Воспоминания моего дедушки Павлова Сергея Сергеевича

У тети Тани родился сын Саша — мой двоюродный брат, и они тоже начали сжимать дачу. Снимали они дачу на Сходне, на тихой улице в доме с большим участком. Им там понравилось, и они предложили моим родителям поменять Голицыно на Сходню. Съездив на разведку мама с папой нашли на той же улицу дачу с двумя комнатами и верандой и хорошим садом. Муж хозяйки был сослан за 101-й километр (тогда это было наименьшим наказанием). У нее было две взрослые дочери Валя и Леля. Единственным неудобством был их жилец, у которого беспрерывно гремела музыка, естественно, современная эстрада, и который по выходным постоянно ездил на мотоцикле или ремонтировал его.

Дача была расположена буквально в двух шагах от оврага, заросшего лесом, по которому протекала река Сходня. На другой стороне оврага была возвышенность типа холма — «Гучковка», по названию имения фабриканта Гучкова, занимавшего пять-шесть гектаров. Далее по дороге, которая вела к деревне «Новая» и Ленинградскому шоссе ранее находилась дача нашего деда Сергея Александровича Попова, которая была реквизирована после революции и где в, описываемые мною времена, размещался детский дом. На Сходне мы прожили лет восемь вплоть до сентября 1941 г. С переездом на Сходню мама пошла работать и была на даче только во время отпуска. Папа приезжал раза два в неделю — привозил продукты, а со мной жила папина сестра тетя Маня. У папы было три сестры: Елена, Мария и Анна и брат Василий, о котором я уже писал.

Насколько я помню, лет с четырех-пяти меня возили к папиным родственникам, жившим в Климентовском переулке в Замоскворечье. У них была одна довольно большая комната в коммунальной квартире, в которой жила папина мама, Мария Ивановна, баба Маня, и сестры тетя Лена и тетя Маня — обе старые девы. Баба Маня была очень больна, почти не вставала с постели и вскоре умерла. Младшая сестра отца, тетя Аня, вышла замуж, жила отдельно, у нее был сын Виталий — Таля. С ними я познакомился только после войны. В углу комнаты у стола стоял граммофон, старинный и, как оно и положено, с трубой, и при нем было несколько пластинок, которые я все время крутил пока мы были в гостях. Я слушал арии Гремина, Торреодора и Мефистофеля в исполнении Федора Ивановича Шаляпина. Пластинки были с большими дефектами, но музыка и голос Шаляпина запомнились мне на всю жизнь.

Так вот, на Сходню на все лето приезжала тетя Маня, в чье распоряжение я и поступал. Она была верующим человеком, но со мной никогда никаких религиозных тем не обсуждала. Она была малообразованным, но очень честным и порядочным человеком. Тетя Маня занималась хозяйством: готовила, убиралась, стирала. Её сестра, тетя Лена, приезжала только на время своего отпуска, она работала секретарем или бухгалтером с небольшим окладом, и помогала тете Мане вести хозяйство. На даче было довольно просторно, и раза три-четыре за лето на Сходню приезжали баба Лютя и дедя. Мир в нашей дачной довольно разношерстной семье нарушала только ….. кошка. Тетя Маня обожала свою небольшую серую кошку, которую звали Морькой. Дедя же, не знаю почему, терпеть не мог кошек, и кошка чувствовала неприязненное отношение к ней деди и старалась не попадаться к нему на глаза. Все-таки кошки умные животные! Тетя Маня очень любила природу и хорошо ее знала. Когда мы снимали дачу на Сходне, мне было уже лет пять-семь, и я мог ходить с тетей Маней в лес по 7—8 часов. До настоящего леса было три километра, он начинался за деревней «Новой» и простирался до реки Клязьма, на другом берегу которой было поле, превращенное после войны в аэродром Шереметьево. Начинали мы походы в мае со сбора ландышей и бутон-доров, затем отправлялись за ягодами: земляникой, малиной и черникой и потом — за грибами. У нас всюду были свои излюбленные места, которые мы посещали из года в год, и никогда не возвращались пустыми. Вот только не помню, чтобы мы собирали опята, по-видимому мы уезжали в Москву до их появления. Когда мама была в отпуске, она иногда к нам присоединялась, но, как правило, не выдерживала многочасовых и многокилометровых походов и уходила домой.

На мой день рождения я всегда приглашал Алешу Зака и его младшего брата Юрия, а когда я стал школьником и подружился со Славой Калашниковым, то и его. Вместе с двумя-тремя дачными приятелями образовывалась довольно большая команда, и мы играли во что-то вроде казаков-разбойников, с криками носились по обеим сторонам оврага реки Сходни. У Алеши день рождения был в августе, и Татьяна Петровна приглашала нас со Славой к ним на дачу, а снимали они дачу в деревне в трех километрах от станции Апрелевка Киевской железной дороги. Дача стояла рядом с рекой Пахрой, довольно глубокой, с быстрым течением. Туда мы ездили все вместе, но это было уже в школьные годы, когда нам было по 12—13 лет.

Пару раз в эти же годы я ездил к Славке на дачу на Николину Гору, где у него было много друзей, с которыми я знакомился или уже был знаком, так как многие из них учились в нашей школе и даже в нашем классе. Там, в частности, я встретился с Каноном Молодым, впоследствии известным советским разведчикам Ландейлом, просидевшим в послевоенные годы несколько лет в английской тюрьме и про которого был снят замечательный фильм «Мертвый сезон» с Донатом Банионисом в главной роли. С Каноном после его возвращения на Родину мы много раз встречались у Славы на дне рождения и с удовольствием слушали его рассказы о жизни нелегала (разумеется, в пределах дозволенного). Сергей Александрович Бернштейн, окончивший Московский Институт Инженеров Железнодорожного Транспорта и спроектировавший и построивший немало железнодорожных мостов, всю жизнь был неравнодушен к железным дорогам. К тому же он увлекался фотографией, и его снимки были одни из лучших, которые я когда-либо видел. Не сомневаюсь, что даже у фотографов-профессионалов не найдется такое количество черно-белых, а затем и цветных снимков довоенной и послевоенной Москвы, что в коллекции дяди Сережи! Когда он приезжал на дачу, они с Сашей каждое утро ходили на станцию и встречали «Красную стрелу», которая всегда минута в минуту проезжала из Ленинграда в Москву. Дядя Сережа успевал сделать два-три снимка и всегда с удовольствием отмечал четкость организации движения лучшего поезда страны. Иногда я присоединялся к ним, и это было мое первое приобщение к проблемам транспорта. Особым днем на Сходне считалось 18 июля. Это — день ангела, т.е. именин Сергеев, а у нас их было аж четверо: дедя, дядя Сережа, папа и я. Обычно стол накрывали у нас на террасе, и тетя Маня с мамой готовили еду. В нашей семье пили очень мало. Иногда позволял себе рюмочку или две дедя, дядя Сережа и папа вообще не пили, и только мама, тетя Таня и тетя Маня выпивали по рюмке вина за здоровье Сергеев. Обед проходил всегда интересно, одно воспоминание следовало за другим. Эта традиция, к сожалению, ушла вместе с войной.

Дошкольное образование

Вернусь на несколько лет назад. Когда мадам Мари приводила нас с Лешей домой, баба Лютя кормила меня обедом и укладывала спать, а затем разучивала со мной стихи и басни, которые во время прогулок читала нам француженка. Баба Лютя читала мне русские сказки и детские книжки. В то время выпускалась серия для детей «книга за книгой», в которой печатались произведения русских классиков. По-моему баба Лютя прочитала мне всю серию. Уже к пяти годам я сам мог читать русские книжки и вскоре избавил бабу Лютю от чтения вслух, которое все же ее утомляло. Почти одновременно я начал читать и по-французски. У нас сохранилась очень хорошая библиотека русской классики, а также много французских, особенно детских книжек, оставшихся в наследство от мамы и ее сестер. В частности, было две серии детских книг на французском языке: «Голубая библиотека» и «Розовая библиотека», соответственно для мальчиков и девочек. Эти книжки были написаны литературным языком, но простыми словами и выражениями, и воспринимались очень легко. После того, как я прочитал большинство этих рассказов, я, в возрасте 8—9 лет, принялся за Жюля Верна. У нас было томов 8—10 Жюля Верна в красочном издании и прекрасными иллюстрациями. Естественно, я начал с «Детей капитана гранта», а после завершения чтения трилогии прочитал и менее известные eго произведения, предсказавшие космическую эру наших дней: «От земли до луны», «Вокруг луны» и др. Уже позднее, когда я учился в школе, я увлекся «Тремя мушкетерами», проглотил «Двадцать лет спустя», а также рассказы Ги де Момпасана, Мериме и других французских классиков. Чтением на русском языке руководила баба Лютя, и я брал ту или иную книгу с ее позволения. Конечно же в первую очередь здесь был Пушкин, Лермонтов и Гоголь, а затем Лев Толстой (кроме романов), Чехов (кроме пьес) и Тургенев. Однако некоторые произведения откладывались в сторону, и их мне читала на даче вслух мама. Так, большое впечатление произвели на меня прочитанные мамой вслух «Вий» Гоголя и «Вешние веды» Тургенева. Из русской классики зияющей дырой у меня остался Достоевский. У нас дома в прекрасной библиотеке русской классики оказался только первый том сочинений Федора Михайловича, и я прочитал только его рассказы, а что касается романов, то «Преступление и Наказание» я прочитал только в зрелом возрасте. «Идиота» и «Братьев Карамазовых» должен признаться до сих пор не читал.

Однако пора поговорить о проблемах школы. В школу принимали с 7 лет, но мы с Лешей уже умели читать, знали четыре действия арифметики, таблицу умножения. Поэтому мама с Татьяной Петровной решили готовить нас к поступлений сразу в 4-ый класс. Баба Лютя, хотя сама была абсолютно грамотным человеком, но учить меня грамматическим правилам, не делать ошибок, писать изложения и сочинения — она не бралась. Через каких-то знакомых она нашла бывшую гимназическую учительницу русского языка, проживавшую практически рядом с нами, даму лет шестидесяти, имевшую несколько учеников и с удовольствием взявшуюся подготовить меня к школе. Она была в меру строгая, не допускала опозданий, пропусков занятий, невыполнения домашних заданий, звали ее Евгения Арсеньевна. Жила она в одной комнате большой коммунальной квартиры, ранее полностью принадлежавшей какому-то известному художнику или архитектору. Квартира была на 5-ом этаже большого серого дома в Серебряном переулке, шедшему от Арбата к Собачьей площадке, но ближе к ней, чем наш дом. Дойти до дома Евгении Арсеньевны через Собачью площадку занимало 4—5 минут, а когда снесли забор между нашим двором и двором двухэтажного дома, стоявшего против дома учительницы, всего 1—2 минуты. По иронии судьбы этот серый дом, в котором я учился у Евгении Арсеньевны, сыграл в дальнейшем заметную роль в моей жизни. Во время войны из дома выселили всех жильцов и переделали его под военный госпиталь. После окончания войны домом продолжало распоряжаться министерство обороны, и, учитывая его расположение в центре города практически рядом с Министерством Обороны, дом был использован одновременно в качестве поликлиники и госпиталя для высшего командного состава Министерства. Семья моей будущей жены Эллы Ивановны — о чем дальше — была прикреплена к этой поликлинике. Осенью 1961 года отец Эллы был госпитализирован и находился в госпитале де 5 ноября, был выписан, а, на следующей день, 6-ого ноября, умер, в возрасте 55 лет. Мама Эллы несколько раз лежала в госпитале, все обходилось, но в 1980 г. ночью сестра, видимо заснула и не отключила вовремя капельницу — в результате воздух попал в вену, и — смерть. 12 сентября 2001 г. Элла тоже попала в госпиталь, утром чувствовала себя нормально, а после обеда была переведена в реанимацию, где вскоре умерла. Я тоже прикреплен к этой поликлинике, поднимаюсь на тот же пятый этаж к своему лечащему врачу, на том же лифте, что поднимался к Евгении Арсеньевне. Дважды лежал в стационаре госпиталя, но пока там меня еще не «замочили»!!..

Итак, я начал заниматься два-три раза в неделю русским языком. Евгения Арсеньевна методично проходила со мной все правила и исключения из них, склонения и падежи, спряжения времена и наклонения. Прямо окажу, что правила и исключения, изученные с Евгенией Арсеньевной, до сих пор «засели» в моем мозгу. Под ее диктовку я писал диктанты по особенно сложным орфографическим и синтаксическим правилам, особенно по исключениям из них. На дом мне задавалось большое количество всевозможных упражнений, а в дальнейшем изложения и сочинения. В общем, я человек довольно грамотный и обязан атому бабе Люте и Евгении Арсеньевне. Мама рекомендовала Татьяне Петровне договориться с Евгенией Арсеньевной об уроках и для Алеши, но после месячных испытаний у строгой учительницы он не выдержал и перестал ходить на занятия. Весной 1935 г. как я, так и Алеша, были готовы к поступлению в четвертый класс. Татьяна Петровна, которая в отличие от нашей семьи, имела широкие связи во всех интеллектуальных кругах Москвы, рассказала маме, что в районе Остоженки находится очень хорошая школа — Московская опытно-показательная школа имени Лепешинского /МОПШИК/, но туда принимают только детей, живущих в этом районе или «по большому блату». Мама сходила в школу, ей она очень понравилась, но надо было найти «ходы» для поступления. Действительно в ней училось большинство детей партийных и государственных чиновников, живущих в знаменитом Доме на Набережной, дети режиссеров и артистов театра им. Вахтангова, а также дети известных деятелей науки и искусства. Поэтому туда мальчика по фамилии Павлов, не имеющего никакого отношения не только к всемирно известному академику Ивану Павлову, но и к какому-нибудь более или менее известному человеку, той эпохи, вряд ли бы взяли. Мама почувствовала, что можно сыграть на имени известного революционера Лепешинского — ведь недаром школа имеет его имя, и мама направила к директору школы папу с его удостоверением политкаторжанина и книжкой персонального пенсионера. Директор школы Николай Яковлевич Секачев весьма любезно принял папу и сказал, что, конечно, очень уважает заслуги отца перед революцией, но все будет решать подготовка сына, которую определят три преподавателя на экзаменах-собеседованиях, а о дате этого мероприятия папа будет своевременно проинформирован. Папа Алеши, доктор экономических наук Александр Ильич Зак, также побывал у директора школы и также получил «добро» на экзамен-беседу. Таким образом родители взяли курс на наше поступление в эту школу. Надо было активно готовиться к встрече с преподавателями школы.

Единственный урок ритмики

Не могу не рассказать об одном, можно сказать, событии, которое произошло зимой 1934 г. Как я уже писал выше, Алешина мама имела массу знакомых во всех кругах Москвы. И вот однажды она сказала маме, что мы с Алешей приглашены на урок ритмики, который проводится раз в неделю в квартире одного из высокопоставленных чиновников для определенного круга детей нашего возраста. С собой надо было иметь спортивную форму, а одежда должна была иметь презентабельный вид. Мама с бабой Лютей бросились подбирать подходящую экипировку. В назначенный день Татьяна Петровна зашла за мной с Алешей, и мы отправились на Спасо-Песковскую площадь в дом из красного кирпича, сохранившийся до сих пор, расположенный с другой стороны сквера на этой площади напротив теперь всем известного «Спас-Хауза» — резиденции посла США. В то время в этом особняке жил заместитель наркома иностранных дел Карахан, дочь которого также занималась в этой группе. Квартиру, расположенную на 4-ом или 5-ом этаже занимал один из известных соратников В. И. Ленина — Ломов. Нас очень приветливо встретила молодая женщина. В большой квартире были выделены две комнаты для переодевания девочек и мальчиков. Приведшие детей мамы и бабушки были приглашены на чашку чая. Нас ребят, девочек и мальчиков, было человек десять. Как мы поняли, они собирались уже несколько раз и были между собой знакомы. Кроме того, ряд ребят учились в одной школе. Мы собрались в большой комнате с ковром на полу и мебелью, сдвинутой к стенам. Таким образом, в комнате было много свободного места. Начало урока задерживалось. Старшая дочь Ломовых, руководившая мероприятием, начала волноваться. Минут через десять после назначенного времени появилась пожилая женщина с девочкой, по внешнему виду нашей ровесницей. Она была довольно рослой, полноватой и довольно суровой. Когда девочка вышла в спортивной форме, начался урок. Мне очень понравилось то, что мы делали: и ходили, и бегали и играли в мяч, и делали упражнения с палками. Руководила уроком молодая женщина спортивного вида, очень умело и интересно командуя нами. Когда мы переоделись, нас тоже угостили чем-то вкусным. Когда мы уходили, почти все вместе, меня удивило, что около подъезда стояли несколько автомашин, в которых и разместились почти все приглашенные. Татьяна Петровна сказала нам, что приехавшая позже всех девочка — Светлана Сталина. Откровенно говоря, мне эта фамилия ни о чем не говорила, так как в нашей семье о политике разговоров не велось. Из упоминавшихся политических деятелей я знал только фамилии Ворошилов, Буденный и Бухарин. Последнего, видимо, потому, что папа выписывал газету «Известия», главным редактором которой был как раз Бухарин, и он иногда в разговорах с мамой упоминал его фамилию.

Это был единственный случай, когда, мы были на уроке ритмики, так как где-то в это время умерла мама Светланы Надежда Алилуева, и уроки прекратились. На следующий год, поступив в школу, я встретил несколько мальчиков и девочек, ходивших на уроки ритмики, в частности Иру Карахан и Юру Ломова. Они оба учились на класс старше и у обоих вскоре были арестованы отцы. Ира в школе больше не появлялась, а Юра продолжал учиться. Мы с ним много раз встречались уже после войны на почти ежегодных вечерах в школе, а также часто играли в преферанс у одного его родственника.

Мои увлечения. Рыбалка

Несколько слов о моем увлечении рыбалкой. Первое время на Сходне меня одного на речку не пускали, и я ходил с кем-нибудь из взрослых. Речка «Сходня» была узкой и мелкой, но с очень чистой и холодной водой. В одном-двух местах в реке были более глубокие места, где детвора, а иногда и взрослые, купались. Глубина в этих местах мне была где-то по шею, так что утонуть при всем желании было трудно. Во всех же остальных местах реку можно было перейти вброд не замочив трусов. Я привез с собой подаренную мне дядей Васей в Голицыне удочку и пытался хоть кого-нибудь поймать. Там, где было мелко, попадались только малявки (мелкие рыбешки, похожие на кильку, размером 5—6 мм — более крупных размеров я не встречал) и гольцы — рыбки коричневого цвета, похожие на угря, только размером не более 8—10 см и не очень аппетитно выглядевшие. Поэтому весь улов, а он обычно состоял из 4—5 рыбок, отдавался тети Маниной Морьке, готовой съесть любую рыбу. Когда никто не купался в ближнем бочаге, я пробовал ловить там, и два или три раза поймал там плотвичек по 60—70 г. Конечно, это было уже достижение! Но более весомые уловы были еще впереди.

Однажды в конце августа — вода в речке была уже очень холодная — я пошел с удочкой и сел на берегу на бугорок так, что дно реки освещалось солнцем. Вдруг я увидел какое-то движение: против течения медленно двигался косяк каких-то небольших рыбок. Они плыли, тесно прижавшись друг к другу, таких я раньше не видел. Я размотал удочку, надел червя и забросил выше по течению. Когда косяк приблизился к червяку, одна из рыбок бросилась на червя и схватила его. Когда я вытащил удочку, то увидел небольшую рыбку размером 6—8 см серо-зеленого цвета с рядом соединенных между собой иголок на спине, о которые я тут же укололся. Каждый мой заброс удочки оказывался удачным. Выловив штук двадцать этих рыбок, я пошел домой, где тетя Маня тут же сказала, кого я поймал — ершей. Раньше в «Сходне» я их не встречал. В дальнейшей жизни, особенно на зимней рыбалке, я переловил их сотни, если не тысячи штук, причем не таких как этих первых грамм по 15, а до 100 грамм. Это были «королевские» ерши и ловил их я всего раза 2—3 из подо льда на озере Сенеж. Я попросил папу купить мне наметку, и когда он мне ее привез, я начал ее оборудовать: сначала надо было срезать ствол орешника средней толщины, который смог бы согнуться в полудугу, на эту дугу я натянул сетку, а оба конца связал веревкой, которая должна была быть натянутой. Посреди дуги из орешника я закрепил палку длиной метра в два с половиной, а ее конец, желательно с рогулькой на конце, должен упираться в грунт реки. Наметка ставится против течения реки с тем, чтобы ее хвост растягивался по течению. Наметка ставится одним рыбаком под берег реки, желательно у обреза более глубокого места, а второй берет палку с прибитым к концу куском доски размером 10X10 см. Удар такой палки по дну реки или, что лучше, под берег, выгоняет рыбу, и она попадает в наметку. Однажды я не нашел никого из приятелей-рыболовов и пошел с бабой Лютей. Я установил наметку в единственном глубоком бочаге и, держа наметку одной рукой, другой пару раз ударил палкой под берег где-то в метре от наметки. Когда я вынул наметку, моей радости не было предела: в наметке была щука, конечно небольшая, грамм 400—500. Это была первая щука в моей жизни!

Как-то два парня-студента, увидев меня с наметкой, попросили поучаствовать в ловле. Они произвели на нас хорошее впечатление, и баба Лютя разрешила нам втроем пойти вниз по реке, куда обычно мы не ходили. Студенты ставили наметку только в определенных местах, где было глубже и где было много коряг. В одном из таких мест в наметке оказался налим, довольно крупный, весом более килограмма. Мы пошли дальше, прошли под железной дорогой и дошли до места впадения в Сходню речки Горетва. На слиянии двух рек был довольно большой и глубокий бочаг, который студенты обловили со всех сторон и в одном месте поймали еще одного налима почти такого же размера. Они довели меня до дома, мы поделились налимами и договорились сходить с наметкой еще раз через несколько дней. Второй поход был также удачным. Студенты уже изучили реку и не останавливались в тех местах, где трудно было ожидать добычу. Пройдя тот же путь, мы снова поймали двух налимов. Конечно, в этой ловле я не принимал непосредственного участия, все делали они, но наметка-то была моя! Снова поделили добычу поровну и договорились о следующей встрече. Когда мы ходили с тетей Маней по грибы, мы часто выходили к реке «Клязьма». Она была больше Сходни, более глубокая и широкая, рыболовов и купающихся на ней не было. Я знал дорогу и вел за собой студентов, но когда мы подошли к реке, я ее не узнал: в реке было много почему-то очень мутной воды — видимо сказались шедшие в течение нескольких дней проливные дожди. Найдя более или менее подходящее место, где даже высоким парням было по шейку, они установили наметку и стали стучать палкой, но не за 2—3 метра, как обычно, а метров за 7—8. Тот парень, кто держал наметку, начал ее поднимать, когда его напарник был еще метрах в трех от него, сказав, что что-то сильно ударило. Когда он вынул наметку, мы не поверили своим глазам: там были две здоровые рыбины весом каждая килограмма по 2,5 — 3. Как потом мы выяснили с помощью тети Мани (ее отец, мой дедушка, был страстный рыболов, и знал всё обо всех рыбах Европейской России) это были сазаны. Как они попали в Клязьму для меня до сих пор загадка. Дальнейшие попытки ребят повторить свой успех ничем не увенчались: ни выше, ни ниже по течению больше ничего не попалось. Домой мы вернулись довольные и счастливые. Ребята уехали учиться, а я еще долго вспоминал эту удачную рыбалку.

Мы с папой ездили на рыбную ловлю еще трижды. Один раз мы поехали на Пахру попробовать побросать спиннинг, который мне опять-таки подарил дядя Вася на очередной день рождения. Вышли мы на станции Ленино-Дачная Павелецкой железной дороги и пошли по правому берегу реки в сторону Ленинских Горок. При первом же забросе, а ни папа, ни тем более я не умели обращаться со спиннингом, блесна улетела не более, чем метров на десять-двенадцать. Вода была в реке чистой, и мы увидели, как щука, весам грамм 500-б00 хотела схватить блесну, но наши неумелые действия не дали ей этой возможности. Это был единственный мой опыт ловли на спиннинг на долгие годы. И я не возвращался к ловле на спиннинг, наверное, лет пятьдесят. Два другие выезда были более удачными. Через несколько остановок после Сходни находится станция Подсолнечная, недалеко от которой расположено озеро Сенеж. Папа повез меня на это озеро. Мы дошли до рыболовной базы, взяли в аренду лодку и — по совету лодочника — купили немного мальков. Мы выехали на лодке на это чудное озеро, во многих местах заросшее кувшинками и белыми лилиями, и начали ловить. Почти тут же поплавок стал тонуть, но мы спешили и только теряли мальков. Однако после того, как мы набрались терпения и дали поплавку уйти под воду поглубже — поймали окуня, по нашим тогдашним представлениям очень даже приличного — грамм 100—120. Всего нам удалось поймать 9 окуней. Папа давал мне вытаскивать удочку, на которой была поклевка. В то же лето мы еще раз съездили на это озеро. На этот раз мы поймали уже 15 окуней, и некоторые экземпляры тянули примерно грамм на двести. Вот эта рыбалка, наверное, окончательно «зацепила» меня, сделав рыболовом-удильщиком.