Возвращение

Андриан подал знак, чтобы ученики сели.

— Её днем позже выучите, а теперь давайте вернемся к тому, о чем толковали летом. Что я просил разузнать к первому дню занятий?

Не успел он договорить, как рука Авдея Пластинина взметнулась над головами.

— Говори, отрок.

Авдей поднялся, пригладил ладонями волосы, вытащил из-под рубахи оберег и показал его сначала другим ученикам, а после учителю.

— У меня тоже оберег костяной. Мне его отец передал. Тятя сказывал, что этого медведя вырезал двинской мастер из рыбьего зуба для моего деда Ермила Прокопьевича, дабы он охранял от бед и болезней.

— Ну вот, с тебя и начнем, отрок. Мне помнится, ты говорил, что ведаешь о своих предках. Расскажи же, что знаешь. Мы послушаем и порадуемся вместе.

Авдей поморгал, по привычке дотронулся до родимого пятна на щеке и, тряхнув русым чубом, заговорил:

— Я по памяти скажу. Как бабка Агафья сказывала, так и выложу. Ничего придумывать, как некоторые, не стану. Про отца вы и сами знаете — он иконы пишет. Жил он раньше вместе со своим родителем, моим дедом Ермилом, в Колмогорах. Это городок такой неподалеку от Студеного моря. Дед служил в таможенной избе, был он храбрым и находчивым. По его воле там острог поставили. Благодаря тому селяне спаслись, когда на них напали поляки да литовцы. Там мой отец и начал рисовать. После его отправили учиться в Великий Устюг. Дед в те годы занемог и скончался от неведомой хвори. Унесла она и сестер отца. А бабка Агафья уцелела и приехала к сыну. С тех пор тут мы все вместе и обретаемся.

— А кем были родители деда твоего и откуда фамилия такая у вас, знаешь ли? Ты говорил, что Агафья Фроловна много о тех временах помнит. Спрашивал ли ты её об этом? — поинтересовался учитель, видя, что Авдей замолчал.

Мальчишка вздохнул и на мгновение задумался.

— Ага, сейчас он нам насочиняет. Знаем мы, какой он выдумщик! — подал голос Семён и тут же осекся под строгим взглядом учителя.

— Вторую зиму, отрок, учишься, а всё как в первый раз! Придется Леонтию Яковлевичу сказать о твоей несдержанности.

Гавзов опустил голову и произнес извиняющимся тоном:

— Простите, учитель.

— Бог простит. Что скажешь, Авдей?

Пластинину хватило паузы, чтобы собраться с мыслями, и он заговорил:

— Выдумывать тут нечего. Бабка сказала: такое не сочинишь. Сказывала она, что отец деда моего Ермила перебрался в Колмогоры не от хорошей жизни. До того семья обитала в селении Борок, что тоже стоит на Двине-реке. Там же проживал и дед Ермилов — Григорий. А родитель Григория находился в Нижнетоемском погосте и служил при тамошней церкви. Звали его… — Авдей ненадолго задумался. — Ага, Степан. Да, точно! Бабка Агафья так и говорила — Степан. Всё его Степаном-тараканом величала. Не знаю почему — может, за цвет волос или усы длинные. При церкви той состояли и его отец, и дед. Отца как звали, бабка не сказывала, а вот деда величали Порфирием. С него и началось у моих предков служение в Новолоцком храме. Прозывались они Оськичи. Много их там было раньше, но со временем все куда-то подевались. Только Порфирий с семейством и остался. Ну вот, жили они, и в один из дней Степан отправился на охоту и не вернулся. Дома жонка осталась и дочек аж пятеро. Погоревали они, пока через несколько лет не обнаружился тот Степан в соседнем Борке.

Оказывается, на охоте Степан заплутал. Упал в волчью яму да так ударился головой, что не мог вспомнить, откуда пришел и кто таков. Долго бродил по лесам, пока не вышел к реке Пинеге. Шел берегом, покуда не встретил людей. Те привели его в свою деревню, где остался Степан в холопах у зажиточного крестьянина по фамилии Пластинин. Поскольку прозвания своего Степан не помнил, его записали Пластининым работником. В той деревне он женился, там у него родились дочки и сын Григорий — тот самый, что стал потом дедом Ермила.

Через несколько лет хозяин перебрался на Двину и взял Степана с новой семьей с собой. Остановились они в Борке. Там-то их заприметил кто-то из нижнетоемских мужиков и опознал Степана. Борок от Нижней Тоймы совсем близко. Тут и открылось, что у того уже есть семья Оськичей. Что было дальше — неведомо, но сын Степана, Григорий, так и остался Пластининым: под этой фамилией его крестили на Пинеге. Вот так наш род Оськичей стал Пластиниными.

Григорий Пластинин кормился в Борке, а его сын Прокоп позже перебрался в Колмогоры. Там у него и родился Ермил, мой дед. Ну, а про деда и отца я уже всё поведал.

— Молодец, отрок. Память у тебя — дай Бог каждому. Но без прилежания и она бы не впрок пошла, — похвалил Авдея учитель. — Ты вот что… Всё, что сейчас поведал, запиши. И то, что другие отроки скажут, запомни да тоже на бумагу положи. После мне отдашь.

Тут руку поднял Сёмка Гавзов и просящим взглядом уставился на наставника.

— Говори, отрок.

— У нас тоже есть такая рыбка, как у Гришки. Вернее, она у дядьки моего, Феофана, хранится. Мне тетка Акилина, когда я мал был, давала её поиграть. Она сказывала, что таких рыбок было две. Давно это было, когда мой самый дальний предок жил в Великом Новгороде. Был у него сын Борис. Эту костяшку он получил от своего брата, а вторую тот брат себе оставил. Вот так.

Сёмка замолчал, и тут же взметнулась Гришкина рука.

— Если по делу, говори. А коли шутки шутить удумал, так лучше со скамьи не вставай, — строго пресек Андриан.

— Мне отец тоже сказывал, что таких рыбок было две. Одна у них, а вторая — у родичей. Ту, что себе оставили, отец сохранил и мне вручил, — произнес Ларионов.

— Ха-ха-ха! Поди, сам сейчас выдумал! — воскликнул Семён.

— Сам ты выдумал! — Гришка обернулся к Гавзову и украдкой показал кулак.

Андриан поднял руку и как можно строже велел:

— Из-за стола оба! На середину!

В ожидании наказания ученики понурились и один за другим вышли к учителю.

— Ну, слушаю вас, — сурово проговорил священник.

— Простите нас, учитель, — буркнул Гришка.

— Простите нас, учитель, — вторил пухлыми губами Семён.

— Бог простит, — ответил тот.

Он обошел ребят кругом и, остановившись рядом с Ларионовым, спросил:

— Летом ты в отлучке был, когда я просил к началу занятий побольше разузнать о своих родоначальниках. Передали ли тебе наказ мой?

— Передали, учитель, — тихо ответил Гришка, не смея поднять глаз.

— Раз передали, так мы тебя теперь и послушаем. Заодно про оберег свой расскажешь. А ты, Сёмка, стой и внимай. После твой черед настанет.

Гришка ненадолго задумался, затем, чуть выступив вперед, поднял глаза на учителя и заговорил:

— Тятя сказывал, что много лет назад жил в Великом Новгороде наш родоначальник — боярин по фамилии Петембуровец. Был у него сын, звали его Савва. Годы те стояли лихие: московский князь с новгородскими боярами враждовал. Забрал он у новгородцев земли двинские, а те решили их отбить обратно. Пошли новгородцы войной на людей московских, а с ними и Петембуровец с сыном. Дошли они до нашего Великого Устюга и пожгли его. Потом двинулись по реке Двине остатки вражьих войск бить. Савву отец с собой не взял, а велел селение новое обустраивать, чтобы с него доход иметь. Потомки его жили в Новгороде, а когда московский князь новгородскую вольницу подчинил, перебрались в Колмогоры. После снова оказались в Новгороде. Там царь Иван по доносу обвинил Петембуровца в измене и казнил. Звали того человека Ларион, он отцу моему прадедом доводится. После казни царь отнял боярское имя у нашего рода, а потомков велел звать Ларионовыми детьми. Вот и стали мы Ларионовыми. Сын казненного Лариона перебрался в наш город и трудился здесь плотником. Но вскоре подался в Сибирь к атаману Ермаку. После он нанялся к купцу Строганову и вернулся в Устюг. Тут родился мой дед. Его не стало, когда тяте было десять лет — лодкой придавило. Тятя же выучился на кожевника и стал свое дело править. Вот так.

— Молодец, отрок, — проговорил отец Андриан, когда Гришка умолк.

— А про оберег-то он не сказал, — подал голос Авдей.

Спохватившись, что влез без спросу, он жалостливо посмотрел на наставника. Тот укоризненно взглянул на ученика, покачал главой, но промолчал.

— Про оберег тоже могу поведать, — произнес Гришка.

— Ну, коли можешь, так слушаем тебя, — согласился учитель.

Мальчишка снова ненадолго задумался, вспоминая слова отца, и заговорил:

— Я сказывал уже, что рыбок у моего давнего пращура было две. Он был знатным новгородским боярином. А до него их носил предок — отважный Савва, который вместе со святым князем Александром Невским шведов на реке Ижоре громил. Тятя сказывал, что о том в летописи писано, где про храбрость князя Александра говорится. Был у боярина сын, названный Саввой в честь того древнего воина. Вот ему и вручил оберег из двух рыбок отец. У Саввы был друг или брат… Вот он одну рыбку ему и пожаловал, а не… — Гришка покосился на Семёна. — А не им. Вот так.

— Молодец, отрок, — похвалил ученика отец Андриан. — А о том, кто кому и какую рыбку передал, не спорьте. Бог всё рассудит, коли потребуется. Преданий у людей много разных случается. Не удивлюсь, если и Сёмка, и ты говорили об одних и тех же костяшках. В жизни и не такое бывает. Садись на место, а мы послушаем тебя, отрок, — добавил учитель и повернулся к Гавзову.

Гришка едва ли не бегом добрался до своего края лавки и с облегчением опустился на скамью. Семён же почесал затылок и, глядя себе под ноги, заговорил:

— Родители ничего не помнят, а бабка Нюрка много чего поведала. Не знаю, что из того припомню. Про оберег она сказывала, когда прежние годы поминала. А еще про поднос серебряный говорила. Есть у неё такой, с росписью да надписями, где имена самых давних дедов моих означены. Сейчас…

Сёмка подошел к столу, взял книжицу и вытряхнул из неё листок. Подойдя к наставнику, он протянул ему бумагу:

— Бабка велела показать, а то я читать пока не умею, да и запомнить всё невмочь. Тут записано то, что на том серебре выбито.

Андриан взял листок, пробежал его глазами, а после стал читать вслух:

— «Сей серебряный поднос сделан новгородским серебряных дел мастером Третьяком Ч. по заказу Гавзова Фомы Андреевича, сына Фотиева-Гавзова Андрея Константиновича.

Фотиев Константин Петрович, сын Петра.

Фотиев Петр Александрович, сын Александра.

Фотиев Александр Саввич — сын Саввы Борисовича.

Фотиев Савва Борисович.

Фотиев Борис Исаевич — сын Исайи Василича, умер от ран в погосте Качим в лето 6906.

Фотиев Исайя Василич — сын Василия Лукича. Обитал в Новгороде. Погиб в лето 6906 в походе на Устюг вместе с дружиной Тимофея Добрыни.

Василий Лукич — жил в Орлеце, что на Двине-реке».

Когда он окончил чтение, Сёмка продолжил:

— Бабка Нюрка сказывала, что Андрей Константинович остался круглой сиротой, и взял его на воспитание пономарь. Жили они тогда в Колмогорах. У пономаря фамилия была Гавзов. Вот и прозвался Андрей Фотиев-Гавзов. У него родился сын Фома, который уже простую фамилию носил. Бабка сказывала, что раньше всё это на бересте было начертано, а Фома, как разбогател, велел надписи на серебро перенести.

— Очень важная история тут изложена. Особенно про распрю Новгорода с Москвой, — заключил отец Андриан.

— Про войну? — удивился Сёмка.

— В лето 6906 как раз и был поход новгородской дружины в Заволочье, где они отбили у московского князя острог Орлец. По пути и нашему городу досталось. А после Фомы сведений нет?

— Я у бабки тоже спрашивал. Она говорит, что вся родня после него купцами устюжскими была, как и мой тятенька сейчас.

— Хорошо, молодец, отрок. Ты вот ещё про оберег скажи, из-за которого у вас с Григорием спор вышел. Или ты просто выдумал, чтобы досадить? — спросил наставник.

Сёмка почесал пятерней в черных кудрях, взглянул на Ларионова и произнес:

— И ничего я не соврал. Есть такая рыбка, как у Гришки, у моего дядьки Феофана. Тётка Акилина сказывала: рыбок тех было две. Давно то было. Тогда мой самый давний дед Исайя жил в Новгороде Великом. Был у него сын Борис. Эту костяшку ему отдал брат, а вторую себе оставил. Вот так.

— Ну, хорошо, хорошо, — примирительно заметил Андриан. — Садись на место.

Он посмотрел на притихших ребят, которые уже порядком утомились от долгого сидения.

— На ваших сказаниях сделаем перерыв. Сейчас каждый получит задание в соответствии со своими умениями. К моему возвращению уроки выучить надобно. Я оставлю вас с Пелагией Петровной, а сам отлучусь по богоугодным делам. После трапезничайте, а пополудни послушаем рассказы других учеников об их предках, да и нынешнее задание с вас спрошу.

***

Половина дня пролетела быстро. За это время Андриан провел богослужение и вместе с настоятелем Иоанном поучаствовал в других делах прихода. Перед самым уходом протопоп отозвал его в сторонку.

— Христос посреди нас! — поприветствовал он.

— И есть, и будет! — ответил Андриан.

— Из Москвы вести нынче разные идут, отец Андриан. Хорошие и не очень. Доброго, правда, немного. Дошли до меня из епархии слухи, что быть тебе скоро настоятелем. Сам митрополит о тебе справлялся. Видно, Богу угодно, чтобы ты сей приход возглавил. А может, и другое назначение по службе получишь. Нынче храмы обновляются, каменных много строится. Толковые пастыри как никогда нужны, чтобы вера не ослабевала, чтобы в единстве люди жили. Что скажешь на то?

— Спаси Бог! Мне, батюшка, удел выбирать не должно. Где Господу угодно, там и стану Ему служить. Ибо служение Создателю стало главной целью моей жизни. Только Ему я принадлежу всецело и волю Его буду исполнять до конца дней.

— Верно говоришь, отец Андриан. Слова твои за душу берут и пред Богом не пройдут бесследно. Только беспокойно нынче в столице. Патриарх наш, говорят, на обряды греческие заглядывается. Не быть бы беде. Мне, отче, недолго осталось, и, что бы ни случилось, уйду с верой, которую всю жизнь в сердце нес. А вот вам потрясения много лиха могут принести.

— И как же мне быть, отец Иоанн? Что посоветуешь?

— Советы давать в таком деле — дело несладкое. То не грибы собирать али рыбу удить. Веры своей держись и Господу служи как должно. Бог всё видит, и каждому воздаст по заслугам. Ты вот нынче опять отроков учить взялся. С Божьей помощью их души на путь истинный наставляешь. Да, я чего сказать хотел… Вчера Никитка, пономарь с Соборного дворища, приходил. Принес для тебя посылочку. Сказал, что еще до ледостава ее с Двины оказией привезли. Да случился беспорядок у них, когда старый ключарь преставился. Пока новый заступил да освоился… В общем, пролежала весточка тебе зазря.

У Андриана ёкнуло сердце. Он вспомнил про сон. «Вот оно к чему всё!» — подумал он.

— Спаси Бог! Давно жду вестей оттуда. Уж надежду стал терять, отец Иоанн, — едва сдерживая волнение, проговорил Андриан.

— Ну, вот и все новости, что хотел тебе поведать. Хотя нет… У нас в городе христарадники объявились. Я беседовал утром с ними. Сказывают, что с двинских земель идут. С ними старец седой совсем, и лет ему не счесть. Я благословил их. Тот старик сказывал, что много лет при Борецкой и Нижнетоемской церквях служил, пока по миру не пошел. Ты же родом из тех мест будешь. Мне подумалось, тебе любо было бы с ним перемолвиться. Ты же о пращурах своих всё выспрашиваешь. Может, он и знает чего. Они уж собирались в Вологду податься, да я просил их с тобой встретиться. Так что жди гостей.

«Вот оно как! А говорят, что вещих снов не бывает!» — пронеслось в голове у священника. Вслух же он произнес то, что и полагается:

— Благодарю вас, батюшка!

— Во славу Божию! — ответил отец Иоанн. — И посылку не забудь, — кивнул он на лавку, где лежал сверток.

Сердце Андриана учащенно билось всю дорогу до самого дома: не терпелось вскрыть и прочесть присланное с Важской земли. Да и встретить двинского странника хотелось бы, если тот решит его навестить. Время от времени ему попадались прихожане, недоуменно поглядывая на торопливого иерея. А тот шел, не замечая ничего вокруг.

Часы на колокольне Вознесенской церкви пробили четыре раза, когда он подошел к своему двору. Андриан оторвался от дум и уже собирался толкнуть калитку, когда заметил сидящего на пеньке старца. Он замер и вгляделся в сгорбленный образ. Завидев священника, незнакомец поднялся и, стянув с головы шапку, направился к нему. Двигался старик медленно, но с достоинством. Приблизившись, он негромко произнес:

— Батюшка, благословите!

После чего старец склонил голову и замер в ожидании.

— Бог благословит! — ответил священник, осенил приветствующего крестным знамением и коснулся ладонью его темени.

Когда старик выпрямился, Андриан смог рассмотреть его получше. Седые волосы, будто иней, покрывали его голову, а глубокие морщины, казалось, хранили в себе предания прожитых лет. Но стоило Андриану взглянуть в глаза гостя, как вся внешняя дряхлость отступала. Взор его был живым, ясным, полным искр любопытства и мудрости. В нем отражалось спокойствие человека, который повидал многое. Старец смотрел с такой прозорливостью, будто видел не только то, что на поверхности, но и сокрытое у Андриана внутри.

— Мне, батюшка, в храме вашем сказывали, что предки твои из двинских краев родом. Сам ты хоть и здешний, но душа у тебя к тем местам лежит. Знаешь о тех временах немало, а ведать хочешь еще больше. Так ли я услышал?

— Все верно, старый человек. Пойдем в дом, раздели со мной трапезу. Не откажи.

Странник несколько смутился и пристально посмотрел на Андриана.

— Зазорно мне нынче в покои входить. Отвык, скитаясь по миру. Можно и здесь побеседовать.

— Не обижай меня, добрый человек.

— Меня Вторкой кличут.

— Хорошо, Вторко. Пойдем в избу. Там всё же не зима. Матушка моя гостю всегда рада.

Андриан не стал заходить в учительскую горницу и провел старика в переднюю избу.

— Я сейчас лампадку засвечу, — проговорил он, доставая кресало.

Вскоре по покою разлился желтый свет. Старец перекрестился и огляделся.

— Сынок твой? — заметив зыбку с младенцем, прошептал Вторко. — Не потревожим мальца?

— Бог сына крепким сном наделил. Будет спать, пока ись не захочет. Ты разоболокайся да к столу проходи. Я за матушкой схожу.

В этот момент дверь отворилась, и вошла Пелагея.

— Слышала, что воротился, да ребят оставить надолго нельзя, — выпалила она с порога.

Заметив незнакомца, она в нерешительности замерла.

— Здравствуйте, матушка, — поприветствовал старик хозяйку.

— Гость у нас, Пелагия. Сон сегодня чудный видел, хотел с тобой поделиться. Теперь ясно, к чему через него Бог знак мне подал. И гостя послал, и весточка, наконец, с двинских земель до нас добралась. Добрых вестей святой Наум принес.

— Доброго здоровьица, — промолвила Пелагея. — Откушайте с отцом Андрианом.

Она быстро собрала на стол, поправила одеяльце у спящего сынишки и проговорила:

— Может, отпустить отроков сегодня? С непривычки умаялись. Завтра придут, а вы с гостем спокойно побеседуете. Как думаешь, отец Андриан?

— Соглашусь с тобой, матушка. Сама им скажешь или мне выйти?

— Схожу, скажу, а вы ешьте похлебку. Еще теплая, в печи томилась.

— Вот что, Пелагия. Отроки утром о предках своих сказывали, да не всех успел выслушать. Ты Чупрова и Калинку Третьякова расспроси. Пусть поведают, что знают, а ты мне после вечерней трапезы перескажешь. А то нехорошо: готовились ребята, а слушать некому. Урок же, что утром дал, я завтра с них спрошу.

Хозяйка кивнула и вышла. Какое-то время за столом царило безмолвие, лишь стук деревянных ложек нарушал тишину. Никто не спешил начинать разговор.

— Благодарствую, отец Андриан. Третьего дня, как в Устюг прибыли, в вашей богадельне белыми щами с житом потчевали. Дай Бог вам всем здоровья, — произнес Вторко, покончив с едой. — Чем могу быть полезен? Кроме слов, ничего за душой нынче нет. Да и раньше не особо что было, кроме крепости телесной. Ею Бог меня не обидел.

— А сколько лет от роду тебе, Вторко?

Старик вытащил из-за пазухи круглую железную плашку и протянул Андриану. Тот придвинулся к свету, чтобы различить выдавленную на нем надпись.

— «Лета 7083 Вторко, сын Григория Оськича и Марфы, уродился в Борке», — прочитал священник.

Он перечитал надпись заново и только тогда вернул железку. — В Борке… — задумчиво повторил Андриан.

— Двадцать с лишним годов там прожил, пока в Вознесенский храм не определили служить.

— А то где такой?

— Напротив Нижнетоемского погоста. За Двиной, на другом берегу. Богатый приход был, скажу я тебе. На большой дороге, что в Колмогоры ведет, стоит. Только вот беда: подтапливать его стало. Луг, на котором деревни раскинулись, каждую весну заливает. Хотят храм в Нижнюю Тойму переносить. Ну, да то дело прошлое. Недолго я там пробыл и за реку перебрался. Стал при тамошней церкви состоять.

— Отец у тебя Григорий Оськич? — изумился священник.

— Вот уж скоро восемь десятков лет как он мне отец, — невозмутимо ответил старик.

От его проницательного взгляда не укрылась перемена в лице собеседника.

— Семья у меня небольшая была, да и та вся померла, — продолжил он. — Лет десять, как один остался. С тех пор и странствую. Сказал мне настоятель из Нижней Тоймы: коли среди сельчан спокойствия в душе не найдешь, так в пути-дороженьке его ищи. Вот и хожу по белу свету с такими же горемыками. А что до отца Григория, имени которого ты подивился, так он предстал перед Богом, когда мне годов десять было. Был у меня брат кровный, много старше меня. Прокопом звали. Более никого. У отца первая жонка, от которой Прокоп народился, преставилась. Он во второй раз женился — вот я на свет и явился. Да что я всё о том… Тебе, поди, и нелюбы мои байки. Разомлел в тепле, вот и оттаял язык.

— Любо, очень любо, Вторко! Меня те места и старина сильно занимают.

— Ну, коли так, слушай. Язык без костей, не заболит. Жил я в Борке первые годы, а после в Нижнетоемском погосте оказался. Тамошний иерей к себе взял. Я к тому времени грамоте обучился, вот и писал да читал там всё, что требовалось. По окрестным деревням с переписью хаживал. Ноженьки с тех пор и окрепли. Потом, когда настоятель преставился, новый меня не принял. Подался я обратно в Борок. Там тоже при храмах служил, пока в путь не отправился.

— А не доводилось ли тебе, Вторко, в Качиме бывать? Там у меня предок похоронен.

— В Качиме бывал, и не раз. Какое-то лето там обретался. Три деревни в погосте том. Коли память не изменяет, Савинской да Борисовской две зовут, а третья… Узлиха. Да, так, кабыть. Она у воды стояла, пока Тойшма не промыла новое русло и не ушла в сторону. Потому ту Узлиху со временем к Савинской приписали.

— Тойшма? Это…

— А-а. Тойшма — то река. В грамотах её Нижней Тоймой кличут, а тамошний люд — Тойшмой всё больше. А кто таков твой родоначальник? Как звали-то, знаешь ли?

— Фролкой звали. Водогляд из Новгорода. Утонул, когда перл искал.

— Нет, батюшка, о таком слышать не доводилось. Жемчуг в той реке уж давно не находили, о том промысле и не помышляют вовсе. О Савве с Борисом новгородских слыхивал, что деревни те поставили. Об Оськичах тоже знаю. Эти издревле в тех краях обретаются. И в Борке, и в Тойме их дети есть. Крестьяне там неразговорчивы, да и дворов — всего ничего: на весь погост пять.

В сенях послышались детские голоса. Ребятишки, насидевшись за день, с удовольствием балагурили, покидая учительскую горницу. Хлопнула наружная дверь, и шум тут же стих. В избу вошла Пелагея.

— Всё, отпустила я ребят, отец Андриан, — проговорила она, подходя к проснувшемуся Фролке.

— Ты поешь еще, Вторко. Рыбника отведай. Рыба у нас в Сухоне добрая водится. А я пока гостинец вскрою, что с собою принес. Человек старался, отправлял, негоже в долгий ящик откладывать.