и написала на первой странице:

«Леон Кейн».

Подумала.

Добавила:

«Почему свежие чернила?»

ГЛАВА 5

Первое предупреждение

Кай Мюллер ждал меня у аудитории с таким видом, будто не уходил со вчерашнего дня.

Утром коридоры Аверна пахли кофе, влажными плащами и горячим металлом от отопительных труб, спрятанных в стенах. Студенты двигались быстрее обычного: очередной учебный день уже лишил многих торжественности первого. Кто-то ел на ходу, кто-то повторял термины, кто-то пытался одновременно застегнуть мантию и дочитать параграф. Нормальная жизнь стремительно отвоёвывала себе место у готического ужаса.

Кай стоял в стороне от этой жизни.

Та же мятая мантия старшего курса. Те же тени под глазами. На этот раз в руках у него была книга, но он держал её закрытой, пальцем между страниц, будто чтение только повод не выглядеть ожидающим.

— Ты ходила в библиотеку вчера, — сказал он, когда я подошла.

Это не был вопрос.

Я остановилась.

— Доброе утро тоже подойдёт.

— Нижний сектор?

Мимо прошли двое студентов. Один посмотрел на нас, узнал Кая и быстро отвернулся. Интересно.

— Почему тебя это волнует?

— Потому что у тебя лицо человека, который нашёл имя.

Я ничего не сказала.

Он воспринял это как ответ.

— Леон, — произнёс он очень тихо.

Кожа на руках стала холоднее.

— Ты его знал?

Кай усмехнулся. Вышло плохо.

— Нет. В этом вся прелесть. Никто не знает Леона. Все только живут с последствиями.

Двери аудитории ещё были закрыты. До занятия оставалось семь минут. Семь минут — мало для разговора, который уже начинал пахнуть бедой, но достаточно, чтобы испортить день.

— Что ты хочешь? — спросила я.

— Чтобы ты перестала искать.

— Ты даже не знаешь, что я ищу.

— Знаю. Ответ. Объяснение. Причину, по которой всё кажется неправильным, хотя вокруг все делают вид, что это учебный процесс.

Я сложила руки на груди.

— Ты репетировал?

— Три года.

В этой фразе не было шутки.

Он посмотрел через плечо. У дальнего окна стояла Тавита, разговаривала с Норрисом, но явно следила за нами. Хорошо. Если Кай решит начать пророчествовать кровью на стенах, у меня будет свидетель.

— Я учусь здесь пять лет, — сказал он. — Два из них был ассистентом профессора Блэка.

Вот оно.

Имя прозвучало спокойно, но коридор вокруг словно стал уже. Я вспомнила список статей, холодный нижний сектор, свежие чернила вокруг имени Леона. Вспомнила, что Блэк запросил мой отчёт. Вспомнила, как Март сказала: «Беспокойтесь продуктивно».

Я пока беспокоилась обычно.

— И? — спросила я.

— И это было неправильно с самого начала. Я просто слишком долго не хотел замечать.

Кай говорил без нажима. Не как человек, который пытается убедить. Скорее как тот, кто однажды уже кричал, но никто не пришёл, и теперь он бережёт голос.

— Что именно было неправильно?

— Всё, что казалось честью.

— Конкретнее.

Он посмотрел на дверь аудитории. Студенты уже собирались ближе, ждали преподавателя. Верена Лоус прошла мимо нас и замедлила шаг, явно желая услышать. Я улыбнулась ей самым скучным образом. Она ушла.

— Быть его ассистентом, — сказал Кай, — сначала похоже на подарок. Он умнее всех вокруг, и рядом с ним ты тоже начинаешь думать, что становишься умнее. Он не хвалит. Почти никогда. Но если однажды говорит «точно», ты неделю живёшь на этом слове. Он не просит больше, чем ты сам готов дать. В этом проблема. Он делает так, что ты всё время готов дать больше.

— Это звучит как плохой наставник, не как тайный ужас.

— Плохой наставник берёт твоё время. Он берёт то, чем ты являешься, и объясняет, что это необходимо для работы.

Мне не понравилось, что я поняла.

— Ритуальный обмен?

Кай отвёл взгляд.

— В том числе.

— В учебной программе сказали, что он добровольный.

— Он и есть добровольный. Формально. Это его любимое слово, хотя он произносит его редко.

Из аудитории донёсся шум: пришёл Дариус, студенты начали входить. У меня было занятие по истории пороговой практики. Я не хотела идти. Я хотела остаться и вытащить из Кая всё, пока он не передумал.

— Почему ты ушёл? — спросила я.

Он медленно посмотрел на меня.

— Потому что однажды понял, что не знаю, кому говорю «да».

— Ему?

— Вот именно.

Пауза.

Тавита подошла к нам ближе. Не вмешалась. Просто встала рядом, как человек, который случайно оказался тут и случайно готов ударить книгой.

Кай заметил и почти улыбнулся.

— Хорошая подруга.

— Она сама решит, хорошая ли я, — сказала Тавита.

— Уже решила, — ответила она.

Мне стало теплее. Некстати, но стало.

— Если он тебя заметит, — Кай снова говорил мне, — а он заметит, потому что ты гасишь, а это для него как маяк, ты должна сказать нет. Просто нет.

— Почему ты сам не сказал?

Его лицо изменилось. Совсем немного. Как если бы кто-то положил палец на старый синяк.

— Сказал. Только слишком поздно.

Дариус выглянул из аудитории.

— Мисс Вейн? Занятие начинается.

Кай закрыл книгу. Я только теперь увидела название: «Этические отклонения в долгосрочных ритуалах». Весёлое чтение для утра.

— Ты можешь считать меня сломанным бывшим ассистентом, — сказал он. — Это даже будет частично правдой. Но если профессор Блэк предложит тебе работу, доступ, исследование, частные занятия, редкую возможность, что угодно ещё в красивой обёртке, сначала вспомни меня.

— Ты не похож на убедительную рекламу своих решений.

— Я и не рекламирую решения. Я показываю последствия.

Он ушёл, не попрощавшись.

На занятии я почти ничего не записывала. Дариус рассказывал о ранних школах пороговой мысли, о спорах между материалистами и спирологами, о том, считать ли призванную тень личностью или остаточным рисунком. Всё это было важно. Наверное. Но слова скользили мимо.

В тетради у меня появилась фраза:

«Не знаю, кому говорю да».

Я обвела её, потом зачеркнула, потому что это выглядело слишком драматично.

Тавита после занятия забрала у меня тетрадь, посмотрела на пустые страницы и вернула.

— Познавательно.

— Я думала.

— Опасная привычка. У нас дома за такое заставляли чистить рыбу, чтобы руки занять.

Мы пошли в столовую. По дороге я рассказала ей разговор с Каем, кроме некоторых деталей, которые всё ещё звучали слишком личными, хотя были не обо мне. Тавита слушала внимательно, не перебивая. Это у неё было редкое умение: она не торопилась заполнить паузы собой.

В столовой давали густой суп, хлеб и яблоки. Я взяла всё. Страх делает меня голодной; это всегда казалось несправедливым. Хотелось быть человеком, который от тревоги не может есть, выглядит бледно и поэтически страдает. Вместо этого я съедала хлеб быстрее, чем успевала думать.

— Он говорил о Блэке как о явлении природы, — сказала Тавита, когда я закончила.

— Может, он и есть явление природы.

— Явления природы не предупреждают. Они просто случаются.

— У нас дома перед бурей иногда болели колени у соседки.

— Это не предупреждение. Это соседка.

Она откусила яблоко и поморщилась.

— Кислое.

— Дай сюда.

— Тебе нравится кислое?

— Мне нравится, когда за еду уже заплачено.

Она отдала яблоко.

Несколько минут мы ели молча. За соседним столом спорили о том, кто из профессоров строже. Имя Блэка всплыло дважды. В первый раз — шёпотом. Во второй — с нервным смехом. Я прислушалась.

— Он вообще не ведёт младшие курсы, — говорил Норрис кому-то. — Только специальные модули и старшие практики. Мой кузен видел его лекцию один раз. Сказал, после неё неделю не мог писать обычные эссе, потому что все фразы казались глупыми.

— А внешне? — спросила девушка рядом.

— Что внешне?

— Ну, он правда такой?..

— Какой?

— Ты понимаешь.

— Нет.

— Да ладно.

Норрис покраснел и уткнулся в суп.

Тавита заметила мой взгляд.

— Интересуешься погодными явлениями?

— Интересуюсь преподавателями, которые запросили мой отчёт после первого же занятия.

— Конечно.

— Это не то, что ты думаешь.

— Я думаю, что ты хочешь понять. Это хуже.

Она была права. Я не сказала ей этого, чтобы не создавать опасную привычку.

После обеда у нас был свободный час. Тавита пошла на вводную встречу своего направления, а я вернулась в библиотеку. Сказала себе, что нужно взять учебник. Взяла три статьи Блэка и одну книгу о семье Кейн.

Нижний сектор сегодня был закрыт.

На лестнице стояла тонкая цепочка с табличкой: «Временная стабилизация архивного фона. Доступ ограничен». Я стояла перед ней минуты две, как идиотка, которая надеется, что запрет смутится и уйдёт.

— Не советую, — сказал библиотекарь у меня за спиной.

Я не вздрогнула. Почти.

— Там опасно?

— Там нестабильно.

— Разница?

— Опасность иногда имеет намерение. Нестабильность обходится без него.

— Вы всегда отвечаете так, чтобы стало хуже?

— Нет. Иногда я молчу.

Он протянул мне тонкую папку.

— Запрошенные вами материалы о Леоне Кейне требуют разрешения кафедры.

Я уставилась на папку.

— Я ничего не запрашивала.

— Запрос был оформлен сегодня утром от вашего имени.

— Кем?

Библиотекарь опустил взгляд на карточку.

— Доступ профессора К. Блэка.

В животе стало пусто.

— Он запросил материалы для меня?

— Формально — на ваше имя. Фактически — через свой допуск.

— Почему?

— Я библиотекарь, мисс Вейн. Я выдаю книги. Мотивы читателей редко сдаются вместе с карточками.

Папка оставалась в его руке. Я не взяла.

— Что внутри?

— Разрешённая часть архивной справки. Биографические записи. Академический статус. Некролог.

Некролог.

Слово упало слишком тяжело для человека, которого я не знала.

Я взяла папку.

— Спасибо.

— Мисс Вейн.

— Да?

— Некоторые материалы ищут читателя активнее, чем читатель ищет их.

— Это предупреждение?

— Это наблюдение.

Я села за тот же дальний стол у окна. Папка лежала передо мной, и я чувствовала себя глупо. Бумага не кусается. Архивные справки не нападают на студенток. Хотя в Аверне, возможно, это зависело от факультатива.

Внутри было всего восемь листов.

Леон Кейн. Родился сто двадцать восемь лет назад. Поступил в Академию Аверн в семнадцать. Специализация: пороговая стабилизация, спирологическая фиксация. Ранг на момент последней аттестации: призыватель высшего уровня с якорным потенциалом. Научный руководитель: профессор Гален Вирс. Академический партнёр в нескольких проектах: Квентин Блэк.

Я задержалась на последней строке.

Партнёр.

Дальше шли выдержки из работ. Одна — совместная. Подписанная двумя именами: Л. Кейн, К. Блэк. Дата — сто лет назад.

Потом — сухой протокол инцидента.

«В ходе экспериментального ритуала высшего класса произошёл необратимый пороговый распад личности объекта К. Л. Состояние тела признано несовместимым с дальнейшим удержанием жизненного процесса. Ответственный практик: Квентин Блэк. Свидетели: закрыто. Материалы: ограниченный доступ».

Ниже — некролог из академического вестника.

«Леон Кейн, один из самых перспективных исследователей своего поколения…»

Я закрыла папку.

В библиотеке кто-то тихо кашлянул. На галерее над головой прошёл студент. Его шаги отдавались в металле.

Квентин Блэк запросил для меня архивную справку о мёртвом человеке, чьё имя вчера было обведено свежими чернилами в старой книге.

Это могло быть случайностью. Наверное. В мире, где призраки работают библиотекарями, а камни гаснут от моей руки, случайности ещё должны были где-то жить. Бедные, загнанные, но живые.

Я вернула папку и вышла.

Вечером Тавита пришла ко мне с двумя кружками чая и лицом человека, который собирается не отговаривать, а присутствовать при катастрофе.

— Ну? — сказала она.

Я рассказала ей про папку.

Она слушала, сидя на подоконнике. За окном белое дерево звенело табличками. Одна табличка оторвалась, упала на землю, и маленький скелет-садовник поднял её, поворчал беззвучно и полез крепить обратно.

— Он сам дал тебе имя, — сказала Тавита.

— Или проверяет, что я сделаю.

— И что ты сделаешь?

— Прочитаю всё, что найду.

— Разумеется.

— Не говори таким голосом.

— Каким?

— Будто я уже полезла в гробницу с табличкой «смерть».

— Я бы сказала, если бы табличка была. Пока вижу только «академический интерес, возможно, с зубами».

Она протянула мне чай.

— Кофе будешь?

— Это чай.

— Я тренирую провисающие разговоры. Вдруг пригодится.

Я взяла кружку и впервые за день рассмеялась.

Позже, когда она ушла, я снова открыла статью Блэка. На этот раз читала не как студентка. Как человек, который ищет трещины.

В полночь в коридоре за дверью кто-то остановился.

Я подняла голову.

Шагов не было. Только присутствие. Тихое, почти вежливое.

— Тавита? — позвала я.

Никто не ответил.

Через несколько секунд под дверью скользнула тень. Не внутрь. Мимо.

Я подошла, резко распахнула дверь.

Коридор был пуст.

На полу у порога лежал маленький листок. Не записка. Вырванный фрагмент из старой книги. На нём была всего одна строка, выцветшая, но читаемая: