Не произноси моё имя

— А если кто-то не хочет? — спросила я.

Вопрос вылетел быстрее, чем я успела решить, что не хочу привлекать внимание.

Март посмотрела на меня.

— Не участвует.

— Просто так?

— Мисс…

— Вейн.

— Мисс Вейн, если в ритуале требуется согласие, а человек говорит «нет», это не препятствие. Это ответ.

В аудитории кто-то зашептался.

Я кивнула.

— Хорошо.

— Радует, что вы одобрили базовый принцип этики, — сказала Март.

Тавита тихо прыснула.

Я покраснела.

Вот тебе и невидимость.

— Но, — добавила Март, и стало хуже, — не путайте юридическое согласие с внутренней свободой. Самые тяжёлые нарушения в истории некромантии происходили не там, где человека привязывали к кругу силой. А там, где ему не сказали всей правды, и он согласился на то, чего не понял.

Аудитория снова стала тихой.

Почему-то мне вспомнилась щель в двери ритуального зала. Женщина в алом. Мужчина с чёрными глазами. Его ладонь в воздухе, не касающаяся кожи. Её стон.

Я опустила взгляд в тетрадь.

— Практические занятия старших курсов курирует профессор Блэк, — сказала Март. — Его публикации в списке чтения. Советую ознакомиться, если хотите понимать, почему половина академического мира считает его гением, а вторая половина — угрозой с правом преподавать.

Сзади кто-то присвистнул.

Лукас наклонился к соседу и что-то прошептал.

Тавита толкнула меня локтем.

— Это тот Блэк, на чьи статьи ты вчера пялилась?

— Да.

— Восемьдесят лет?

— Да.

— Милый возраст для угрозы с правом преподавать.

— Ты считаешь это милым?

— Я с острова, где моя прабабка после смерти три года командовала семейным советом из шкафа. У меня широкие понятия о милом.

После лекции Март объявила, что первичную проверку профиля проведут завтра.

— Спите, ешьте и не пытайтесь заранее выяснить, кто вы такие, — сказала она. — Академия с удовольствием сделает это за вас и, возможно, ошибётся.

На выходе из аудитории меня остановил парень лет двадцати пяти. Светлые волосы, острое лицо, тени под глазами. На нём была форма старшего курса, но сидела она так, будто он вернулся в неё после долгой болезни. Или после места, где одежда не имеет значения.

— Ты с каких пор так делаешь? — спросил он.

— Что делаю?

— Гасишь.

— Я пока только призрака-писца испортила. Если у вас есть список достижений, пришлите копию.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Лучше не шути об этом при кафедре Блэка.

Мне стало неприятно.

— Вы кто?

— Кай Мюллер.

— Эйра Вейн.

— Я знаю.

Это не понравилось.

— Почему?

— Потому что после Холла твоё имя уже обсуждали у кафедры. А если завтра ты погасишь ещё и камни, будет хуже.

— Спасибо за поддержку. Очень согревает.

— Я не поддерживаю. Предупреждаю.

Он подошёл ближе, но не слишком. У него были руки человека, который давно не спит нормально: пальцы чуть дрожат, ногти обкушены, костяшки сухие.

— Если Блэк тебя заметит, — сказал он, — скажи нет.

— Почему?

— Потому что он умеет превращать твоё «да» в вещь, которую ты потом не узнаешь.

В памяти вспыхнул его взгляд через щель. Тишина внутри. Женщина в алом. И моя собственная, совершенно неуместная мысль: что будет, если он посмотрит так не через дверь, а вблизи.

— Вы были его студентом? — спросила я.

— Хуже.

— Ассистентом?

Кай замолчал.

Ответ был в паузе.

— И сказали нет? — спросила я.

Он усмехнулся.

— Сказал. Только слишком поздно.

Тавита появилась у двери.

— Эйра?

Кай отступил.

— Запомни, — сказал он тихо. — Он не берёт силой. В этом и проблема.

И ушёл.

Тавита проводила его взглядом.

— Весёлые у вас тут старшекурсники.

— Он сказал, чтобы я держалась подальше от профессора Блэка.

— Разумный совет?

Я вспомнила чёрные глаза.

— Наверное.

— Ты будешь следовать?

Я хотела сказать да.

Очень хотела.

— Не знаю.

Тавита вздохнула.

— Ох, Эйра.

— Что?

— Обычно с этого начинается плохая книга.

— Мы в академии некромантии. Здесь хорошая вряд ли получится.

Мы пошли в столовую. По дороге Тавита рассказывала, что на её родине девушек, которые лезут к опасным мужчинам из любопытства, заставляют неделю чистить рыбу с тётками, чтобы вернуть им уважение к запахам реальности. Я сказала, что это жестоко. Она ответила, что эффективно.

Вечером я открыла первую статью Квентина Блэка.

«Жизненный Порог и этика удержания личностного контура».

Текст был сложный, холодный и красивый, как нож в витрине.

Я читала до полуночи.

Потом до двух.

Тавита давно спала и иногда бормотала во сне на своём языке. За окном искусственный двор был пуст, белое дерево неподвижно. На столе погасшая лампа дрожала синим краем. Я должна была закрыть статью, лечь спать, забыть про Блэка, Кая, ритуальный зал и то, как призрак-писец погас от одного моего имени.

Вместо этого я нашла его фотографию в старом академическом журнале.

Чёрно-белую.

Двадцатилетней давности.

Он выглядел почти так же.

Я увеличила изображение кристаллом.

Он стоял у кафедры, одна рука на столе, взгляд направлен чуть в сторону. Не в объектив. Казалось, он смотрит на кого-то за пределами страницы. И в этом взгляде была такая усталая власть, что у меня пересохло во рту.

— Плохая идея, — сказала я себе.

И всё равно провела пальцем по краю страницы.

В комнате стало холоднее.

На стекле окна проступила тонкая полоса инея.

Одна линия.

Потом вторая.

Слово появилось медленно, будто его писали изнутри.

ТИШЕ.

Я отдёрнула руку.

— Тавита, — прошептала я.

Она не проснулась.

Иней исчез.

Стекло снова стало обычным.

Я сидела над журналом, слушала своё дыхание и пыталась убедить себя, что мне показалось.

Потом под фотографией Квентина Блэка проступила новая строка.

Её там не было секунду назад.

«Не смотри на него, если не хочешь, чтобы он посмотрел в ответ».

Чернила дрогнули и добавили вторую строку.

«Названное начинает слушать».

Я закрыла журнал.

Очень аккуратно.

Потом легла в кровать, укрылась до подбородка и впервые с приезда в Аверн подумала, что, возможно, моя мать была права.

Эти мертвецы действительно могли меня съесть.

Только начали они почему-то с желания.

ГЛАВА 3

Теория порога

Камень лежал в центре стола, как сердце, которое передумало биться.

Он был размером с ладонь, тёмно-серый, с тонкими прожилками синего света под поверхностью. Свет двигался медленно, не по кругу, а глубже, будто внутри камня было пространство больше самого камня. Мы стояли вокруг по шесть человек, и никто не хотел тянуть руку первым.

Ассистент профессора Блэка оказался молодым. Слишком молодым для человека, которому доверили практическое занятие с первокурсниками, или слишком нервным для того, кто молодым быть перестал. Его звали Дариус Вель. Он был красив правильной, немного утомительной красотой: светлые волосы, чистая линия подбородка, мантия без складок. На пальцах чернильные пятна. Это его спасало.

— Задача проста, — сказал он в третий раз. — Прикосновение к якорному камню выявляет базовый жизненный фон. Синий спектр — нейтральный профиль. Золотой — генеративный. Алый — якорный. Иные реакции фиксируются и передаются на кафедру для дальнейшей оценки.

— Иные? — спросила Верена Лоус, та самая девушка с книгой из поезда.

Она стояла в нашей группе и держалась так, будто камень лично обязан был показать ей алый цвет.

Дариус быстро улыбнулся.

— Редкие переходные состояния. Обычно ничего драматического.

Обычно. Любимое слово людей, которые знают, что иногда происходит что-то плохое.

Первым пошёл Лукас. Он снял перчатку, положил ладонь на камень. Синие жилки вспыхнули ярче, потом потеплели до ровного золота.

Кто-то одобрительно шумнул. Дариус записал.

— Генератор среднего уровня с устойчивым фоном. Хорошо.

Лукас убрал руку и посмотрел на меня через стол.

— Теперь ты.

— После тебя все выступления выглядят хуже.

— Зато требования ниже.

Верена пошла следующей, хотя никто её не приглашал. Камень под её рукой вспыхнул синим, потом выдал тонкую алую нить, которая задержалась на два удара сердца и погасла.

Она поджала губы.

— Смешанный профиль, — сказал Дариус. — Склонность к якорной стабилизации. Хороший результат.

Судя по её лицу, хороший результат был личным оскорблением.

Норрис получил чистый синий и выглядел так, будто ему выдали справку о непримечательности. Тавита прикоснулась к камню легко, почти дружелюбно. Синий свет стал мягким, дымчатым, по краям возникли тонкие зелёные искры.

Дариус нахмурился, потом записал:

— Призывательный фон с родовой привязкой. Интересно.

— У нас дома это называют «бабушки не уходят», — сказала Тавита.

Дариус поднял глаза.

— Что?

— Ничего.

Осталась я.

Я вытерла ладонь о юбку. Глупо, потому что рука была сухой и холодной, как всегда. Слишком холодной, если верить тётке. Она говорила, что у меня «мертвечина в пальцах», когда я в детстве брала её за запястье. Не со зла. У нас дома многие вещи говорили не со зла, и от этого они не становились мягче.

— Мисс Вейн? — напомнил Дариус.

Я положила руку на камень.

Свет погас.

Не потускнел. Не изменил цвет. Просто исчез.

В лаборатории стало так тихо, что я услышала, как в дальнем углу капает вода. Или что-то похожее на воду. В Аверне лучше не делать поспешных выводов о жидкостях.

Дариус моргнул.

— Уберите руку, пожалуйста.

Я убрала.

Камень остался тёмным.

— Возможно, артефакт разрядился, — сказал он.

Голос был почти обычный. Почти.

Он взял камень, перевернул, коснулся двумя пальцами одной из прожилок. Ничего. Достал из внутреннего кармана тонкую металлическую иглу, приложил к поверхности. Игла почернела на кончике.

— Это плохо? — спросил Норрис.

Верена шикнула на него.

Дариус поставил камень обратно и взял другой с соседнего стола. Новый камень светился ярче, живее. Он положил его передо мной.

— Ещё раз.

Я посмотрела на него.

— Вы уверены?

Он не ответил.

Я коснулась второго камня.

Тот погас быстрее первого.

У Лукаса изменилось лицо. Не сильно, но я заметила: открытая доброжелательность сменилась вниманием. Тавита перестала улыбаться.

Дариус стоял неподвижно. Потом резко закрыл журнал.

— Перерыв десять минут. Никто не трогает оборудование.

— Но занятие только началось, — сказала Верена.

— Перерыв, мисс Лоус.

На этот раз спорить она не стала.

Все вышли в коридор, кроме меня. Я тоже хотела выйти, но Дариус произнёс:

— Мисс Вейн, останьтесь.

Тавита задержалась у двери. Я кивнула ей: иди. Она ушла неохотно.

Дариус обошёл стол, взял оба камня щипцами и положил в медную чашу. Потом прикрыл чашу крышкой с печатью.

— Вы знали о такой реакции до поступления?

— Нет.

— В вашей карте указано, что профиль не классифицирован.

— Я читала карту.

— Были случаи неконтролируемого угасания малых духов? Самопроизвольного разрыва призывов? Нарушения работы домашней магии?

Я вспомнила лавку отца. Весы, которые всегда врали меньше, если я стояла рядом. Свечи в храме Норбриджа, гаснувшие, когда меня заставляли молиться у могилы отца. Соседскую девочку, которая клялась, что видела в сарае призрак деда, пока я не вошла туда и она не заплакала от обиды, потому что призрак пропал.

— Нет, — сказала я.

Дариус посмотрел на меня так, будто не поверил, но был слишком хорошо воспитан, чтобы сказать.

— До оценки профессором Март вы освобождены от прямого контакта с активированными артефактами.

— Я сломала камни?

— Вы их… разрядили.

— Это одно и то же?

— Нет. Сломанные вещи иногда чинятся проще.

Он пожалел о фразе сразу. Я увидела это по глазам.

— Замечательно, — сказала я. — Первый практический день, а я уже полезнее молотка.

— Мисс Вейн…

— Можно идти?

Он сжал губы.

— Да. Но ни с кем это не обсуждайте.

Я посмотрела на медную чашу.

— Думаете, никто не заметил?

— Я думаю, слухи движутся быстрее фактов. Дайте кафедре хотя бы час преимущества.

В коридоре меня ждала Тавита. Она стояла у окна и делала вид, что изучает расписание на стене.

— Ну? — спросила она.

— Меня попросили ни с кем не обсуждать.

— Прекрасно. Тогда я буду спрашивать жестами.

— Я погасила второй камень тоже.

— О.

Мы пошли молча. Иногда молчание лучше сочувствия. Особенно когда сочувствие пришлось бы собирать наспех из фраз вроде «наверное, это редкость» и «зато тебя запомнят».

На повороте к лестнице стоял Кай Мюллер, тот самый старшекурсник, который вчера предупредил меня о Блэке.

Теперь, при ярком свете коридора, тени под его глазами казались ещё глубже. Не красивыми. Больными. У него были длинные пальцы с коротко обкусанными ногтями. Он смотрел на меня, не скрываясь.

— Теперь и камни? — спросил он.

Тавита сразу напряглась.

— Опять вы? — сказала я.

— Я же говорил: ты гасишь.

Это слово прозвучало слишком точно.

— Я не знаю, что я делаю.

Он усмехнулся. Без веселья.

— Хороший ответ. Держись его.

— Почему?

Кай посмотрел по коридору в сторону лаборатории. Дариус как раз вышел оттуда с медной чашей в руках и быстро пошёл к преподавательскому крылу.

— Потому что объяснения здесь редко помогают тем, кого объясняют.

— Ты всегда говоришь так, будто выдаёшь последнюю страницу книги?

— Нет. Раньше я был разговорчивее.

Тавита шагнула чуть вперёд.

— Тебе что-то нужно?

Он впервые посмотрел на неё. Мягче, но устало.

— Ей — да. Мне уже нет.

— Очень успокаивает.

Кай снова обратился ко мне:

— Это лучшее, что могло случиться. И худшее. Зависит от того, кто заметит.

— Кто должен заметить?

Он не ответил. Просто ушёл вниз по лестнице на Уровень -2, хотя первокурсникам туда без сопровождения пока запрещали.

Тавита проводила его взглядом.

— Я начинаю понимать, почему у вас на севере любят длинные плащи и плохие новости.

— Он не с севера.

— Это не мешает ему быть погодным явлением.

Я хотела рассмеяться, но не вышло.

Остаток дня прошёл неровно. На лекции по академической этике я записывала правила и думала о слове «гасишь». В столовой люди старались не смотреть на меня слишком явно. Верена не старалась. Лукас сел напротив, спросил, можно ли, и говорил о библиотечном доступе так, будто ничего странного не произошло. За это я была ему благодарна, хотя знала: он тоже думает о камне.

Вечером я пошла в административный зал, чтобы сдать форму на выдачу дополнительных учебников. Писец-призрак работал за столом. При моём приближении перо снова замедлилось, но не упало. Прогресс.

— Фамилия, — сказал он.

— Вейн.

— Запрос?

— Дополнительный доступ к базовой библиотеке. Учебные издания.

Перо писало. Потом остановилось на секунду.

— Вам назначено собеседование.

— Кем?

— Профессором Идой Март. Завтра, шестнадцать ноль-ноль.

— По поводу камней?

Писец посмотрел сквозь меня.

— По поводу вас.

Я забрала расписку.

В коридоре уже темнело, если это слово подходило месту без настоящего неба. Искусственный свет под куполом становился мягче, похожим на вечер. Белое дерево во дворе звенело табличками. Я остановилась у окна и прислонилась лбом к холодному стеклу.

Я хотела понять, что чувствую. Страх, наверное. Ещё злость. Любопытство, от которого мне самой становилось неприятно. Нормальный человек после такого хотел бы быть обычным.

Я хотела знать, почему.

Это был плохой признак.

У себя в комнате я достала из чемодана фотографию матери и поставила её ровнее. Она, как всегда, смотрела не на меня. На кого-то за пределом кадра. Когда я была маленькой, мне казалось, что она вот-вот повернётся. Потом я выросла и перестала ждать.

На столе лежал список чтения. Внизу — статьи Квентина Блэка.

Я взяла верхнюю.

«К вопросу о голосовой целостности после порогового восстановления».

Автор: профессор К. Блэк.

Дата: восемьдесят два года назад.

Бумага была новая, библиотечная копия. Но текст начался так, будто его написал человек, который слишком хорошо знает, что значит потерять чей-то голос.

Я читала до полуночи.

За стеной Тавита один раз постучала и спросила:

— Чай будешь?

— Нет.

— Ладно.

Её шаги ушли.

Я перевернула страницу.

Где-то глубоко под академией что-то тихо ударило в камень. Один раз. Потом ещё.

Возможно, трубы.

Возможно, нет.

Я продолжила читать.

ГЛАВА 4

Холодная точка

Библиотекарь не моргнул ни разу, пока я заполняла запрос.

Это было труднее не замечать, чем я ожидала. Живые люди моргают неравномерно: чаще, когда нервничают, реже, когда притворяются спокойными, иногда вовсе забывают, если слишком увлечены. У библиотекаря глаза оставались открытыми с такой вежливой неподвижностью, что мне захотелось проверить, дышит ли он.

Потом я вспомнила, где нахожусь, и не стала.

— Цель доступа? — спросил он.

Голос у него был мягче, чем у писца в административном зале. Почти человеческий. Только слова выходили с маленькой паузой перед каждым существительным, будто он доставал их из ящика.

— Базовое чтение по списку первого курса. И публикации профессора Квентина Блэка.

Перо в его руке продолжало двигаться, хотя сама рука отставала на полсекунды. Чернила появлялись раньше касания. За его плечом тень наклонялась в другую сторону, не туда, куда падал свет.

— Публикации профессора Блэка находятся в общем каталоге, секция «Пороговая практика и мнемоническая фиксация». Часть материалов доступна только с разрешения кафедры.

— Мне пока хватит доступных.

— Пока, — повторил библиотекарь.

Он сказал это без выражения, но мне не понравилось, как слово осталось между нами.

Библиотека Аверна занимала весь восточный сектор Уровня -1 и спускалась на два пролёта ниже. Снаружи дверь была обычная, тяжёлая, с медной табличкой. Внутри пространство раскрывалось так широко, что первое мгновение я не поверила глазам.

Полки уходили вверх на пять этажей, соединённые галереями и лестницами. В центре висела люстра из белых огней, каждый огонь — в стеклянной сфере, каждая сфера медленно вращалась, отбрасывая на стены круги света. Дальние ряды тонули в сумраке. Между ними двигались студенты, преподаватели, несколько призрачных помощников и один маленький уборочный скелет с метёлкой, который остановился, когда я прошла мимо, и повернул череп мне вслед.

— Не принимай близко к сердцу, — сказала Тавита у меня за спиной. — Он так смотрит на всех. У него нет лица для других выражений.

Она пришла со мной «за компанию», хотя на самом деле хотела посмотреть отдел южных спирологических практик. Её список чтения выглядел иначе, чем мой: больше предков, меньше формул, больше слов, которые я не умела правильно произносить.

— Ты уверена, что тебе не нужно на занятия?

— Через час. А у тебя собеседование с профессором Март только в четыре. Успеешь испортить себе настроение книгами.

— Утешительно.

— Я стараюсь.

Мы получили временные карточки доступа. Моя была тонкой, костяной, с чёрной полосой по краю. Когда я взяла её, полоска побледнела, потом снова стала чёрной. Библиотекарь посмотрел на это, но ничего не сказал. Я уже начинала ценить людей, которые ничего не говорили.

— Секция Блэка туда, — Тавита кивнула на правую галерею. — Моя — вниз. Встретимся у стола через час?

— Если меня не съест каталог.

— Каталог ест только тех, кто врёт в запросах.

— Откуда ты знаешь?

— Уверенно придумываю.

Она ушла вниз, легко перескакивая через две ступени. В её движениях было что-то от человека, выросшего рядом с водой: равновесие без усилия. Я посмотрела ей вслед и поймала себя на зависти. Не к походке. К тому, как просто она занимала место в мире.

Секция пороговой практики пахла сухой кожей переплётов, пылью и едва заметной полынью. Полки были подписаны аккуратными латунными пластинами: «Порог смерти», «Стабилизация личности», «Энергетический обмен», «Ошибки восстановления». Последняя полка показалась мне честнее остальных.

Работы Блэка занимали почти целую стойку.

Не один том. Не пять. Десятки статей, монографии, лекционные записи, комментарии к чужим трактатам, протоколы исследований. Я провела пальцем по корешкам. Даты заставляли кожу между лопатками сжиматься.

«О голосовой целостности после порогового восстановления». Восемьдесят два года назад.

«Мнемоническая фиксация и пределы личностного следа». Семьдесят девять.

«Порог как нарративная граница». Шестьдесят один.

«К вопросу о добровольности ритуального обмена». Двенадцать.

«Ошибки милосердия в поздней некромантической практике». Три года назад.

Я сняла последнюю с полки. Бумага была плотная, академическое издание с комментариями. На первой странице — портрет автора. Гравюра, старая по стилю, но лицо на ней выглядело не старше тридцати восьми. Высокий лоб, тёмные волосы, прямой рот. Красивое лицо, если не ждать от него тепла. Подпись: «Профессор Квентин Блэк, кафедра высшей некромантии».

Даты под портретом не было.

Я открыла статью на первой странице.

«Некромант, называющий своё вмешательство спасением, должен первым делом спросить, кого именно он спасает: мёртвого от смерти или себя от утраты».

Я перечитала фразу дважды. Потом закрыла книгу.

В таких текстах всегда есть опасность: они заставляют умного человека звучать честным.

Я набрала целую стопку и устроилась за дальним столом у окна. Окно выходило не наружу, а в вертикальную шахту библиотеки. Внизу виднелся следующий уровень: ещё полки, ещё свет, ещё люди, уменьшенные расстоянием. Где-то скрипела тележка. Где-то шептались. Перо царапало бумагу. Нормальные библиотечные звуки, если забыть, что половина тех, кто здесь работал, давно не должна была работать.