Возвращение

— А и в самом деле, Федосья, налей-ка нам по случаю именин пива, — проговорил Иван Ефимьевич, едва сдержавшись, чтобы не дать сыну затрещину.

— Ну вот и слава Богу, — отозвалась Марья Гавриловна. — А то завтра уйдешь с ранья к своим скорыжникам, так опять неделю впроголодь будешь.

Иван осушил кружку, вытер рукавом рот и откинулся на спинку стула.

— Ну что? Будешь слушать али как? — спросил он, подмигнув Гришке.

— Буду, — тотчас ответил тот и уставился на отца.

— Тогда слушай и не перебивай. Коли что захочешь спросить, спросишь, когда договорю. Много лет назад жил в славном Великом Новгороде боярин по фамилии Петембуровец. Пошли новгородцы на Двину земли свои от московского князя отбивать. Путь их лежал через наш город. Встал на их пути Устюг. Воевали новгородцы с устюжанами, после чего ушли дальше. Был у того боярина сын, звали его Савва. Отправился он со своим товарищем Борисом осваивать на Двине новые пределы. И основали они на тамошней реке погост. Дети их жили в Новгороде, пока московский князь не подчинил город себе. Петембуровца он вместе с семьей отправил в Колмогоры, что на Двине-реке стоят. Звали того человека Дмитрий. Был у него сын Михаил, который вскоре перебрался обратно в Новгород. У Михаила же родился Ларион. Его царь Иван Четвертый по доносу обвинил в измене и казнил. Это был мой прадед.

— Прадед? — не утерпел Гришка.

Отец укоризненно покачал головой и продолжил:

— Прадед — это отец моего деда. Или, по-твоему если считать, дед твоего деда Ефима Тихоновича, моего родителя.

— А-а, — протянул сын, всё еще путаясь в родстве.

— Ну вот, сбил меня. Говорил же: не перебивай, после спросишь.

— Царь казнил твоего прадеда Лариона Михайловича, — пояснил Гришка, желая показать, что всё запомнил.

— Какого Михайловича? — не сразу понял отец.

— Ну, ты, Ваня, туго соображаешь, — вмешалась Марья Гавриловна. — Коли у Лариона отца Михаилом звали, так кто он, если не Михайлов сын?

— А, ну да. Так вот… Казнили Лариона и фамилии его боярской, Петембуровец, лишили. И земли, что у него были, в казну изъяли. Потомков же его стали звать Ларионовыми детьми. Потому сын его, Тихон Ларионов сын, носить стал прозвание Ларионов. От греха подальше он в тот же год, когда казнили отца, перебрался в Устюг. Здесь плотничал, а вскоре подался в Сибирь. Там он служил под началом знатного двинского атамана Ермака Тимофеевича. Его приметил один из купцов Строгановых и после смерти атамана направил своим наместником по торговым делам обратно в Устюг. Тут Тихон Ларионович, дед мой, занимался продажей соли, что варили Строгановы. Здесь у него родился мой отец, твой дед Ефимий Тихонович. Когда мальцу исполнилось семь лет, Тихон преставился. Ефимий подрос и в поисках лучшей доли тоже ушел в Сибирь. Пробыл он там десять лет и в возрасте двадцати пяти вернулся в Устюг. Здесь женился на твоей бабушке Марии, — Иван взглянул на мать. — И вскоре родился я. Отца не стало, когда мне шел десятый год. Ну, а об остальном ты слышал много раз.

— А что случилось с моим дедом? — спросил Григорий.

— Погиб он. Карбасом придавило дедку твоего. Лез куда не нужно, — вступила в разговор бабка.

— А-а… Понятно. А что за рыбку ты мне дал?

— Вещица эта досталась нам от Петембуровца, что в Новгороде жил. А ему — от пращура, которого звали Савва. Был он ратником отважным. Оберег спасал его в сечах с ворогами, охранял в лесу от дикого зверя и злых хворей. С тех пор эту костяшку носили все его потомки. Дед рассказывал мне, что рыбок на тесемке было две. Вторую Савва, сын Петембуровца, отдал своему брату, а другую оставил себе. Она-то и сохранилась. Только ты ее напоказ не выставляй и часто не носи, чтобы не потерять, — пояснил Иван Ефимьевич.

— Завтра надену? — Гришка вопросительно посмотрел на отца.

— Надень, чего не надеть.

После этих слов в избе наступила тишина, которую прервал грохот упавшего за печью ухвата.

— Ах, ты паразит! — воскликнула бабка и, схватив тряпку, поспешила к показавшемуся из запечья коту.

— Вот такая у тебя родня по отцу, — проговорила Федосья. — А про моих ты и сам ведаешь. Если отец Андриан спросит, скажешь то, что сейчас слышал. Про моих-то особо и рассказывать нечего — все устюжские. Кто-то из них от новгородцев в те далекие времена, когда Устюг разорили, и пострадал.

— Тятя, а про того Савву, от которого оберег достался, ты что еще знаешь? — спросил Гришка.

Отец взглянул на сына, радуясь, что тот не остался равнодушным к памяти предков.

— Всего не знаю, но кое-что поведать могу, — согласился он.

— Ну что? Запомнил? — спросила Гришку бабка, когда рассказ был окончен.

Мальчишка кивнул, потирая сонные глаза.

— Ну все, пора почивать. Завтра вставать рано, — заключил Иван Ефимьевич. — Ложитесь, я лампадку потушу.

Утром следующего дня Гришка уже собирался выходить, как в дверь тихонько постучали.

— Дружок твой, поди, явился, — проговорила бабка Марья, надевая на шею внуку суму со съестным.

— Ну все, я побежал!

Гришка натянул поглубже шапку и выскочил в сени. Нащупав в темноте щеколду, он поднял запор и распахнул тяжелую створку. Бабка оказалась права: на крыльце стоял Авдей Пластинин.

— Здрав будешь, Авдейка!

— И тебе не хворать, — отозвался Пластинин и хлопнул приятеля по плечу. — А я уж грешным делом подумал, что ты всё спишь. Тятя твой еще затемно куда-то поспешил.

Они спустились с крыльца и, разгребая ногами свежий снег, вышли со двора.

— Отец сегодня к скорняцким делам вернулся. Кончилась его служба в земстве. Вон, — Гришка указал на цепочку следов. — Едва затеплилось, так в мастерскую на Немецкой слободе убежал.

— Слышал я про сход. Вчера со Степкой видели, как народ у земской избы собирался. Теперь, кабыть, Леонтия Гавзова избрали, — заметил Авдей.

— Не кабыть, а его и поставили старостой. Сынок его у отца Андриана год как учится. Сегодня встретимся. Поди, нос от нас воротить станет, коли зазнается.

— Не, не станет. Не его же в старосты выбрали, — рассмеялся Авдей. — Я с жидовином этим знаком. Мы у отца Андриана летом виделись. Смешной: сам малый такой, с выпученными глазами. А ты где вчера пропадал? Мы со Степкой к вам заходили, а у дверей батог приставлен был. На Сухону ходили, смотрели, как мужики колотушками налимов бьют. Лед-то чистый, всё видать.

— Матери в лавке помогал.

— А-а…

Они дошли до Вздыхальни и свернули за угол. Из Адова переулка выскочила маленькая собачонка и с громким лаем кинулась к ним.

— Ты чего, Веревица, не признала! — выкрикнул Авдей. — Вот дура-собака. Живет тут у Владычного двора и каждого облает, кто мимо идет. Хоть днем, хоть ночью.

Собачка сбавила ход, обнюхала ребят и, завиляв хвостом-крючком, побежала обратно.

— Чего Стёпка про пожар нового сказывал? — поинтересовался Гришка.

— Ничего особо не поведал.

— Жаль Пономаревых. И жаль, что с нами Стёпка учиться не будет. Когда они отбывают?

— Как зимник окрепнет…

— Ну да.

Они дошли до Голой улицы, и Авдей остановился.

— Погоди, снег вытряхну. Пособи-ка.

Пластинин оперся о плечо приятеля и поочередно освободил ноги от набившейся снежной трухи.

— Ты про родню свою ведаешь чего? Успел у своих выпытать? — спросил Авдей, поправляя порты поверх голенищ.

— Ага. Тятя вчера много поведал. Только бы не забыть теперь.

— Коли отец Андриан спрашивать станет, ты первым всё, что помнишь, выкладывай. Меня мать так учила: когда вслух скажешь, крепче запомнится. Я про своих Оськичей ночью проснусь и без запинки доложу. Эх, сейчас бы лето, да за лещами! У меня уды новые есть. Вон там, — Пластинин указал на Команихину башню. — Напротив нее в реке яма глубокая, там старшие ребята рыбу удят. На следующее лето давай там попробуем, а то всё ершей у Пречистенских ворот ловим.

Так, за разговорами, они достигли конца Вздыхальни и свернули к Спасским воротам. Перед калиткой церковнослужителя ребята замерли.

— Видно, мы первые, — проговорил Гришка.

Авдей принялся носком расчищать заметенный вход.

— А мы с тобой во всех делах первыми будем, — многозначительно заметил он.

Пластинин повернул завертку и распахнул воротину.

— Пошли, что ли. У священника, поди, уже давно все на ногах, — добавил Авдей, заметив протоптанную в снегу тропу.

Едва они вошли во двор, как из-за сугроба показался хозяйский пес. Он потянул носом воздух и, не почуяв угрозы, присел посреди дорожки, ведущей к крыльцу.

— Тимоха! А ну-ка брысь в конуру! — раздался из предрассветной тени женский голос. — Не бойтесь, отроки, проходите. Он смирный у нас, старый уже.

Пес неохотно поднялся и скрылся. В этот момент из дома донесся детский плач, и хозяйка отозвалась снова:

— Ребята, снег у порога обметайте да в избу ступайте. В сенях дверь учительской прямо против входной. Там лампада светит, одежду там же и скинете. Фролка проснулся, я к нему поспешу. Отец Андриан вас заждался.

Было слышно, как брякнула щеколда и со скрипом отворилась дверь.

— То матушка Пелагия, жонка отца Андриана, — со знанием дела шепнул Авдей и переступил порог.

Глава третья

7161 лето от сотворения мира/1652 год от Рождества Христова/

Отцу Андриану сегодня приснился странный сон. Как к нему относиться, он не знал, но понимал: что-то сегодня должно случиться. Но что? «Надо будет с Пелагией посоветоваться», — решил он и уже в который раз принялся воскрешать в памяти ночное видение.

Приснилось ему, будто идет он домой, а у ограды встречает незнакомого старца.

— Батюшка, благословите! — произнес тот.

— Бог благословит! — ответил священник и осенил просителя крестным знамением.

Взгляд Андриана невольно скользнул по лицу старца. Глубокие морщины изрезали его лоб и щеки. Глаза, однако, были ясными и проницательными. В них не было ни тени лукавства или суетности, а только спокойная мудрость, накопленная долгими годами.

— Не ждали вы меня, батюшка? — спросил старик.

Голос его, хоть и тихий, звучал ровно и мелодично. Андриан слегка растерялся. Он не мог припомнить, чтобы видел этого человека раньше, но что-то в его облике и манере держаться вызывало необъяснимое чувство узнавания, словно они были знакомы давным-давно.

— Нет, отец, не ждал, — признался Андриан, стараясь скрыть удивление. — Но рад видеть вас у своего порога. Вы, верно, издалека?

— Издалека, батюшка, — кивнул старик. — Из земель двинских. Пришел я к вам с вестью.

Сердце Андриана снова забилось быстрее, но уже не от нетерпения, а от предчувствия чего-то важного. Двинской старец… Неужели это связано с тем, чего он ждал?

— Вестью? — переспросил он, внимательно глядя на незнакомца. — Какой же, отец?

Старик улыбнулся, и морщины вокруг его глаз стали еще глубже, но улыбка эта была светлой и доброй.

— Вестью о том, что пришло время, батюшка. Время открыть то, что было сокрыто.

Он протянул руку, и Андриан увидел на ладони небольшой, туго перевязанный свиток.

— Это вам, батюшка, — сказал старик. — От тех, кто помнит и ценит.

Андриан осторожно принял подношение. Оно было легким, но казалось наполненным неведомым весом.

— Спасибо, отец, — произнес священник, чувствуя, как дрожат пальцы. Он посмотрел на бумажную обертку, потом снова на старца. — Но я не совсем понимаю…

— Понимание придет, батюшка, — мягко ответил двинской гость. — Когда вы откроете этот дар. Он несет в себе не только слова, но и отголоски прошлого, мудрость предков. То, чего вы ждали, и то, что вам необходимо сейчас.

Андриан кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его охватило волнение, смешанное с благоговением. Старец, его речи, таинственная ноша — всё казалось частью древнего, давно забытого обряда.

— Вы пришли издалека, — снова начал Андриан, пытаясь собраться с мыслями. — Неужели путь был долгим?

— Ныне и присно путь долог, когда несешь в сердце мечту, батюшка, — ответил старик.

Его взгляд устремился вдаль, словно он видел не только двор, но и бескрайние просторы Двинских земель.

— Но для меня он был не в тягость. Я знал, что иду к человеку, который сможет принять весть.

— Я… надеюсь, что оправдаю ваши чаяния, — прошептал Андриан, крепче сжимая сверток.

В нем пробуждалось нечто новое, доселе неведомое, но желанное.

— Оправдать ожидания — это одно, батюшка, — сказал старик, и голос его стал настойчивее. — А следовать зову сердца — совсем иное. Сей дар — лишь ключ. Дверь же открывать вам.

Андриан посмотрел на калитку, затем на заветный гостинец в руке. В нем боролись два желания: немедленно вскрыть послание и еще поговорить со старцем, узнать больше о его странствии.

— Может быть, вы войдете, отец? — предложил Андриан. — Отдохнете с дороги. Мы смогли бы побеседовать.

Старец покачал головой.

— Мое время здесь истекло, батюшка. Я доставил весть, и дело моё исполнено. Дальнейшее — в ваших руках. Но помните: прошлое всегда рядом, и оно готово поделиться своей силой.

Он сделал шаг назад, и фигура его начала таять в утренних сумерках. Андриан ощутил легкое разочарование, но вместе с тем и глубокое умиротворение.

— Благодарю вас, отец, — сказал Андриан, склоняя голову. — За весть, за дар.

— Спаси Бог, — ответил старец, и голос его донесся уже откуда-то издалека. — Пусть свет истины осветит ваш путь. Простите меня, батюшка, и благословите.

— Бог тебя простит, Бог благословит, — проговорил Андриан.

Он остался один у своей калитки, сжимая в ладони бесценную ношу. Сердце всё еще колотилось, но теперь это было предвкушение. Он посмотрел на небо, где гасли последние звезды, и понял, что жизнь его вот-вот изменится. Священник развернулся и решительно направился в дом.

Андриан оторвался от воспоминаний, поднялся и прошел вдоль стола, поправляя фитили масляных ламп. По другую сторону столешницы, ерзая на широкой лавке, сидели пятеро ребятишек. Они негромко переговаривались, внимательно наблюдая за учителем. Чаще всего избу во время занятий освещали горящие в светце лучины, но в первый учебный день священник решил воспользоваться светильниками. Свет от них разлился по горнице. Довольный увиденным, Андриан вернулся на место. Встав у края стола, он взглянул на учеников, и шепотки тут же смолкли.

Наступила тишина. Андриан осенил детей крестным знамением и, прикрыв глаза, прошептал краткую молитву. Окончив ее, он произнес:

— Для новых учеников скажу, а и старшим послушать полезно будет. Во время занятия правило блюдите: младшие и старшие пред Богом равны. За притеснения наказывать стану розгами. Садитесь на лавку только на те места, куда я вас сегодня определил. За столом друг дружке не пакостите, руками и ногами не толкайтесь. Ладони держите на столешнице, сложив одну на другую. В церковь ходить надобно не только в воскресный день. Масло в лампах доливать буду сам. Лучины в светцах меняйте заблаговременно. Следите, чтобы в кадках под ними всегда вода была. Огарки в перерывах во двор выносите. Разрешение на то спрашивать не нужно. Старшим за свет и воду на этой седмице назначу… — Андриан обвел взглядом ребят и остановился на рыжеволосом сыне кузнеца. — Вот ты, отрок.

Хотя в избе было не жарко, на белесом лбу у мальчишки выступили капельки пота. «Волнуется, это хорошо. Ответственный отрок. Толк из него выйдет», — подумал учитель и перевел взгляд на сидевшего следом Григория Ларионова.

Сын кожевника и бывшего земского старосты старался сидеть ровно, но Андриану показалось, что тому что-то мешает под рубахой. Однако, несмотря на неудобство, отрок виду не подавал. Он так пристально смотрел на священнослужителя своими раскосыми карими глазами, будто хотел заглянуть попу в самую душу. От этого взгляда у Андриана внутри что-то ёкнуло. Он на мгновение почувствовал себя неуютно, но сдержался. «Характер у парня еще тот. Непросто ему будет в жизни», — промелькнуло в голове у наставника. Вслух же учитель произнес:

— Смотришь ты пытливо. Надеюсь, что и в учении так же будешь усерден. Гляжу, плечами водишь, будто вшей развел.

— Тятя вчера оберегом наградил, велел носить. Всё не могу привыкнуть к костяшке: то ли трет, то ли щекочет, — вскочив с места, проговорил Гришка.

Андриан нахмурил брови и строго взглянул на ученика.

— А тебе не ведано, что отвечать нужно только тогда, когда я спрашиваю? А коли самому надобно молвить, то прежде руку поднять и ждать моего соизволения? Это и уборной касается. Друзья-приятели не упредили? Матушка тебе не наказывала? — учитель испытывающе посмотрел на Гришку.

Ларионов опустился на лавку и тут же вскинул руку кверху.

— Говори, отрок, — произнес наставник.

— Матушка сказывала, да я забыл: голова моя дырявая. Ученики тоже предупреждали, да в памяти не осталось, — неумело соврал Гришка.

Договорив, он покосился на сидящего справа Авдея, что не укрылось от священника. За годы преподавания Андриан научился неплохо разбираться в детях и чуять, когда кто говорит правду, а когда лукавит. Но и обман обману рознь. Одно дело, когда невыученное задание отрок оправдывал мнимым недомоганием, и совсем другое, когда мальчишка вину товарищей берет на себя.

— Что за оберег такой, коли не секрет? — спросил учитель, оставшись довольным ответом Гришки. — Можешь не вставать.

Гришка вытянул из-за пазухи сначала серебряный крестик, а следом костяную рыбку. Крест поцеловал и сунул обратно, а вещицу положил на ладонь и протянул священнику.

— Вот такой. Его мой самый давний предок носил.

— Хорошее дело частицу своего рода при себе иметь, — удовлетворенно заметил отец Андриан и сделал знак, чтобы Гришка спрятал рыбку.

Затем он обвел взглядом остальных ребят и задержался на сидевшем в самом конце стола Калине Третьякове.

— Калинка, помнишь ли молитву, которую перед занятиями читают?

Мальчишка поправил белобрысую челку и согласно кивнул. «Находчив, паршивец, — отметил Андриан поведение ученика. — Руку поднимать не стал, а взглядом сказал всё, что требуется».

— Прочти тогда.

Калина поднялся и, обогнув стол, вышел на середину комнаты. Повернувшись к красному углу, где на божнице стояла небольшая икона с ликом Николая Чудотворца, он нараспев звонким голоском стал читать:

— Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас и благослови! Благодарим Тя, Создателю, яко сподобил еси нас благодати Твоея, во еже внимати учению. Даждь нам, Господи, разум и память добрую, да не ленивы будем в постижении книжной премудрости. Укрепи нас в труде учебном, избави от лености и нерадения, от соблазнов и празднословия. Благослови учителя нашего, да наставляет нас ко благочестию и истинному разумению. Помяни родителей наших, да будет им утешение от наших успехов. Да будем мы полезны Церкви и земле нашей, во славу Твою. Аминь.

Окончив молитву, Калина осенил себя двуперстным знамением, вернулся к своему месту и сел на лавку.

— Сию молитву, отроки, читаете все вместе каждое утро перед занятиями. По приходе рассказываете мне прошлый урок, потом читаете молитву, а уж после усваиваете новый. К завтрашнему дню сие прошение надобно всем выучить назубок. Для этого после дневной трапезы будете вместе с Калиной один час твердить её. Всем ли понятно?

Ребятишки закивали, а круглолицый мальчишка с родимым пятном на щеке вскинул руку.

— Хочешь что-то сказать? Говори. Но сперва назовись, чей будешь, — произнес учитель, рассматривая русоволосого кареглазого ученика.

Мальчишка поднялся и, набрав в грудь воздуха, выпалил что есть мочи:

— Авдей Пластинин, сын Савватия Пластинина!

— Да, да, Савватия. Вспомнил тебя, отрок. Ну, что сказать хотел?

— Хотел сказать: чего ту молитву долго запоминать? Я уже всё перенял. «Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас и благослови! Благодарим Тя, Создателю, яко сподобил еси нас благодати Твоея, во еже внимати учению…» Ну, и дальше мне всё помнится, — проговорил Авдей.

— Да-а, с такой памятью тебе и одной зимы для учения может быть много. Коли лень впереди тебя бежать не станет. Вот, отроки, как следует внимать слову Божьему. Ну, раз так, вместе с Калиной остальных и обучите, — заключил Андриан и подошел к Сёмке Гавзову.

Тот сидел со скучающим видом, безучастно взирая на происходящее в горнице. Прошлой зимой он утреннюю молитву едва одолел. Если бы не положение и щедрые дары Леонтия Яковлевича, наставник давно бы отправил Сёмку коровам хвосты крутить. Священнослужитель вспомнил его старшего брата и вздохнул, сожалея, что младший Гавзов ни в отца, ни в брата, видимо, не уродился.

— Что-то выглядишь ты, Сёма, неважно. Не болеешь? — поинтересовался священник.

Мальчишка поднялся, неловко наступив на ногу Калине, и вытащил из-за пазухи сверток.

— Вот, тятя книжицу привез из самой Москвы. Сказал, что по ней учиться легко и много ума не надо, — произнес Сёмка, развернув тряпицу. — А лицо мятое, потому как спал худо: всё об учебе думал, чтобы не опоздать, да молитвы вспоминал.

— Насчет ума — это ты сам верно прибавил. Не верю, чтобы Леонтий Яковлевич такое сказал. Без усердия и терпения, отрок, Бог знаний не даст. А коли об учении и впрямь думал, то похвально. Если же душой кривишь… Иной раз лучше смолчать, — произнес учитель и вернулся к своему столу.

Он взял в руки такую же книгу и поднял её перед собой.

— Прежние годы я учение вел, на Часослов, Псалтырь да Азбуковник опираясь. Нынешнюю зиму грамоту, помимо тех книг, станете постигать вот по этой книге, что купец Леонтий Яковлевич, дай Бог ему здоровья, мне пожертвовал. А ты, Семён, свою дома держи да ученье моё по ней сверяй. Книжица сия Букварём зовется… Или Азбукой — кому как любо. Составил сию книгу подьячий азбучного дела Василий Фёдорович Бурцов-Протопопов. Дай Бог и ему здравия, коли жив еще, — возвысив голос, произнес Андриан. — Силком заставлять никого не стану. Один раз розгами огрею, а на другой за непослушание или невыученный урок к родителям отправлю. Всем ли понятно?

— Ага, — нарушил тишину лишь негромкий возглас Авдея.

Андриан перелистнул несколько страниц и поднес книгу ближе к глазам:

— Сия зримая малая книжица,

По реченному алфавитица,

Напечатана бысть по царскому велению

Вам, младым детем, к научению.

Ты же, благоумное отроча, сему внимай,

От нижния степени на вышнюю восступай,

И не леностне и не нерадиве учися,

И дидаскала своего всегда блюдися.

Тут он замолчал и посмотрел на Калину.

— Завтра отрок Третьяков прочитает стихословие до самого конца.

От такого доверия глаза мальчишки радостно блеснули, а на щеках вспыхнул предательский румянец. Он едва удержался, чтобы не вскрикнуть, но совладал с собой и лишь отчаянно кивнул.

— После окончания занятий читаете другую молитву, — продолжил Андриан. — Калинка, не забыл её?

— Не забыл, отец Андриан! — вскочив, выпалил тот.

— А ты, Семён?

— Думаю, что нет, — тоже поднявшись, ответил Гавзов.

— Тогда прочти. Можно с места.

Сёмка тяжело вздохнул и насупился.

— Ну, чего молчишь? — спросил наставник.

— Преблагий Господи, низпосли нам благодать Духа Твоего Святаго, дарствующаго и укрепляющаго душевныя наши силы, дабы… — тут он замолк и снова задумался.

— Калинка, пособи, — Андриан перевел взор на Третьякова.

— Внимающе преподаваемому нам учению, возросли мы Тебе, нашему Создателю, во славу, родителям же нашим на утешение, Церкви и отечеству на пользу, — закончил молитву Калина, перекрестился и затих.