Возвращение

Возвращение

Николай Омелин

© Николай Омелин, 2026

ISBN 978-5-0070-2120-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Иллюстрации автора

От автора: Любое сходство с реальными людьми, названиями и событиями является случайным.

Глава первая

7160 лето от сотворения мира/1652 год от Рождества Христова/

Июньское1 солнце, спрятавшись накануне за горизонтом, пребывало там недолго. Утренняя заря быстро расплылась по небу пурпурно-малиновым цветом. Спустя какое-то время из-за чернолесья солнце показалось снова, раскрасив яркими красками всю округу бывшего Черного Прилука. Светило на мгновение задержалось меж деревянных церквей Спасского девичьего монастыря, проникая лучами во все его уголки. Наконец, заключив в свои объятия прохудившиеся от времени и давно не знавшие ремонта крепостные стены Большого Острога, оно продолжило свой дневной путь.

Солнечный свет просочился сквозь Спасские ворота, перевалил через городскую ограду и устремился во все концы Великого Устюга. Редкие прохожие, что оказались в этот час на улице Гулыни Спасской, невольно щурились от его ярких лучей и прикрывали глаза руками. А рассвет тем временем добрался до южной стены, спустился к Сухоне и расплылся искрящимися бликами по речной глади. Достигнув противоположного берега, новый день поприветствовал Дымковскую слободу и, скользнув по покрытым осиновым лемехом куполам тамошнего храма, он устремился дальше.

Город стал просыпаться. Над хозяйскими дворами потянулись из волоковых труб и окон клубы сизого дыма. Со стороны Пёсьей слободы подул легкий ветерок, разнося его запах по всему Устюжскому посаду. У крепостных ворот, что вели из Острога в Городище, глухо брякнул засов. Натужно заскрипели петли открываемых дубовых полотен, и не прошло минуты, как загрохотал подъемный механизм разводного деревянного моста, соединяя меж собой бывшую крепость с посадом.

И тут же заголосил где-то у Городища заждавшийся восхода солнца петух. Со стороны Устюжского детинца ему тут же отозвался другой. Едва смолкнув, он прокукарекал снова, пробуждая ото сна Леонтьевский конец сонного городка. В устье Юга дали знать о себе вездесущие чайки, огласив пронзительным криком приход дня летнего солнцестояния. Оставив белесые следы своего ночного пребывания на прибрежных камнях и лодках, птицы взмыли над Сухоной и заголосили, перебивая друг друга, словно соревнуясь, кто громче крикнет.

Нынче диакон Андриан проснулся раньше обычного. Дел и забот предстояло немало, и ждать, покуда солнце покажется над крепостными стенами, священнослужитель не стал. Лишь только первые робкие лучи проникли в избу сквозь узкие оконца, клирик уже был на ногах. Первым делом он вышел на подворье, где с наступлением погожих дней у него под навесом висел рукомойник. Прохладная колодезная водица вмиг прогнала остатки сна, и Андриан воротился в избу в бодром расположении духа. Он затопил печь, а когда огонь загудел и набрал силу, привычно орудуя ухватом, поставил в самый жар два горшка. В первом томилась пшенная каша, приправленная молодой снытью и запасенными впрок солеными пестами — полевым хвощом, а в другом настаивались залитые водой сушеные грибы, собранные еще прошлым летом в густых монастырских лесах.

Конечно, в иное время в горшках вместо лесных даров могла бы томиться любимая диаконом сочная баранина али свежая рыба. Но Пятидесятница нынче пришлась на самую середину мая, и начавшийся спустя неделю Апостольский пост был теперь в самом разгаре. До сытного мясоеда оставалось еще долго, посему о баранине Андриан и не помышлял. А до выходных, когда по уставу разрешалось вкушать рыбу, нужно было терпеть еще два дня. Вот и трапезничал клирик, как и подобает истинному христианину, постными яствами.

Справив дела у печи, Андриан глянул на взошедшее в квашне тесто и принялся собирать на стол. Увесистый кувшин с пенистым квасом, тяжелая коврига испеченного накануне ржаного хлеба да горшок с остатками вечерней овсянки перекочевали из прохладной клети на выскобленную добела липовую столешницу.

Только тогда он подошел к спавшей на лавке супруге и тихо, по имени, её окликнул. Когда Пелагея пробудилась, Андриан обратился к иконам в красном углу и вполголоса прочитал утреннюю молитву, испрашивая благословения Отца Небесного на грядущий день. Он истово осенил себя двуперстным знамением, благословил нехитрую еду и присел на лавку, ожидая, покуда Пелагея умоется и оправится после сна.

С дочерью Петра Сухова, пономаря Ильинской церкви, Андриан познакомился задолго до своего рукоположения. Прожили они в согласии без малого двадцать лет. За это долгое время трое их ребятишек отошли к Богу еще в младенчестве. Старшей же дочери Фёкле минувшей осенью исполнилось пятнадцать лет, а сыну Никитке аккурат сегодня пошел седьмой годок. Фёклу нынешним летом выдали замуж за сына диакона, и в доме их осталось только трое.

Детей Андриан любил и втайне завидовал тем хозяевам, у кого в избах с утра до ночи не смолкал звонкий ребячий гомон. Дочку, пока росла, он баловал заморскими гостинцами, а теперь и вовсе в Никитке души не чаял. Дочь нравом пошла в мать — была тиха, рассудительна и неразговорчива, а сыну одному в четырех стенах всегда было скучно. Оттого их двор зачастую был полон соседской детворы, а в свободный час Андриан и сам не без удовольствия тешился с ними, забывая о годах и сане.

Прихожане давно приметили за ним не столько одно лишь желание, сколько истинный дар и умение ладить с детьми. К тому же священнослужитель слыл среди посадского люда человеком книжным, глубоко образованным и до конца преданным святой вере. И в том, что он вот уже который год кряду учил устюжских недорослей грамоте, никто не находил ничего удивительного.

Андриан Цеица, сын Матвеев, пришел в этот мир сорок лет назад в Великом Новгороде. Он рано лишился материнской ласки и воспитывался отцом бок о бок с двумя младшими сестрами. Худощавый, болезненный в детстве мальчик с годами чудесным образом превратился в статного, широкоплечего мужчину. Рыжая окладистая борода и копна огненных волос, по его собственному разумению, не слишком приличествовали клирику. В народе ведь не зря испокон веков говорили: «Рыжий да красный — человек опасный». Андриан всерьез опасался, что столь приметная внешность станет помехой его служению и продвижению по церковным чинам. Однако позднее встреча с рыжебородым митрополитом Ростовским и Ярославским, посетившим Устюг, заставила его иначе взглянуть на себя и свой облик.

Отец Андриана, поп Матвей, исправно нес службу в Новгороде при Софийском соборе. Сам он был родом из Великого Устюга, из потомственной семьи священнослужителей. По достижении двадцати лет, не без тайного заступничества своего отца — настоятеля Покровской церкви протопопа Ивана, — Матвей был направлен на службу в вольный Новгород. Почему дед так распорядился судьбой младшего сына, Андриан не знал. Двое других сыновей протопопа Ивана остались подле родителя в Устюге, но оба в одночасье преставились от лютой мори в то самое лето, когда Андриан еще и на свет не народился. Самого же Андриана в восьмилетнем возрасте вместе с сестрами забрал к себе дед Иван — случилось это после того, как отец канул в холодных водах Волхова.

Великий мост, соединявший новгородские берега, еще с первыми морозами закрыли на починку, надеясь к вешнему теплу завершить все работы. Всё это время горожане Торговой и Софийской сторон ходили друг к другу напрямки по льду. Посреди зимы грянула нежданная затяжная оттепель. Лед на реке вмиг потемнел, напитался влагой, а кое-где и вовсе разверзлись черные проталины. В одну из таких полыней и угодил Матвей поздним вечером, возвращаясь со службы домой.

К тому времени протопопу Ивану шел уже девятый десяток, и прихожане взирали на него как на святого праведника. Здоровьем его Господь не обидел: несмотря на великий возраст, старец по-прежнему твердым шагом выходил на службу в Покровскую церковь устюжского Городища. Зычный, громоподобный голос протопопа был слышен далеко за пределами ограды, а рука при благословении не знала дрожи, посему о ином настоятеле люди и помыслить не смели.

Фамилию свою редкую семейство унаследовало от далекого пращура. Тот три столетия назад жил в Великом Новгороде, слыл искусным водоглядом и носил прозвище Цеица. На старый новгородский лад слово сие означало «чайка». У птицы этой глаз востер, она всё в речной глубине приметит — оттого и мастера нарекли так же.

Несколько лет назад Андриан Цеица был принят в состав причта Михайло-Архангельского монастыря для службы в Воскресенской церкви и пробыл там до прошлого года. Храм находился за пределами монастырских стен и имел обычную для того времени печальную историю: древнее деревянное строение от времени подгнило, венцы посерели, а само здание опасно покосилось. Средств на починку у бедных прихожан не водилось. Посему устюжские земские судьи и старосты вместе со всеми посадскими людьми порешили отдать церковь под начало Михайло-Архангельской обители. Минуло долгих два десятка лет, прежде чем она была заново отстроена и освящена. Андриану в тот год исполнилось одиннадцать лет. Именно в ней позднее и началось его истинное служение Богу.

К духовному поприщу его готовил дед — протопоп Иван. Он был стариком грамотным и преданным своему делу. Ему шел уже девятый десяток, но здравому уму и твердой памяти настоятеля Покровской церкви могло позавидовать большинство устюжан, кои были вдвое младше его. Здесь, на землях бывшего Покровского монастыря, он бессменно служил с тех самых пор, как судьба привела его в Великий Устюг. Несколько лет трудился простым послушником, постигая грамоту у тамошних насельников. Вскоре обитель упразднили, а Иван, приняв таинство посвящения, остался служить иереем при единственной там Покровской церкви.

Письму и чтению он обучил Андриана на редкость быстро — лежала у внука душа к книжному делу. В помощь ученику у священника имелось великое множество старинных книг и рукописных грамот, что не только расширяло житейский кругозор мальчика, но и споро приобщало его к строгому богослужебному обиходу. Славянские буквицы, титлы и сложные речения давались ему без видимого труда.

Первым делом дед торжественно вручил внуку Азбуку, по которой Андриан прилежно зазубривал названия букв: «аз», «буки», «веди». Когда буквы наконец послушно сложились в слоги, пришел черед Часослова. Его мальчик выучил почти наизусть, денно и нощно повторяя за дедом тягучие тексты дневных молитв. Вершиной же учения стала Псалтырь. Тяжелая книга в массивном кожаном переплете с тускло блестевшими медными застежками и пугала, и восхищала Андриана. По ней он не только постигал тонкости церковного чтения, но и делал первые шаги в письме, старательно выводя ровные ряды букв.

Вместо дорогой привозной бумаги дед поначалу давал ему церу — небольшую липовую дощечку с невысокими бортами, залитую ровным слоем темного воска. В руках Андриана неизменно было писало, выточенное из стали или крепкой кости: острым концом он с замиранием сердца процарапывал на воске свои первые буквы, а другой стороной — плоской лопаточкой — тут же бережно заглаживал неровные штрихи и ошибки, возвращая дощечке первозданную гладкость. Лишь когда рука мальчика окрепла и стала уверенно выводить слова, дед позволил ему прикоснуться к заморским листам.

От избытка усердия Андриан однажды исписал затейливой вязью все стены дедовского амбара, изведя на это дело весь уголь, припасенный для кузнечных и медицинских надобностей. За прилежание дед выдал внуку новое стальное писало, а за порчу угля — наградил по мягкому месту березовой вицей. Вдобавок в единственный свой выходной Андриану пришлось до седьмого пота отмывать бревенчатые стены от въедливой сажи.

Уже через полгода отрок читал бегло, почти не дробя слова на слоги, а писал столь чисто и ладно, что за помощью к нему стали обращаться соседи — кому прошение составить, а кому челобитную. Куда труднее давался счет. Сама эта наука — цифирь — не вызывала у мальчишки ни малейшего интереса. Здесь деду в помощь приходили и сушеный горох, на коем ленивый ученик поначалу частенько простаивал на коленях в углу, и розги, коими за отлынивание от занятий старик не чурался «награждать» внука для острастки. К исходу первой зимы отношение к арифметике у Андриана всё же выправилось, и он смог больше времени уделять тому, что любил по-настоящему: молитвенным правилам, церковному пению и познанию тонкостей службы.

Жили они на Посаде, в достатке. Двор в десять сажен шириной был обнесен крепким сосновым тыном и располагался на самом перекрестье улиц Гулыни Спасской и Вздыхальни. Когда Андриан впервые услышал это необычное название, он тут же пристал к деду с расспросами. Тот не без удовольствия пояснил, что высокий угор, по которому бежит Вздыхальня, больно похож на киевскую гору, где некогда останавливался на роздых святой апостол Андрей Первозванный. Немного подумав, дед добавил, что именно там апостол водрузил крест, а гору ту с тех пор величают Вздыхальницей. Вот в память о том святом месте предки и нарекли одну из главных улиц Устюга Вздыхальней.

Насчет Гулыни Спасской у деда было несколько объяснений, но больше ему нравилась история, по которой улица эта была проложена по участку поля, на котором не было никакой растительности. Такую местность издавна звали Гулыней. Со Спасской было всё просто. В городе была еще одна улица с таким названием, а потому, чтобы не было путаницы, к названию второй добавили название монастыря, который она связывала с устюжским торгом и Городищем.

Иван Цеица умер, успев преподать внуку науки, что знал и умел применять сам. Кроме основных дисциплин, обучил основам землемерия и истории. Заставил выучить греческий и латынь, которые он и сам прекрасно знал. На том Андриан не остановился и уже без помощи деда освоил английский: с иностранцами Устюг торговал давно, и толмачей-переводчиков, которые охотно обучали горожан заморским языкам, в городе было немало. К тому времени Андриан уже частенько самостоятельно посещал богослужения в Покровской церкви и по городским меркам слыл юношей образованным и истинно верующим.

Дом Ивана Цеицы был хотя и старый, но в хорошем состоянии. Сестры Андриана вышли замуж и покинули его. Вот и остался он в нем жить только со своей семьей. Дедовская наука не прошла даром, и, встав на богоугодный путь, он и сам стал практиковать учительское ремесло. Сначала просто помогал прихожанам в том или ином учении, но постепенно стал всё больше уделять учительского времени не взрослым, а детям.

Несколько лет назад благодарные прихожане провели в его доме ремонт. Убрали старую, с волоковой трубой печь, а вместо нее сбили из глины новую — с кирпичной трубой, вьюшкой и добротными лежанками для всей семьи. После этого заменили тес на крыше и вставили новые светлые окна. С тех пор Андриан и стал вести обучение детей у себя дома. Благо и комната теплая, отдельная, в нем после ремонта появилась.

В отличие от иных земель, для жителей Новгородской республики родовые фамилии уже в те далекие времена не были редкостью. Многие выходцы с вольной новгородской земли свято хранили свои прозвания и передавали их потомкам как драгоценное наследство. Нынче многие из носителей тех имен проживали в самых разных уголках Русского царства. Вот и в Великом Устюге встретить человека с фамилией было делом привычным: как правило, большинство из них были потомками граждан Господина Великого Новгорода.

По дошедшим до священника семейным преданиям, звали его далекого пращура Фролкой, и во всем Подвинье лучше него ловца речного жемчуга не сыскивалось. Его взял в свою свиту богатый новгородский боярин, собиравшийся в военный поход в Заволочье, когда великий князь московский Василий Дмитриевич посягнул на новгородские вотчины. У того боярина было крепкое желание завладеть в северных краях новыми угодьями, посему и снарядил он в путь целую артель мастеровых людей, поставив во главе собственного сына. Дошли до боярина слухи, что в реках северных жемчуг дивный водится, вот с Фролкой Цеицей, знатоком водных глубин, он и скрепил уговор.

Незадолго до своей кончины дед Иван передал внуку сохранившуюся выписку из старой писцовой книги Нижнетоемской волости. Из этого листка Андриан и узнал, где и при каких горьких обстоятельствах оборвалась земная жизнь предка. «В лето 6907 в реке Нижняя Тойма утонул водогляд Фролка. Добытчик пытался в одиночку поднять со дна речной ямы великую раковину, но зацепился под водой за корягу и не смог выбраться на свет Божий», — гласила скупая запись. Сделана она была на потемневшем от времени, с обтрепанными краями лоскуте пергамена служителем Нижнетоемской церкви Порфиром Оськичем. Откуда у деда взялась сия бесценная бумага, Андриан в тот момент спросить не догадался. Когда же спохватился и надумал разузнать — было уже поздно: деда Ивана не стало.

С его же слов Андриан знал, что сам дед родился в одной из северных деревень, примостившихся на высоком бору у берега Двины-реки, в местечке Борок. Он рано остался сиротой и рос в семье борецкого крестьянина Тимофея по прозвищу Токмак. Когда Ивану исполнилось восемнадцать лет, Тимофей взял его вместе с родным сыном Ермолаем и подался на юг, в поисках казацкой воли на Волге. Но в пути Иван занемог, и Токмак вынужден был оставить его в Великом Устюге при Покровском монастыре. Парень долго болел, но всё же выправился и остался служить в обители.

Сам Тимофей Токмак погиб позднее, во время похода войск царя Ивана на Астрахань. Сын же его Ермолай навсегда связал судьбу с казачьей вольницей, участвовал во многих сечах и прославился в великих сибирских походах. Там же, на берегах Иртыш-реки, он и сложил свою буйную голову. Сказывал дед, что тот самый названый брат его Ермолай, вероятно, и есть знаменитый атаман Ермак Тимофеевич, но была ли то истинная правда или простое созвучие имен — уверенности у старца не имелось.

Умер дед Иван, не дожив до своего девяностолетия всего несколько месяцев. Андриану в ту пору шел пятнадцатый год, и его вместе с сестрами-сиротами забрала под свою опеку одна из верных прихожанок дедовской церкви. Анфиса Марковна была женщиной одинокой и пребывала уже в солидном возрасте. После недолгих раздумий она оставила собственный дом в соседней с Посадом деревушке и перебралась в жилье покойного священника, дабы доглядывать за ребятами. Много разных занятий сменил Андриан, ища свой путь, прежде чем прихожане по совету отца Пелагеи рекомендовали его к церковной службе. К моменту рукоположения в сан диакона ему исполнилось уже тридцать лет.

Андриан в юности слушал дедовы рассказы прилежно, но, хотя и рос человеком любознательным, живого интереса к делам минувших дней поначалу не испытывал. Был ли тот атаман Ермак с его дедом из одной борецкой деревни али нет — в то время это мало его волновало. Несколько лет назад, когда в Устюге оказался проездом настоятель собора из Соли Вычегодской, Андриан вновь услышал имя легендарного казака. Гость сказывал, что в их северных летописях черным по белому записано: Ермак — родом с Борка. Андриан вежливо выслушал батюшку, но и тогда те слова сердца его не задели.

Зато о судьбе собственных предков ему ныне хотелось знать много больше. Волею случая ему довелось прикоснуться к древним летописям, что десятилетиями велись устюжскими писцами при Успенском соборе. Во время пожара книги, наряду с иными историческими грамотами и церковными ценностями, были чудом спасены из пламени. На время возведения нового соборного здания их укрыли в крепких стенах Михайло-Архангельского монастыря, а после постройки каменной церкви Вознесения на Торгу почти все свитки перенесли в её надежные подклеты. В том-то храме Андриан и нес службу с нынешней весны, перейдя туда с Воскресенской церкви после очередного пожара в монастыре. Деревянные строения в Устюге горели часто: то молния разверзнет небо и ударит в сухой сруб, то свечу прихожанин оставит без присмотра, а то поспособствует беде прохудившаяся али перетопленная в лютый мороз печь.

Вот и Михайло-Архангельский монастырь в прошлом году беда не обошла стороной. Пожар занялся ранним апрельским утром, когда Андриан как раз спешил к заутрене в свою Воскресенскую церковь. Он в числе первых бросился на помощь насельникам и мирянам, на себе вынося из огня монастырское добро. Огонь бушевал такой силы, что носимые ветром раскаленные искры приходилось тушить в соседнем Спасском девичьем монастыре. Со слов игуменьи, старицам лишь чудом удалось отстоять занявшуюся было пламенем холодную церковь Преображения Господня. Михайло-Архангельская же обитель выгорела почти дотла. В пепел превратилось всё, что веками копилось внутри крепостных стен. Сгинули в огне холодный и теплый храмы. Не осталось и следа от часовни и высокой колокольни; висевшие на ней железные часы с боем, гордость города, превратились в бесформенные куски расплавленного металла. Не пощадило пламя и келейный корпус. Пострадал даже крепкий тын и перекинутый через Криночный ручей мост, что вел от монастырских врат к самому Посаду. Уцелели лишь несколько хозяйственных служб, да и в тех без доброй починки находиться было опасно.

После опустошительного пожара его настоятелем были внесены перемены в содержание церковного хозяйства. Иноки-насельники и простые трудники разошлись по окрестным обителям и сельским приходам. Диакон Андриан тоже вынужден был покинуть насиженное место в Воскресенском храме, который принадлежал монастырю и отправиться служить в церковь Иоанна Устюжского, что испокон веков стояла в древнем детинце. Однако пробыл он на Соборном дворище, как нынче горожане величали устюжский кремль, недолго.

Когда сейгот преставился прежний настоятель храма Вознесения, что на самом Торгу стоит, священник Воскресенской церкви отец Иоанн был определен на его место. Своего же верного помощника по прежнему причту, диакона Андриана, он забрал с собой из Устюжского кремля. Здешний храм с высокой колокольней хотя и числился пока «холодным», но для летней службы был пригоден. Прочные стены и сухое внутреннее убранство церкви идеально подходили для того, дабы уберечь в целости церковные реликвии. Посему храм Вознесения и выбрали для хранения устюжских документов и святынь, включая те немногие свитки, что удалось вырвать из пламени в Михайло-Архангельском монастыре. Андриан и прежде слыхивал о старинных грамотах, что веками копились в церковных сундуках, но как только стал нести здесь службу, не удержался и принялся с усердием изучать их в кладовых. Оттого и являться в храм он стал задолго до рассвета, а уходил частенько последним, когда сумерки уже плотно опускались на город.

Спустя несколько дней после перехода в Вознесенскую церковь, на шумной городской улице Андриана окликнул крестьянин. Клирик не сразу признал в нем того самого мужика, с которым они плечом к плечу стояли в густом дыму во время монастырского пожара. Оказалось, что крестьянин тот живет на самом краю Немецкой слободы и проезжал мимо обители, когда огонь уже лизал монастырские стены. Услышав истошные крики, он бросил поводья и, не жалея себя, кинулся выносить добро из полыхающих келий.

Немногое тогда удалось отстоять у огненной стихии. В основном спасали намоленные иконы в тяжелых окладах да книги. Где именно в том дымном аду тот мужик прихватил маленькую деревянную шкатулку, он и сам не ведал — хватал в беспамятстве всё, что под руку подвернулось, и складывал в телегу. Почти всё спасенное он в тот же день сдал монастырскому эконому, но малый ящичек затерялся в соломе на дне повозки. На другой день телега та сломалась, и крестьянин бросил её во дворе, пересев на иную. Лишь вечор, когда пришло время чинить старую ось, он и наткнулся на ту коробку. Почуяв нутром, что вещь монастырская, он поехал искать эконома, но встретил Андриана. Прознав, что диакон ныне служит в храме, где хранятся монастырские ценности, мужик с облегчением отдал находку ему.

Внутри шкатулки обнаружились четыре небольших камня, величиною с доброе куриное яйцо. В центре каждого было искусно проделано круглое отверстие, и связаны они были между собой тонким, почерневшим от времени кожаным шнурком. Любой устюжанин с первого взгляда признал бы в них оберег, известный в народе под именем «куриный бог». Однако красота и диковинный вид камней разительно отличали их от простой речной гальки. Один камень отливал сочным оранжевым цветом и был чист да прозрачен, точно застывший мед. Другой, густого золотистого цвета, напоминал идеально выглаженный, массивный золотой слиток. Третий оберег цветом походил на бледную траву али на холодную, застывшую зеленоватую воду. Последний же, четвертый камень, показался священнослужителю самым красивым. Своим глубоким бирюзовым окрасом с причудливым узором из белесых полос и разводов он напоминал те заморские ларцы, что Андриан однажды видел в богатом доме одного из именитых устюжских купцов-гостей.