Возвращение

Мишка с тоской вглядывался в свет, проступающий сквозь открытую дверь отцовской кузницы.

— Ты чего тут застрял! — послышался голос матери.

— Да иду я, иду, — отозвался Мишка.

Он тяжко вздохнул и отправился к мосту, что вел через ручей к Торгу. Он оказался не единственным, кто в это время направлялся в Посад. Кабацкие ворота в острожной осыпи уже давно не закрывались. Опора-вереи от гнили уже не держали тяжкие затворы, и от греха подальше их недавно убрали совсем. Поначалу хотели проем привести в порядок, но шло время, а створки так и стояли в стороне, постепенно приходя в негодность. Да и запирать их теперь было незачем и не от кого. И вообще в городской стене к тому времени из восьми ворот исправных осталась лишь половина.

С наступлением морозов мост через овраг был на ремонте, и через замерзший ручей было перекинуто несколько широких тесниц. Спуск к нему был раскатан вездесущей ребятней, и Мишка не преминул этим воспользоваться. Скатившись вниз, он едва не врезался в решившего справить нужду лохматого пса.

— Филя, ты чего на дороге расставился! — прикрикнул Мишка на успевшую отскочить в сторону собаку и, отряхнувшись от налипшего снега, проворно вбежал на противоположный край оврага.

Оказавшись за Кабацкими воротами, он свернул к Писчей избе. Миновав ограду Вознесенской церкви, он издали заметил Калину Третьякова и, прибавив шагу, направился к нему.

— Здрав будешь, Калинка. Молодец, что подождал. Не шибко мне нравится в потемках бродить. Тятя сказывал, что недавно опять ночные тати кого-то обобрали, — проговорил Мишка, поравнявшись с Калиной.

— Здоров, Мишка, — похлопал подошедшего мальчишку Третьяков. — То-то я гляжу, ты с охраной сегодня, — усмехнулся он, кивая тому за спину.

Чупров недоуменно посмотрел на приятеля и оглянулся.

— А-а, Филька-то. Все-таки увязался за мной, паршивец. Из-за него чуть на мостки задницей не въехал.

— Я вчера там катался.

Калина взялся рукой за Мишкин колпак, приподнял и опустил обратно.

— Ты чего! — возмутился тот.

— Показалось, что матушка тебе все-таки космы огненные обкорнала, а нет, все на месте, — хихикнул Калинка. — Ладно, пошли. Не дай Бог опоздаем, тогда отец Андриан заставит читать молитву до самого восхода.

Они миновали Вознесенскую площадь и, протиснувшись в узкий проход между посадскими избами, вышли к земским дворам. Тут, на Варваринской площади, повсюду виднелись поленницы и кучи колотых дров и бревен, привезенных для торговли волостными крестьянами. На свободных пятачках лежали не проданные накануне кипы сена и соломы. Лавируя между ними, приятели прошли с полсотни саженей и, оставив позади Варваринку, очутились у Троицкой церкви.

— А ты чего без котомки? Али голодом учиться будешь? — поинтересовался Калина.

— Мать сказала, что снесла всё пропитание матушке Пелагие. Теперь не надо с ним таскаться каждый день, — ответил Мишка и потянул приятеля за рукав.

— Ты чего?

Чупров указал рукой на противоположную сторону площади, в сторону Гулыни Спасской.

— То Каланча, кабыть, — вглядываясь в темный силуэт, проговорил Калина. — Прибавим ходу, так догоним.

— Кто?

— Сёмка Гавзов. Я его Каланчой зову. Мы с ним учились прошлую зиму вместе, — ответил Третьяков и сорвался с места.

Они в один миг пересекли улицу и оказались у Гавзова за спиной.

— Эй, Каланча! Ты куда так спешишь?

Знакомый звонкий голос заставил Сёмку остановиться. Обернувшись, он увидел шагах в двадцати у калитки улыбающегося Калину Третьякова с незнакомым сверстником. Мальчишки были примерно одного роста, только спутник Калины оказался заметно шире в плечах. В утренних сумерках лицо парня толком разглядеть не удалось, но Сёмке оно показалось знакомым. Вот только где он видел его раньше, сразу припомнить не смог.

Он шагнул навстречу приятелям. Поравнявшись с ними, кивнул на Чупрова и спросил:

— А это кто?

— Привет, Каланча! — вместо ответа весело отозвался Калина. — Гляжу, ты никак в сажень вытянулся? Али подклейки к подошвам приладил? — смеясь, добавил он.

— Ну, ты, Жаравица, и язва! Гляди, кто-нибудь язык-то тебе укоротит, — огрызнулся Гавзов.

— Да ладно, ладно, Сёмка. Потехи ради сказал, а ты уж ершиться стал. Ты чего бегаешь туда-сюда? То из дому, то обратно…

Сёмка молча махнул рукой и принялся рассматривать попутчика.

— А-а, — протянул он. — Ты же был летом у отца Андриана. Это ты две руки поднимал, когда спросить хотел? И брата своего малого еще просил грамоте обучить? Как тебя?

— Мишка Чупров.

— Точно, Мишка!

— А я тебя помню. Семёном кличут. Только почему-то после той встречи тебя в городе не встречал, — поинтересовался Мишка.

— Так и я тебя. Ты где живешь?

— На Мироносицкой.

— А-а, так я там и не бываю вовсе. А где с Жаравицей сошлись?

— Первый раз — у наставника нашего, а после я в кузню к его тяте с отцом ходил. С того и стали дружбу водить, — ответил Мишка.

— Понятно. А чего здесь идете? Почему по той Гулыне не подались? — пытал Сёмка вопросами.

— Где хотим, там и идем. Ладно, чего болтать пустое. Пошли скорее. Не хотелось бы в немилость к отцу Андриану попасть, — прервал их Калина.

По Гулыне Спасской они дошли до Рождественской улицы. Здесь все еще пахло гарью. И не мудрено: на левой стороне, сразу за перекрестком, чернело пепелище. Даже прошедший ночью снег не смог укрыть то, что осталось от избы.

— Я тут был намедни, когда полыхало, — проговорил Сёмка.

— Да, зарево даже из нашей слободы видели. А чей дом под корень ушел? — спросил Калина.

— А-а, этого… Ну, как его… Он тоже летом к наставнику приходил… — мучительно вспоминал Гавзов.

— Пономарев, что ли? — подсказал Мишка. — Степкой, кабыть, звали.

— Ага, он самый. Отец у него целовальником у земского старосты служит. Тятя сказывал, в Вологду они перебираются, как зимник по-хорошему встанет.

— А Степка? Он-то как?

— С семьей уедет, вестимо, — добавил Гавзов.

— Значит, нас останется… — Мишка принялся мысленно прикидывать. — Как пальцев на руке, — определил он.

— Может, батюшка еще кого в учение возьмет.

Они прошли еще немного и оказались у дома Цеицы. Там, где Вздыхальня упиралась в Гулыню, и стоял его двор.

— Гляди, — Калина указал на свежие отметины у входа.

— Ага. Кто-то раньше нас поспел, — согласился Сёмка, рассматривая отпечатки на снегу.

Вереница из двух пар следов тянулась со стороны Вздыхальни. Миновав раскрытую подворотню, приятели вошли во двор.

***

Про своего отца и деда Авдей Пластинин знал лишь самую малость, гораздо меньше, чем о дальних родственниках. Родители о себе говорить не любили, а он и не спрашивал. Редко кого в семь-восемь лет интересуют чужие судьбы. Зато о своих пращурах он знал немало. И не из любопытства ради о них выяснял, просто о тех временах частенько рассказывала бабка Агафья. Сказывала о них вместо сказок, когда спать внука укладывала. Вспоминала, когда настроение было хорошее или кто из домашних попросит. Откуда она все это знает и правду ли говорит или что-то сама придумывает, Авдей не ведал. Главное, что сказания старушки, которой шел уже седьмой десяток, ему нравились. Ее рассказы были настолько красочны и увлекательны, что он теперь ясно представлял, где и как жили его предки много веков назад. А вот свою семью воспоминаниями она обходила стороной. То ли от казавшейся ей незначительности их жизни, то ли от природной скромности, а может, и еще по каким причинам.

Но кое-что об отце и деде к своим восьми годам Авдей все-таки уяснил. От бабки он узнал, что детство его отца, будущего иконописца Савватия Ермиловича Пластинина, прошло в Колмогорах. Далекие от Великого Устюга посады раскинулись на несколько верст на месте бывших чудских деревень по одному берегу Двины. Рассказала Агафья внуку и о Студеном море, в которое через семь десятков верст впадает та река, и о людях, что там живут.

От Агафьи Авдей узнал, что дед его, Ермил Прокопьевич, был человеком грамотным и долгое время служил целовальником в Колмогорской таможенной избе. На службе той отличался он усердием и исполнительностью, что не осталось не замеченным тамошним воеводой. С его позволения в возрасте тридцати пяти лет Ермил возглавил таможенную избу, взвалив на себя ответственность за внутреннюю и внешнюю торговлю на Севере Российского царства. В его подчинении оказались целовальники, подьячие и переводчики всего Подвинья, включая таможню Архангельского города и прочие государственные места.

Контроль за таможенными и кабацкими пошлинами отнимал у молодого руководителя так много времени, что его порой подолгу не видели дома. Как бы то ни было, в семье в том же году случилось прибавление. У новоиспеченного двинского таможенного головы наконец-то родился сын Савва — первый и единственный мальчик среди сестер. Старшие дочери особых наклонностей, помимо девичьих занятий, не выказывали. А вот у мальчишки способности к рисованию проявились еще в раннем детстве. Вытащив из печки остывший уголек, Савва раскрашивал им всё вокруг, пока однажды отец не выпорол его за испорченные стены. Однако вскоре Ермил пожалел о своей вспыльчивости, приласкал мальца и просил в другой раз рисовать лишь на деревянных дощечках.

Рассказала бабка внуку и о том, что дед Ермил был человеком не только работящим, но и предусмотрительным, храбрым воином. По ее мнению, именно героизм Ермила Прокопьевича и двинского воеводы не позволил польско-литовскому отряду сломить сопротивление селян во время осады острога. По его инициативе крепость была возведена незадолго до появления неприятеля. В ней спасли свои семьи посадские люди и крестьяне из близлежащих деревень. В том самом остроге трехлетний Савва, увидев застрявшую в окне их дома стрелу, впервые взял в руки уголек и начертил ее на полу.

Спустя какое-то время зашел к Ермилу Прокопьевичу священник Воздвиженской церкви. Он обратил внимание на маленького Савву, который с усердием выводил на дощечках замысловатые узоры. В следующий раз поп принес с собой горшок с желтой охрой и попросил мальчика что-нибудь изобразить. Перед уходом он взглянул на работу и не преминул заметить, что при должном обучении из мальчугана может получиться хороший художник-личник.

Ермил Прокопьевич не воспринял тогда всерьез слова священнослужителя, сочтя увлечение сына детской забавой, которая со временем пройдет. В семь лет он отдал Савву в учение грамоте при одной из тамошних церквей. Отец надеялся, что ежедневные занятия не оставят мальчику времени на рисование. Каково же было его удивление, когда спустя время ему показали дощечку, на которой был изображен лик одного из святых отцов. Оказалось, что посещение храма не прошло бесследно: увиденные иконы так подействовали на Савву, что вместо написания букв и слогов он изображал то, что видел в церкви. Работа вышла так хороша, что отец с трудом поверил, будто выполнил ее восьмилетний сын.

Прошло три года. Обучившись грамоте, Савва стал помогать местному мастеру в оформлении церковной утвари. К пятнадцати годам ученик перерос своего наставника, и тот посоветовал таможенному голове отправить сына обучаться мастерству в большой город. Ермил Прокопьевич никак не хотел расставаться с единственным наследником и тянул с решением, надеясь, что тот все же выберет иное занятие. Однако молва о способностях юноши быстро разошлась по всем Колмогорам. В один из дней двинской воевода вызвал к себе Пластинина и посоветовал отправить Савву постигать иконопись в Великий Устюг, где настоятелем в одном из храмов служил его родной брат.

Просьбу воеводы Ермил воспринял как приказ, и вскоре Савва оказался в учениках в Михайло-Архангельском монастыре. Минуло несколько лет, и отрок Савва превратился в Савватия Ермиловича — искусного личника. Именно образы и фигуры небожителей получались у Пластинина лучше всего. В двадцать два года он решил было вернуться в родительский дом, однако этому не суждено было сбыться. Моровое поветрие, свирепствовавшее в тот год по всему Подвинью, унесло жизни его отца и всех сестер. Оставаться в Колмогорах Агафья Фроловна не пожелала и перебралась жить к сыну.

Дела у Саввы шли хорошо, и вскоре он прослыл в Великом Устюге одним из лучших иконописцев. Слава о его успехах достигла самой Москвы, и вскоре его вместе с другим мастером, Трофимом Соловьем, стали приглашать в столицу для исполнения царских заказов. Не заставила себя ждать и женитьба. Однако с детьми у Савватия с Параскевой поначалу не заладилось. Один за другим рождались сыновья, но жили недолго и умирали в младенчестве. Позже появились на свет две дочки, а вот с наследником всё не получалось. Лишь когда известному личнику исполнилось тридцать четыре года, родился круглолицый, с карими, как у отца, глазами, Авдей.

Мальчишка, к огорчению родителя, никакого интереса к иконописи не проявлял и рос обычным непоседливым сорванцом. К семи годам мать приметила у сына необычные способности. Заметила Параскева, что сынок ее тянется к иноземцам. Вернее, не к ним самим, а к речи, на которой они говорят. Так и манило мальца к немцам всяким. Соберутся те на Торгу, когда с товаром пожалуют, да по-своему балакают, а мальчишка всё вокруг них вьется, слова чужие заучивает. Придет после домой и там немецким языком говорить пытается: уж больно легко он ему давался.

А еще мать видела, что любит сынишка истории разные и небылицы складные сказывать. К тому же, о чем ни поведает — во всё верилось без труда. Даже байки бабки Агафьи он мог на свой лад переиначить и складывать их, точно песни. И ведь помнил же их все, мог слово в слово спустя долгое время пересказать. Огорчало Параскеву лишь то, что в баснях своих Авдей привирал много. Но выходило это так складно, что и не поймешь, где вымысел, а где правда. «Вырастет, сказителем добрым станет, — посмеивалась бабка Агафья. — Или писарем при воеводе либо при храме будет».

Савватий богатому не по годам воображению сына особого значения не придавал и за излишнюю разговорчивость не ругал. А вот способность мальчишки сочинять басни-складушки он, несомненно, отметил. Однако с выводами спешить не стал.

— Пусть грамоте выучится сначала, а потом уж Бог даст, поймем, что у него в голове делается, — сказал он жене нынешней весной. — Так что сходи к отцу Андриану и попроси его взять мальца на обучение.

Жили они все эти годы рядом с Михайло-Архангельским монастырем в небольшой деревеньке с необычным названием Деревенька. Там Савватий обзавелся скромным жильем, когда еще постигал науку у монастырских иконописцев. А когда женился, то стали жить там вместе с Параскевой. Спустя какое-то время они перебрались в Леонтьевский конец и обосновались в довольно просторном доме напротив Соборного дворища. Его бывшие хозяева сошли в сибирские земли, уступив двор иконописцу за небольшую плату.

Авдей вышел на улицу. Глядя на обилие выпавшего за ночь снега, подумал, что бабке сегодня долго придется чистить дорожки во дворе. Агафья в свои годы была еще довольно крепка здоровьем и бралась за любую, порой тяжелую работу. Она и воды в баню из колодца наносит, и со скотом обрядится, если у невестки другие дела обнаружатся, да и дров поколоть ей никогда в тягость не было. А уж от снега двор вычистить — то было ее любимым занятием.

«Снега много намело, бабке будет тяжело!» — родилась в его голове складушка. Авдей, пытаясь сочинить что-то еще, не спеша направился к калитке. В этот момент в курятнике заголосил любимец бабки Агафьи. Да так громко, что мальчишка от неожиданности вздрогнул и выронил из рук мешок с харчами. Он поддел его ногой и потянулся, чтобы ухватить, но поскользнулся и, не удержавшись, упал навзничь.

— Ну, паразит! — поднимаясь на ноги, выругался мальчишка. — Ничего, скоро тебя в суп тятя пристроит.

При падении у него из-за пазухи выпал крестик и привязанная на другом шнурке небольшая костяная фигурка медведя. Авдей сунул крестик за воротник. За ним же последовал и оберег, который накануне надел ему на шею отец.

— Этого костяного мишку-оберег из рыбьего зуба сделал двинской мастер для моего отца и твоего деда Ермила Прокопьевича. По старому поморскому поверью, такой оберег охранял владельца от невзгод и болезней. Отец вручил его мне, когда я уезжал из Колмогор в Великий Устюг. Теперь ты идешь учиться, и пусть поможет тебе в том Бог, а оберег бережет от жизненных напастей.

Оказавшись на улице, Авдей посмотрел на проступающие из темноты соборные церкви и направился к приятелю, с которым накануне договорился вместе идти на занятия. Проходя мимо строящегося Успенского храма, он остановился. Повсюду лежали сложенные в кучи камни, песок, бревна и другие нужные для стройки припасы. В свете догоравшего на площади перед детинцем костра каменная церковь без куполов выглядела довольно устрашающе. «Будто всадник без головы», — подумал Авдей и прибавил шагу.

У Владычного двора он свернул со Вздыхальни на Архангельскую улицу. Последний год Авдей ходил здесь часто и хорошо знал каждое место. Первый участок по правую руку не был застроен. Сразу за ним двор пустовал, а его хозяин, как выражалась бабка Агафья, сошел безвестно. Следом за пустырем и располагалось жильё приятеля. Дойдя до него, Авдей остановился. От калитки в сторону Архангельских ворот посада вели чьи-то следы. Судя по их размеру, он сообразил, что из дому вышел взрослый человек. «Видно, Иван Ефимьевич уже на службу ушел», — решил Пластинин и толкнул калитку.

***

В последний день осени Гришка ждал завтрашнего утра с нетерпением и огорчением одновременно. Радостно было от того, что наконец-то наступил Наумов день, с которого начнется его учение. Уж очень хотел мальчишка грамоту освоить и, как отец, высокого чина достичь. Чтобы никто на смех не подымал, если он с рыбалки без улова вернется или в лапту проиграет. Несколько омрачало настроение то обстоятельство, что к отцу Андриану он пойдет уже не сыном земского старосты. Еще утром был им, а теперь — нет. Два года ходил он по Леонтьевскому концу, гордясь положением отца. Два лета завидовала ему посадская ребятня. Никто из сверстников, зная о высокой должности Ивана Ефимьевича, не решался не то чтобы обидеть, но даже худым словом назвать. На Сухоне рыбные места Гришки никто не смел занимать. Мальчишка искренне сожалел, что нового голову выбрали именно сейчас, перед самым началом занятий. Расстраивало его, что в первый декабрьский день предстанет он перед другими учениками просто отроком Ивана с Архангельской улицы, а не сыном главы земской избы.

У самого Ивана Ефимьевича сегодня были именины, а завтра ему исполнялось сорок два года. Накануне закончился срок его службы, и, в отличие от младшего сына, он вздохнул с огромным облегчением, когда в полдень передал полномочия преемнику. Не сказать, что работа была ему не по душе или давалась тяжело. Забот и хлопот хватало, но дело заключалось в другом. Времени на любимое занятие, приносящее основной доход, в эти годы совсем не оставалось. И если бы не помощь предприимчивой матери Марии Гавриловны да трудолюбие жены Федосьи, вряд ли Ивану удалось бы поддерживать свое ремесло на должном уровне.

В десять лет Иван остался без отца. Ефим Тихонович в последние годы плотничал — строил дощаники и каюки по заказам местных купцов. Был он человеком физически крепким, что не раз выручало его в жизни и помогало в труде. Однако в один из дней он вместе с другими плотниками вытаскивал новую лодку на крутой берег. По какой-то причине та неожиданно сорвалась, и Ефим, пытаясь ее удержать, оказался на пути тяжелого судна. Карбас он удержал, но когда подоспели товарищи, замертво рухнул на землю. Было ему на тот момент всего тридцать пять лет.

Тем же летом Мария Гавриловна отдала сына в ученики устюжскому кожевнику. Ремеслу Иван обучался споро, выказывая в деле завидные способности. Когда ему исполнилось двадцать лет, он стал самостоятельно заниматься выделкой кож и шитьем обуви. Через год Иван Ефимьевич женился на дочери кузнеца, и вскоре у них родились близняшки. Дела у него шли неплохо: к тридцати годам Иван, помимо кожевенной мастерской, имел свое место в торговых рядах, где жена с матерью продавали сшитую им обувь.

Однако вскоре от неведомой хвори умерли и дочери, и жена. Горевал Иван недолго. Жизнь шла своим чередом, и вскоре кожевенных дел мастер женился во второй раз. Федосья была на пятнадцать лет моложе мужа. Через год у них родился первенец, умерший в младенчестве, а следом на свет появился Григорий. Больше детей у них до нынешнего времени не было, хотя два месяца назад Федосья поведала, что в скором времени в доме должен появиться еще один ребенок.

К сорока годам в хозяйстве Ивана Ларионова было уже несколько просторных дворов, где трудились кожевники, сапожники и поршевники. Обувь изготавливали как по заказам монастырей, так и для продажи на городском рынке. На Торгу у Ларионова имелась собственная лавка, в которой торговала Федосья. Тут же, на Богословской площади, находилась ремонтная мастерская, где чинили обувь посадских людей.

Рос достаток Ивана Ефимьевича, а вместе с ним креп и его вес в миру. Мало кто в округе не знал теперь о знатном мастере. Когда два года назад выбирали нового земского старосту, за Ларионова проголосовало большинство городских и волостных тяглых людей. Миновали выборные годы, и сложил он на всеобщем сходе с себя полномочия, радуясь, что теперь ничто не будет отвлекать его от привычного ремесла.

Так уж совпало, что завтра не только у Ивана Ефимьевича начинался первый после двухлетней службы трудовой день, но и сын Григорий должен был впервые пойти на учение. Вечером, вернувшись со схода, отец усадил всю семью за стол, желая обсудить дальнейшие планы.

— Ты чего такой смурной? — спросил он сына.

Григорий поднял голову, взглянул на отца, потом поочередно посмотрел на мать и бабку.

— То он по твоему прежнему чину тоскует, — усмехнулась бабка Марья. — Слава Богу, освободился от того ярма. Теперь хоть делами займешься, а то всё на нас с Федосьей переложил, нечто мы мужики какие.

— Мать, ты чего такое говоришь? Какое ярмо! Дело-то нужное, коли люди выбрали.

— Нужное… А кожи выделывать и торговать — нет? Людей сколько понабрал, а сам в старосты подался, — ворчала Марья Гавриловна. — Ну, да теперь пусть другой в заботах мается. Кого хоть вместо тебя нынче избрали?

— Купца Гавзова. Леонтия Яковлевича, у которого на Троицкой площади двор.

— Так его сынок с нашим у отца Андриана будет учиться. Купеческий-то отрок уж год отходил, — проговорила Федосья.

— Ладно с тем. Мое время прошло, теперь пусть он подати с людей собирает да порядок стережёт, — заключил старший Ларионов.

— Теперь все ребята меня дразнить будут каким-нибудь прозвищем, — проговорил мальчишка, едва сдерживая слезы.

— Эко он чего испугался! — улыбнулся отец. — Вот, надень.

Иван Ефимьевич протянул сыну тесемку, на которой висела маленькая костяная рыбка.

— Это что? — буркнул Гришка.

— Надень, надень, а я тебе про то расскажу и прозвище твое назову. Вот и поведаешь завтра на занятиях своих, чей ты потомок. Пусть тогда так ребятня тебя и зовет, коли уж нужно. И им хорошо, и тебе не обидно. Ты же говорил, что отец Андриан хотел, чтобы его ученики историю своей семьи знали?

— Хотел, — осторожно проговорил Григорий. — Матушка летом сказывала, когда я поправился…

— Иван, про именины свои совсем забыл! — перебила его Мария Гавриловна. — Поздравления прими. Я пирогов со стерлядкой напекла. Пива пригуби. А про родню свою завтра с утра бы всё и рассказал. А то забудет Гришка до завтра-то, а отец Андриан его за то на горох поставит.

— И правда, Ваня, — поддержала Федосья свекровь. — Я ему уже кое-чего говорила, когда летом к отцу Андриану ходила, и что знала, то рассказала.

— Рассказала, — пробурчал Гришка, разглядывая пожелтевшую от времени гладкую костяшку. — Про свою родню сказывала, а про деда и его деда ничего не говорила.

Иван Ефимьевич строго посмотрел на сына. Любил он Гришку и переживал за него. Не дай Бог, что с ним случится. Помнил о детях, которых похоронил, но и излишне баловать единственного отрока не хотел.